Здоровый пофигизм

Это был удар по самолюбию. По сути своей, они и не проигрывали. Просто стюарды, в рот их ебать, решили иначе, и в совершенно крысиной манере вынесли обоим пилотам приговор. Дисквалификация. Само слово отзывалось в голове тупой, короткой болью. Скручивало внутренности в тугой узел от обиды и вызывало желание отпинать ближайший мусорный бак. Из ближайшего у Норриса был только Оскар, в глазах которого читалось, что чувства у них сейчас примерно в одном эквиваленте. Правда вел он себя все же более сдержанно. Ландо бы даже сказал "профессионально". Еще одно слово, от которого ему хотелось блевать. Потому что хоть субтитры на лице напарника и передавали пищащую матерную дорожку, он ума приложить не мог, какого лешего яд и оскорбления в сторону FIA источает лишь он один. Как будто не их обоих сейчас взяли и смачно пнули под зад, как каких-то двух непослушных хулиганистых детей. Еще и нотации выслушивать придется. Оскар вообще любил молчать. По-дебильному так, отстраненно и холодно уходил в себя, когда злился или думал о чем-то своем. Не делился, не ныл, душу лишний раз себе и другим не терзал. Наверное, это просто всегда было в его флегматичном характере, но безбашенного Норриса с сердцем нараспашку это из раза в раз вводило в замешательство. Почему именно в такой момент? По его сугубо личному и очень правильному мнению лучшим способом справиться со стрессом являлось выпустить его. Желательно, в такой форме, чтобы потом до этого стресса тебя мало кто хотел доводить. Пиастри же, напротив, являлся живым воплощением статуи с острова Пасхи. Ей Богу, как будто рот у него в подобных случаях берет и склеивается. Ни звука, ни жеста резкого, одним словом - ничего. И если вердикт стюардов был обидным, но хотя бы понятным, и задевал только его толстокожее гонщиковское эго, то молчание Оскара было личной обидой, которая утыкалась куда-то поглубже и резала больнее. Они же напарники, коллеги. Друзья в конце концов. Друзья должны приходить друг другу на выручку, а не сливаться с интерьером в роли мебели, когда плохо. Если бы Ландо нужны были диван или тумбочка, он бы пошел к себе в номер без раздумий и наслаждался бы их искусственной компанией в гордой тишине. Но Ландо нужен был Оскар. Живой, теплый и такой же злой. Желательно, располагающий мыслью нажраться в хлам и сломать что-то по дороге в отель. Мусорку или чье-то лицо — уже по выбору. Главное, что вместе, и с общей обидой на все вокруг. Но в такси они ехали молча, даже взглядами не обмениваясь. И, конечно же, на трезвую, как два прилежных отличника, которых мама ждет на ужин после выпускного, где им только что вручили по красному диплому. И пару грамот, за хорошее поведение, за активность в жизни школы и... Ландо даже мысленно эту вереницу идиотизма тошно было продолжать. Взгляд от окна переместился на Оскара. Точеная линия челюсти, жевалки напряженно гуляют из стороны в сторону, брови дергаются раз в пару секунд. Зол, очень. Но молчит, зараза. Даже глаза только делали вид, что следили за дорогой. На деле Норрис знал, что мозг этого стратега уже сотню раз прокрутил все косяки сегодняшнего заезда, пометил галочками, и вынес на поля то, над чем нужно работать. Ума палата, что скажешь. Эмпатии только кот наплакал. За сердечность в их союзе отвечал явно не он. Ландо шумно вздохнул и повесил голову, утыкаясь глазами в тусклый экран телефона. Первой новостью, которая ему попалась, был их сегодняшний провал, заголовок гласил про износ планки, сама статья пестрила словами "неаккуратность" и "неопытность". Пораскинув мозгами, он представил, кому из них репортеры бы приписали эти качества. Пиастри и неаккуратность — понятия слишком далекие друг от друга, очевидно. Отсутствие опыта — уже нечто более похожее на правду. Но тогда выходит, что это Ландо неряха, который стер днище в труху, и, судя по содержанию статьи, проблемы в этом в целом не видит. Просто сказка. Телефон также безмолвно потух, и лицо Норриса перестало освещать все, кроме проскальзывающих за пределами машины фонарных столбов. В салоне было тихо, как будто водитель специально вез их в гробовом мраке, хороня остатки дерьмового дня под могильный аккомпанемент работающих в голове Оскара шестеренок. Было даже интересно, о чем он думал в этот момент. Думал же, сто процентов, просто не говорил. Как обычно, в себе держал и пережевывал. И пусть даже данная жевательная масса приятным вкусом не отличалась, Норрису все равно было обидно от того, что с ним не делятся. Ему бы хоть капельку реакции, хоть бы вздох какой Пиастри издал, пнул бы кресло перед собой, или еще чего. Но он же, блять, не такой. Он правильный. Складывалось ощущение, словно Ландо со всех сторон зажала тварь-несправедливость. И душила-душила до последнего жалобного всхлипа, и делала это далеко не эротично. А Оскар сидел. Тихо, кося под комнатный пуфик, гонял в голове круг за кругом карусель сегодняшних событий. Ошибка-финиш-дисквалификация. Бесконечное количество раз перед его глазами пронеслось все, что он успел запомнить, пока летел на бешеной скорости. Светлый австралийский ум грешил на механические неполадки — не только пилоты были виноваты в таком позорном исходе. Но какой смысл думать об этом сейчас, когда все уже случилось, и назад пути нет, Оскар не знал. Но и думать перестать не мог. Просто потому что это и его ошибка тоже. А позволить себе ошибаться, еще и при борьбе за титул, это не просто роскошь, а можно сказать тяжелый люкс. Вместе с мыслями приходила и злоба. Едкая, свербящая в пазухах носа, и тяжелая, как сотни тонн бетона. Она давила горячим весом и заставляла сомневаться во всем, в чем только можно было сомневаться. В себе, в команде, в машине, в установках, даже в напарнике. Ландо тоже лишь жертва ситуации, не больше, но, может, если бы он был аккуратнее, если бы был осторожнее. Если бы Ландо не был Ландо. Злиться на него бессмысленно, ведь он точно также в бешенстве. Возможно, даже покруче самого Оскара. Но та статья в топе поиска не была полностью враньем, Норрис действительно порой вел себя, как малолетка, купившая права. Да, он квалифицированный гонщик, и это не первый его год в Формуле, но. Но. Очень много "но", от которых зубы скрипели. Он бы с радостью высказал все Норрису прямо тогда, в паддоках, или сейчас, пока такси везет их по темным улицам, но рот благородно оставался закрытым. Не сейчас, говорил он себе. Не в моменте, когда они оба в шаге от того, чтобы устроить скандал. Но Ландо располагал другими взглядами. По его природе сидение смирно воспринималось как наказание. Как попытка удержать его на поводке. Рано или поздно шило в заднице должно было о себе напомнить. И Оскар убедился в этом, когда из тяжких размышлений его вырвало касание. Длинные пальцы легли на рядом лежащее бедро, устроились по-удобнее, намеренно, но совсем легко смяли сквозь тугую ткань джинс. Невзначай, будто это нормально, будто они так делают постоянно, берут и лапают друг друга на заднем сиденье такси. Оскара чуть не передернуло от наглости. На секунду ему даже показалось, будто он что-то пропустил, и это действительно было запланированным событием. А затем затихшее на мгновение бешенство вскипело по новой, уже с дымом и пузырями, густыми — такие можно увидеть на лаве, когда она готовится плеснуть с вулкана. Кашель, который он издал, передавал намного больше нецензурного, чем любое матерное слово, и Ландо понял. Он всегда понимал, потому что уже выучил. Эта приподнятая острая бровь вполне доходчиво отправила его на три веселых буквы. Наконец-то. Ландо, как завороженный, лизнул нижнюю губу, следя за тем, как выражение чужого лица перебирает, возможно, весь список матерных слов, известных человечеству. Но потом отвернулся, отыграл непричастность, пока рука продолжила греть пиастрово бедро. Оскар медленно вздохнул, мысленно зачерпнув побольше из своего резерва с выдержкой. Норрис, блять. Как обычно. Провокация чистой воды, почти детская, и до ужаса дурацкая. Но Оскар ведь ведется, щурится с неприкрытым раздражением и дергает ногой, чтоб пальцы сами убрались восвояси. Пальцы, конечно же, остаются. У Ландо, несомненно, в арсенале имелись качества, за которые его можно было и похвалить, и поругать. Но были еще и те, за которые Оскар готов был придушить его прямо здесь, собственноручно. От того, как он пытался лезть порой туда, куда не стоило, бывало, хватал мандраж. Он как будто мазохизмом временами страдал, вот честно — специально нарывался, получал, и ходил после как ни в чем не бывало. Пиастри снова дернул коленом, в ответ на что его бедро перехватили чуть сильнее и почти прижали назад к сиденью. Жевалки на его лице визуально скользнули взад-вперед. В глазах сверкнул разряд. Ландо был доволен. Как кот, сожравший банку сметаны, которую пытались спрятать. Он чувствовал, как напряглись мышцы под джинсой, как у Оскара в голове медленно формировался план чего-то уголовно-наказуемого. Ему точно нравилось быть центром этого внимания. Он был уже не один. В этом осязаемом бешенстве их было двое. Водитель кинул на них быстрый взгляд в зеркало и продолжил следить за дорогой. В темноте салона он разглядел только то, какие лица скукожили его ночные пассажиры. Вникать он не стал, его работа — забрать и отвезти, и Оскар был ему очень благодарен за такую скромную безучастность. Не хватало еще, чтоб утром поползли статьи о чем-то покруче стертого днища. Машина остановилась возле отеля, и только после этого Оскар почувствовал, как цепкие пальцы отпускают его бедро, напоследок легонько сжав. Было в этом жесте что-то, от чего у Пиастри дернулся глаз. Ландо заметил. Его бы воля, он бы заказал себе картину с этим моментом и повесил бы у себя над кроватью. Ориентации не существует, все любят злого Оскара. Коридоры встретили их прохладным искусственным уютом. Они шли, все еще молча, Оскар — злой и раздраженный, Ландо — обиженный, и с напряжением. Как черт, готовый выпрыгнуть из табакерки. И с каждым новым шагом и недовольным вздохом со стороны ручка проворачивалась, натягивая пружину все туже. Оскар остановился возле своей двери. Ключ-карта была зажата между пальцами. — Зайдешь? — риторический вопрос. И прозвучало слишком аккуратно, будто ножницы в умелых руках медленно разрезали ткань. Ландо смотрел на широкую спину и понимал, что Оскар спросил это чисто номинально. Отчетливо представилось, как при отказе он бы просто взял и затащил его в номер за шкирку. Внутри приятно заискрило. Пожав плечом, Ландо зашел. Дверь тихо закрылась, отделив их от коридорного света. Он ждал. Задницей чуял, что Оскар взорвется. Надо было просто подлить масла в огонь. Полыхать будет мама не горюй. — Объясниться не хочешь? — снова тихо. Выверенно, как по лекалу. Как обычно. Но это только пока что. Норрис уверен в своей способности доводить до скандала. — Ты меня на допрос сюда притащил? У Пиастри сузились глаза, и Ландо уже предвкушал следующий вопрос. Давай, жги. — Ты дебил, или просто прикидываешься так профессионально? — злой хрип в этом спокойном голосе заставил уголок губ Норриса довольно дернуться. Оскар увидел. — А ты как? Долго с языком в жопе собирался ходить? — всплеск руками добавил вопросу возмущения. Жестикуляция для Ландо как базовая настройка. Оскар сжал губы и сбросил рюкзак с плеча, проходя дальше в комнату. У него не было слов. Цензурных. Серьезно, о чем вообще думает эта кудрявая башка? Там хоть иногда бывают умные мысли? Конкретно в данный момент времени, к примеру, присутствовали сомнения. А башка думала. Как минимум о том, что недовольный топающий по номеру Пиастри намного лучше его собранной, культурной версии. Аж глаз радуется. — Нет, я правда понять не могу. Ты чего добивался? Сначала в паддоках, потом в такси. Мы и так опозорились. Зак нам головы оторвет. — Тебе ли не насрать. — Представь себе, нет. Насрать тут на все только тебе одному. Слова неприятно осели где-то поперек глотки. Будто Оскар плюнул ему в рот и заставил проглотить. — Пошел ты. Не я сегодня строил из себя не пойми что. Ведешь себя так, будто лучше знаешь, что нужно для нас двоих. Оскар застыл. Глядя на обиженную гримасу Норриса, он закипал еще сильнее. Уже не из-за дисквалификации, а от того, как по-детски вело себя это лохматое чучело. У них борьба за титул, тренировки, Зак с Андреа над головой, как два хищных коршуна. А он? — Скажи мне, что ты не серьезно. — устало протянул Оскар, потирая переносицу. Ландо насупился. Подлетел и без раздумий толкнул в плечо. Сильно толкнул, надо заметить. Оскар пошатнулся. — Да я, блять, пиздец как серьезно! Мы, вроде как, в одной команде, оба проебались, а ты ходишь, будто вообще не при делах. Оскар смотрел на него в упор, вглядывался в знакомые черты, считывал уязвимость, обиду. Актер погорелого театра, Господи прости. Они нарушили правила, заслуженно (или не совсем) получили за это наказание. Следовало бы принять к сведению, сделать работу над ошибками. Но Ландо волновало что угодно, кроме вопросов команды. — Иди отсюда. — шикнул Пиастри и развернулся, скрестив руки. Пружина Норриса сложилась до основания и скрипнула перед тем, как выплюнуть его из табакерки. Он схватил Оскара за плечо и рывком развернул к себе. — Никуда я не пойду. — последнее, что услышал Оскар перед тем, как в его губы врезался чужой рот. Ноги подкосились. От шока он даже не сразу попытался оттолкнуть его от себя, но когда сознание вернулось, тот не поддался. С силой вдавил пальцы в широкие плечи и не дал даже сдвинуться с места. Это был не поцелуй. Это вызов. Кинутая на пол перчатка. Заявка на права. Норрис кусался и толкался языком внутрь, не позволял сделать лишний вздох. Попытка раздраконить Оскара превратилась в отчаянный крик о чем-то личном. Его отстраненное поведение добило окончательно. Вот так просто, без ора и претензий, просто "вали", словно Ландо для него нечто вроде доставучего уличного кота, который увязался за тобой до дома. В попытке разорвать поцелуй Оскар дернулся назад, но потерял равновесие и повалился на застеленную кровать, захватив с собой и Норриса. Они стукнулись зубами, недовольно хмыкнули в унисон, и наконец-то оторвались друг от друга. Оба дышали тяжело, будто только что пробежали милю наперегонки. Оскар быстро сориентировался, оттолкнул и скинул с себя британскую тушу. Ландо рухнул рядом, затормозив руками. — Ты всем друзьям язык в рот пихаешь? — зашипел Оскар, недобро зыркнув на него сверху вниз. Ландо заметил только то, как трогательно покраснели его уши. Не от смущения. От злости. Все еще трогательно. — Когда как. — У тебя реально с головой проблемы. — А ты? Все вечно в себе копишь. Дебил. И что? Ландо решил откусить ему язык за ненадобностью? Причинно-следственные связи идут в пешее эротическое. Оскар хотел было подняться и вышвырнуть паршивца из номера, но тот оказался быстрее и опрокинул его обратно. На этот раз схватив за запястье и заставив упасть на себя сверху. Оскар выдохнул в изгиб шеи и навис над ним, по-звериному глазея прямо в лицо. — Ты прекратишь этот цирк, или мне тебя вырубить для этого надо? Норрис поерзал и сглотнул, с трудом удержав гаденькую ухмылку. Злой и угрожающий Оскар — это предел его мечтаний на сегодняшнюю ночь. Наконец-то он отвечает, наконец-то бесится. — Попробуй. — Ландо сверкнул клыками и дернул головой с новым вызовом. И Оскар снова повелся. Пробует. Кусает за нижнюю губу и заполняет чужой рот своим языком, отрезая доступ к воздуху. Это бесконтрольный порыв. В его голове нет ничего, кроме раздражения и желания заткнуть Ландо хотя бы на несколько минут. А Ландо и не против. Не против, если это Оскар. Потому что так лучше, чем молчать и уходить от разговора. Лучше, чем игнор. Он выдыхает ему в губы, а потом сам вновь подается вперед, обхватывая чужое лицо. Фрустрация и злоба Пиастри на языке ощущаются, как чистый адреналин. Они хватаются друг за друга уже в попытке выплеснуть другую, ту самую, дисквалификационную агрессию, мнут одежду, залезают под нее руками. Норрис натурально дуреет от такого живого Оскара. Губы плывут в улыбке, которая бывает у торчков после новой дозы, когда тот оставляет багровый след на загорелой шее. А потом Оскар коротко стонет, чувствуя давление от колена между своих ног. Поднимает темные глаза и сверлит ими наглого засранца под собой. — Не сдержался. — на оправдание похоже слабо, потому что Ландо, выждав пару секунд, толкается коленом снова, с упоением смотря, как искажается выражение на лице сверху. Как ломаются брови и расширяются зрачки. Вид, если честно, ахуеть какой горячий. Пиастри злится, но в его взгляде мелькает нужда. Он закусывает губу, сдерживая еще один стон, и хватает Ландо за плечо. На пару секунд мир Норриса превращается в вихрь из постельного белья и потолка, пока он не осознает, что его перевернули на живот. Из его груди вырывается вздох, когда сильная рука давит ему на поясницу, заставляя прогнуться. Ландо — идиот, каких только поискать надо, натуральный провокатор, у которого в прошивке промптом высечено "я пидорас, и извиняться за это не буду". И Пиастри научился с этим мириться. Привык, вроде как, жить с этим бок о бок. Но сейчас, когда у обоих крыша летит активнее, чем болид на трассе, он не в силах противостоять. Справедливости ради, он старался. Добрую половину дня игнорировал и не давал залезть к себе под кожу. Но он, в конце концов, тоже человек. Флегматичный, временами смахивающий на манекен, но человек, у которого от собственных эмоций, пускай и не таких взрывных, также нехило течет чердак. Он дышит Ландо в затылок, пытаясь собрать по крупицам разодранное самообладание. Рука на поясницу давит уже не так сильно, и Норрис пользуется моментом, чтобы выскользнуть из-под тяжелого тела и сесть, смотря на Оскара оголтелыми глазами. — Ну, ахуеть. — британский лепет мешается с попытками глотнуть как можно больше воздуха. Пока дают. Потому что хоть Ландо и дебил непроходимый, выражение лица напротив сигналит ему про второй раунд их полу-эротической грызни. Или не "полу". Уже, если честно, тяжело понять. Оскар мотает головой и садится, устало обняв одно колено. Он тщетно пытается придумать оправдание происходящему. Соображается туго, потому что эмоции наконец нашли выход в их злобной мазне, и все, о чем теперь можется думать, это то, как круто, оказывается, затыкать Норриса своим ртом. К такому можно и привыкнуть. Оскар рывком сокращает расстояние между ними. Ландо быстро соображает и подается вперед. Две пары губ снова сминаются в бестолковой попытке сорваться друг на друге. В этой лихорадочной эротике мешаются привкус кожи, тихие всхлипы и короткая жесткая щетина, скребущая Оскару по подбородку. — Ничего не говори, — шикает Пиастри, запуская руки в темные кудри. Пальцы тянут за прядки, и Ландо мычит, крепко хватаясь за плечи напарника. Да, это определенно лучше, чем ничего. Может, именно поэтому никто из них и не останавливается. Мысль прекратить маячит где-то на периферии, тускло и еле заметно, а потом и вовсе меркнет. Также, как и все остальные, одна за другой совершенно ничего после себя не оставляя. Телесный контакт для Норриса живителен. Он поддается рукам, как дрессированный щенок, комкает под собой простыни, позволяя стянуть одежду. Он почти дрейфует в удовольствии, дорвавшись до Оскара, который не думает, а просто делает. Сам Оскар дорвался. Ландо отмечает, что стоит выводить его почаще, потому что если так будет проходить любая их перепалка, то, может, и плевать на то, что скажут статьи и Стелла. Плевать, по большому счету, вообще на все, особенно когда кровь от мозга отливает к члену, и в голове пульсирует только жгучая нужда. Плевать и на то, как это выглядит со стороны, если честно. У Оскара не возникает противоречий в том, что он, парень, с неподдельным интересом выцеловывает и кусает тело другого парня. Который, между прочим, ловит кайф, стонет и совсем не пытается его остановить. Просто потому что это Ландо Норрис. Фетишист на злого Оскара. Реактивная чехарда прелюдий продолжается до того момента, пока оба не ощущают, как два стояка, до этого только трущиеся друг о друга сквозь одежду, болезненно ноют. На данном этапе и тому, и другому хватило бы пары движений рукой, чтобы кончить, но ни один из них не хочет, чтобы все прекратилось так быстро. Банально, они до сих пор ничего не решили. И не то чтобы проблемы решались глупым, злым перепихоном, просто от чего-то все равно нет желания расходиться по номерам и притворяться, будто бы ничего не было. — Продолжай, — Норрис словно читает их общую мысль и дает полный карт-бланш. Он готов на любой сценарий кроме того, в котором он останется один на этой мятой кровати, жадно глотая воздух и проклиная весь мир. Иначе он точно нажрется в стельку. И все равно придет к Оскару в номер, хочет он того или нет. Потому что они оба уже сковырнули болячку, которая саднит, и решать эту проблему им обоим, но никак не по одиночке. Оскар молчит. Визуально смягчается, но продолжает делать вид, будто злится. Потому что купиться на провокацию Норриса так быстро означает сдаться. А у них тут, вроде как, переговоры. Целый спор. С возней и стонами в постели. Он спускается ниже, устраивается между ног и кусает внутреннюю сторону бедра. Утром на этой смуглой коже будут не алые метки, а самые настоящие синяки. У Ландо туго тянет в животе. — Ты скотина, Пиастри. — голос больше напоминает скулеж. Терпеть стояк столько времени больше смахивает на пытку, чем на томные прелюдии. — Сам напросился. — цедит Оскар, сминая в руках разведенные врозь худые ноги. Агрессия между ними постепенно гаснет, но это все еще не похоже на нежность. Они трогают. Трогают не с трепетом, а с целью оставить друг на друге как можно больше отметок. Чтобы не забылось. Оскар наклоняется, близко, и чувствует короткие ногти на своей спине. Они ведут с дрожью и оставляют четыре красные полосы на светлой коже. Принимается. Он Норриса тоже разукрасил, и завтра они оба будут выглядеть нарядными. Да у самого Пиастри краснеет губа. Потому что Ландо, вышедший из ума, укусил слишком сильно. Он пытается извиниться, когда понимает, что переборщил, но его затыкают снова, и он даже рад тому, что Оскару сейчас плевать вкус крови во рту. Ландо сейчас не плевать только на одно. — Умоляю, ну не будь ты мудаком, — на выдохе шепчет он, — Сам же хочешь. Пиастри снова молчит, но в этот раз ведется. Уже можно. Если наглый Норрис просит, да еще так жалостливо, значит его эго давно послано далеко и на долго. И славно. В целом, как-то славно. Уже без лишней возни Оскар избавляет их обоих от остатков одежды. Кидает куда-то на пол, без разбора. Завтра они в этих шмотках запутаются и будут друг на друга ворчать, но конфликт себя уже словно с концами исчерпал. Потому что целуются они в этот раз не злобно, касаются осторожнее, даже дышат ровнее. Отбесились. Дальше только короткая подготовка, из-за которой Норрис кусает себе губы и мнет под собой простыни, и Пиастри со своим дразнящим медленным темпом. У Ландо не идет вздох, когда Оскар входит в него полностью и останавливается, чтоб тело привыкло. Все как-то не так. Еще минут десять назад они собачились и глотки готовы были друг другу рвать, а сейчас Оскар смотрит на него с такой заботой, что хочется выть. Его эта быстрая отходчивость и раздражала, и возбуждала ужасно. — Терпеть тебя не могу. — мычит Ладно, закрывая лицо ладонями. Оскар на это снова молчит. И, если честно, сейчас это даже к лучшему. Есть все-таки ситуации, которые комментировать никак не нужно. Как хорошо, что Пиастри это понимает. Он толкается на пробу единожды, слышит рваный выдох и наклоняется, чтоб убрать руки. Глаза встречаются в такой близости, что оба могут посчитать количество чужих ресниц. — Я хотел тебя злого. — вдруг признается Ландо и почти по-детски оттопыривает нижнюю губу. Оскар не сдерживается. Прыскает со смеху и утыкается ему в грудь, пока плечи трясутся в немом приступе. Что за идиот. — Сейчас снова выведешь. — Давай. — Ландо тоже не выдерживает, и тихо смеется. Звучит, как вызов, только уже не всерьез. И Оскар, в целом, не против такого. Все лучше, чем отношения выяснять, если честно. Он толкается снова, опускается ниже, так, что между телами остается меньше сантиметра дистанции. Норрису становится тепло. Все эти неприятные ощущения и противоречие мысли уходят куда-то на второй план, потому что на первом остается только Оскар. Который прожил с ним этот дурацкий момент позора и остался рядом в холодной постели, чтобы любить и греть. Он благодарен, честно. Не так уж сильно ему хотелось скандалить. Сейчас точно не хочется. Сейчас им обоим уже до разрядки недалеко. Когда темп сменяется быстрым, Оскар протягивает вниз одну из рук, чтоб помочь Ландо кончить. Их накрывает почти одновременно. Очередной стон Норриса тонет в поцелуе, когда он изливается в чужую ладонь, а Оскар успевает выйти, и спускает ему на живот. Они в секунду обмякают и льнут обратно к теплу, оказываясь в руках друг друга. В голове плывет. Все произошедшее ощущается, как контрастный душ. Вроде, злились, успели даже покричать, а по итогу все равно лежат вместе и обнимаются. — Нам пиздец завтра. Хотелось бы, чтоб от переутомления Ландо просто говорил бы бред. Но вопреки состоянию, мыслит он трезво, и спорить с его словами у Оскара нет причин. Ведь им действительно пиздец. На ковер пойдут, как провинившиеся котята. Только, вот, от чего-то сейчас эта мысль не вызывает ничего, кроме гигантского желания сказать "похуй". — Похуй. — Пиастри вздыхает и натягивает на них безразмерное отельное одеяло. Норрис прижимается и проваливается в сон первым, полностью согласный и довольный. Странно, но иногда злой перепихон действительно решает большую часть проблем. Ландо возьмет себе на заметку, обязательно. Не забыть бы только. Завтра на встрече с FIA ему будет совсем немного стыдно. По большей части, от того, что фирменная командная рубашка не слишком хорошо скрывает на шее засосы. В остальном, действительно похуй. Кристаллически.