Мысли о тебе.

31 декабря. 23:40.

Тобиас Хендрикс не особо любил Новый год. Не саму дату — обычную смену цифр в календаре он переживал без труда. Его жизнь и так состояла из таких смен: дежурства, отчёты, возвращение домой, сон. День за днём. Год за годом. Он не выносил обязательную иллюзию веселья. Натянутые улыбки на корпоративах, однотипные тосты, дешёвую мишуру и почти агрессивное ожидание чуда, которое, по его опыту, никогда не происходило. Тобиас был реалистом — и в профессии, и в жизни. Он привык полагаться на факты. Поэтому Новый год он встречал так, как и подобало человеку, чья жизнь была выстроена по чёткому протоколу «работа — дом»: один. Он был у себя дома. В просторной, безупречно чистой гостиной пахло мандаринами, скромным праздничным ужином и тишиной. На журнальном столике стояла пустая тарелка с остатками еды и бокал — шампанское в нём уже выдохлось. Телевизор беззвучно показывал какой-то праздничный концерт, но Тобиас не смотрел. Он даже не пытался. Он сидел на диване и смотрел в панорамное окно. Тёмное небо Сиэтла было расчерчено жёлтыми прямоугольниками окон, редкие всполохи ранних фейерверков отражались в его светлых, серо-голубых глазах. И думал о Джулсе. Слишком сильно думал. Кажется, это случилось, с того самого момента, как он сел на диван, машинально включил телевизор, поел, открыл бутылку, немного выпил, морщась, и остался смотреть на город. И думал о том, где сейчас Джулс. Празднует ли. Один ли. Или с кем-то. От последней мысли его пальцы медленно сжались в кулак. И он не мог понять — нравятся ему эти мысли или нет. Но он был уверен на все сто. Ему не нравились эти образы. Те, в которых Джулс был не один. Осознание этого начинало его сильно раздражать. Это было глупо. Непрофессионально. Недостойно человека, который привык держать под контролем не только рабочие процессы, но и себя. Тобиас ясно видел это — и всё равно не мог остановиться. Мысли путались, цеплялись одна за другую, упорно возвращаясь к вопросу, от которого он уходил уже несколько месяцев. О том, что Хендрикс хочет на самом деле. Не вообще, а сейчас. В принципе, что касалось Джулса Томпсона. И сколько бы он ни убеждал себя в обратном, правда оставалась неизменной: он хотел думать о Джулсе. Хотел держать его в голове. Позволял себе это — здесь, в одиночестве, где не нужно было притворяться. Где он был собой, а не заведующим отделения неотложной помощи. И теперь думал о том, что он должен был пригласить его. К себе домой. Отметить этот Новый год, который сам Тобиас терпеть не мог, но отметил бы, если бы Джулс был рядом. Эта мысль была простой и почти наглой, даже для него. Сейчас сожаление от этого решения ощущалось особенно остро. Его собственные, тщательно выстроенные границы внезапно казались тесными. Как это обычно и бывает, он сожалел о не принятом решении тогда, когда изменить уже ничего было нельзя. Потому что на часах уже было 23:40 и смысла что-либо делать уже не было. Эта мысль приходила ему ещё неделю назад. Резкая, неподобающая. Не просто Тобиасу, а доктору Тобиасу Хендриксу. Он загнал её в самый дальний угол сознания, аккуратно подперев привычными доводами. «Это нарушит субординацию». «Он может отказаться, и будет неловко». «Мы не давали друг другу никаких обещаний после того поцелуя». Особенно — после того поцелуя. Тобиас прикрыл глаза и откинул голову на спинку дивана. Образ возник сразу — слишком чёткий, слишком личный. Семь дней прошло, а воспоминание не поблёкло, не стерлось, не утратило того настроения. Оно засело в голове, как что-то запретное, особенно навязчивое, слишком личное воспоминание. От которого кровь горела всё больше и горячее с каждым разом под кожей, когда он позволял себе вспомнить. И он позволял. . . . Тогда они разговаривали. Вернее — Джулс вывел его на разговор. Он хотел знать правду. Не формальную, не удобную — настоящую. Причину, почему Тобиас Хендрикс так с ним жестоко поступил. Отказал в прохождении ординатуры 4 года назад. Причину, которую Джулс носил в себе всё это время, как гниющую занозу под кожей. Истинную же причину своего решения мужчина решил не говорить. Не потому, что не мог. А потому, что это было не то время и не то место. И — не та правда, которая была сейчас нужна Джулсу. Он знал это слишком хорошо. Сказав её, он не прояснил бы ситуацию — он бы только разрушил то хрупкое равновесие, которое между ними ещё сохранялось. Джулс бы его тогда точно возненавидел всем своим существом. А этого Тобиас не хотел. Не мог себе позволить. Но эти синие глаза… Они горели решимостью и злостью — той самой честной яростью, которая не оставляет пространства для отступления. Джулс не собирался уходить без ответа. Не в этот раз. И Тобиас сдался. Он объяснил всё так, как мог. Аккуратно. Сглаживая углы, выбирая формулировки, которые не были ложью, но и не были всей правдой. Он говорил так, чтобы Томпсон понял его мотивы. Это не было обманом — лишь частью истины. Ложью во благо. Он говорил о рисках. О давлении. О грузе ответственности. Но он не говорил, что не взял блестящего выпускника в своё отделение именно потому, что боялся: Джулс может не справиться со всем этим грузом. После всего, что случилось в его жизни. После истории с матерью много лет назад. И это решение было правильным. Рациональным. Профессиональным. И всё же — именно оно стало стеной между ними. Даже сейчас, вернувшись, Джулс нёс в себе холодный осадок того отказа. Он ощущался в паузах, во взглядах, в осторожности, с которой парень держался рядом. Этот разговор висел между ними слишком долго — тяжёлый, невысказанный. Тобиас знал: после него Джулс будет избегать любого сближения. Возможно, ещё долго. И всё равно Тобиас сказал, что был рад видеть его заявление прошлой осенью. Это была чистая правда. Понял ли Джулс это тогда — Тобиас не знал. Но надеялся. И он не ожидал, что Джулс после всего этого обнимет его. Он сразу почувствовал напряжение в чужом теле. Почувствовал тепло. Чужое, живое. Горячее дыхание коснулось шеи. Тобиас не знал, что делать в этот момент, и просто похлопал его по плечу. Глупая реакция на это, на самом деле. Недостаточная. Нужно было отстраниться. Сохранить субординацию. Но ответить на эти объятия хотелось. Сильно. Поддаться чужому порыву — так же, в ответ. Потому что сам Тобиас давно… ничего подобного не испытывал. Особенно — от другого мужчины. Хендрикс чувствовал, что виноват перед ним. Но озвучить это значило бы дать слабину — как начальник, как руководитель. Дать понять, что на него всё-таки можно давить чувством вины. Этого он позволить не мог, особенно такому человеку, как Джулс Томпсон. Потому что на задворках сознания Тобиас понимал — он может поддаться манипуляции. Он следил за его реакцией, за движениями. За тем, как тот то сжимал его сильнее, то отпускал. И Тобиас ощущал чужое учащённое дыхание в груди — слишком быстрое, слишком живое. Совсем не такое, как его собственное. Медленное и ровное. «О чем ты думаешь сейчас, Джулс Томпсон?» И в тот момент Джулс позвал его. Назвал по имени, а не должности. Мужчина всё ещё не переставал следить за ним с лёгким прищуром. С опасным, почти непозволительным интересом, как за бактерией под микроскопом. И не зря. Потому что следующая фраза, произнесённая Джулсом, едва не выбила его из колеи. Почти. Он сдержался. Только сердце, кажется, ударилось о рёбра пару раз и снова подчинилось привычному ритму. Он умел быть спокойным. Умел держать себя в руках в критических ситуациях. Даже в таких, как эта. И он ответил согласием. Джулсу пришлось встать на носочки, чтобы Тобиас смог приблизиться к его губам. В этом поцелуе — странном, неожиданном, вероятно, для них обоих. И даже если бы Тобиас хотел быть чуть напористее, он проявил свою скрытую натуру. Бережную. Почти осторожную. Он помнил тепло этих губ — неуверенных, но настойчивых. Помнил, как сдался мгновенно, без раздумий. Как мальчишка, а не как заведующий отделением, для которого каждый шаг — всегда взвешенный риск. Он не стал врать самому себе: он хотел этого. Какой-то своей частью — точно. И в то же время это было и для Джулса. Попытка отплатить ему за те страдания, которые Тобиас причинил своим решением. Хотя он понимал — это несоизмеримо. Ничто не могло сгладить то, что он сделал Томпсону. Но ему хотелось хотя бы притупить остроту шипов, которые выросли между ними. И сейчас этих шипов не было. Было только тепло чужого, крепкого тела, которое всё ещё обнимало Тобиаса и не собиралось отпускать. Это ощущение было странно успокаивающим — и оттого ещё более опасным. Он отступил первым. Они были вдвоём, в комнате отдыха. У Тобиаса всё ещё шёл рабочий день. А у Джулса… он явно не задался. И Тобиас хотел, чтобы тот отдохнул. От этого тяжёлого, изматывающего дня. Ему самому тоже нужно было подумать. Об этом. Обо всём. И о том, как его сердце начало колотиться о ребра, только о мысли об этих синих глазах. . . . Мужчина вернулся в реальность и резко выдохнул. Налил ещё шампанского в бокал и прибавил звук на телевизоре. Но шум всё равно не помог собрать мысли воедино. Увести их в другое направление. Не к Джулсу Томпсону и его несносному характеру. Шампанское не помогло — лишь сильнее заставило его расслабиться. И думать об этих синих глазах, тёмных волосах и улыбке, которую он слишком хорошо запомнил после того вечера в комнате отдыха. Голову начинала жечь мысль о том, что могло бы быть, если бы он всё-таки набрался наглости и пригласил. Она грела грудь изнутри навязчивой, яркой фантазией — слишком пылающей, смешавшейся с шампанским, чтобы он мог думать о чём-то другом. Они бы ужинали здесь, за большим столом. Вдвоём. Чем-нибудь изысканным, что Тобиас приготовил бы сам, стараясь не показать, как волнуется. Он хотел бы произвести на Джулса хорошее впечатление, как гостеприимный хозяин своего дома. Хотел бы угодить ему, хотя сам себе в этом ни за что бы не признался. Они выпили бы шампанского, чокаясь и избегая взглядов, как двое неловких мальчишек. Говорили бы свободно. Наконец-то. Не о работе, не о графиках и дежурствах — о чём-то личном, смешном, глупом. Возможно, это и правда было бы похоже на свидание. На их первое и настоящее. Тобиас снова сделал глоток, чувствуя, как шампанское разливается тёплой волной по жилам и окрашивает щёки лёгким румянцем. Алкоголь ослабил хватку его контроля, и он откинул голову на спинку дивана чуть более расслабленно, чем позволял себе обычно, позволяя мыслям идти дальше. Как потом, возможно, он сделал бы что-то совершенно для себя не характерное. Он ведь не на работе. Он у себя дома. На своей территории. И мог бы быть тем, кем хотел. Он встал бы, включил какую-нибудь тихую, старую музыку без слов. Медленную. Подошёл бы к Джулсу, который сидел бы на диване с тем самым смущённо-вызывающим взглядом — немного насмешливым, но при этом пугающе заинтересованным. Тот взгляд, который безумно нравился Тобиасу, заставляя сердце рокотать в груди. «— Танцуешь? — спросил бы он, и собственный голос прозвучал бы чужим, непривычно мягким.» Джулс, конечно, отшутился бы, смеясь. Сказал бы что-нибудь вроде: «— Только если ты пообещаешь не наступать мне на ноги, доктор Хендрикс.» Но его рука — тёплая, с длинными пальцами — уже лежала бы в протянутой ладони Тобиаса. И мужчина сжал бы её крепче, чем ему следовало. Осознанно. Не отводя взгляда. И с особым удовольствием прижал бы его к себе и увёл руку на крепкую талию под рубашкой. Они бы танцевали. Неловко, глупо — сначала сохраняя дистанцию, потом всё ближе и ближе. Смеялись бы над своей неуклюжестью, хотя Тобиас, если быть честным, танцевал неплохо. А вот Джулс, возможно, делал бы это совершенно ужасно. И почему-то именно это показалось бы Тобиасу невероятно милым. Они вспомнили бы тот дурацкий день, когда столкнулись в больничном коридоре, буквально влетев друг в друга. Когда впервые оказались так близко — неловко, горячо, слишком ощутимо. Смех от нелепости постепенно стих бы. Остались бы только тихая музыка, мерцание гирлянды на ёлке и дыхание — общее, учащённое. Горячее и волнующее. И ощущение, что дальше отступать уже некуда. Тобиас резко выдохнул и представил, как его рука скользит с талии Джулса ниже, чувствуя под тонкой тканью рубашки тёплый изгиб бедра. Как Джулс вздрагивает, но не отстраняется, а, наоборот, прижимается ближе, обвивая руку Тобиаса ещё крепче. Прижимается щекой к его плечу. Дыхание становится горячим, влажным, слишком ощутимым. Тобиас, как тогда, в комнате отдыха, встретился бы с его взглядом синих глаз и и только потом, уже без просьбы, коснулся чужих губ своими. Потому что он бы сам этого хотел. Осознанно. Без оправданий. Их губы встретились бы сначала не в порыве, а медленно, тягуче — как что-то, чего они оба давно хотели друг от друга. Поцелуй был бы другим. Не робким и не осторожным, как тогда. А глубоким, несдержанным. Со вкусом шампанского и чего-то ещё — терпкого, живого, что вертелось на языке. Руки Тобиаса зарылись бы в чёрные, длинные, мягкие волосы. Он бы удерживал, не сжимая слишком сильно, но и не давая отстраниться. А руки Джулса скользнули бы под пиджак, на спину — цепко, почти отчаянно, будто он боялся, что всё это исчезнет, стоит только ослабить хватку. Но это было бы. И они были бы вдвоём в этом чувстве. Они были бы пьяны — немного от шампанского, но на самом деле во всём была бы виновата эта близость. Эта долгожданная возможность. Воздух между ними гудел бы, как натянутая струна, и они оба знали, чего хотят. Ясно. До напряжения в каждом мускуле, до сладкого спазма где-то глубоко внизу живота. Тобиас закрыл глаза, расстёгивая первые пуговицы на своей рубашке, а потом и остальные, оголяя полностью торс. Ткань казалась невыносимо тесной, мешающей дышать, мешающей думать. Фантазия набирала обороты, вырываясь из-под контроля, как машина с сорванными тормозами на обледенелом спуске. Не разрывая поцелуя — влажного, глубокого, в котором тонули последние разумные мысли — он повёл бы Джулса в спальню. Не спрашивая. Вопросов больше не было. Он чувствовал бы это каждой клеткой: ответное давление ладоней на своей спине, податливость тела, которое двигалось с ним в унисон. Твёрдая, направляющая рука на пояснице Джулса сдвинула бы тонкую ткань рубашки из брюк. Он бы с почти болезненным удовольствием скользнул ладонью под неё, ощущая жар кожи. Тобиас направлял бы его не силой, а своей уверенностью. Спокойной, взрослой, непререкаемой. Зная, конечно, что Джулс согласен. Что он готов. Что он ждал этого так же отчаянно, как и сам Тобиас. В полумраке спальни, освещённой только серебристым светом города и редким мерцанием далёких фейерверков за окном, всё стало бы осязаемым до мучительной чёткости. В его воображении пальцы сами находили пуговицы на рубашке Джулса. Не спеша. С тем же сосредоточенным вниманием, с каким он привык делать всё важное в своей жизни. Одна. Другая. Ткань расступалась, обнажая гладкую, тёплую кожу — бледную в лунном свете и огнях улицы. Он чувствовал её под своими ладонями: шелковистую, живую, крепкую. Чувствовал, как она вздрагивает, покрываясь мурашками от его прикосновения, от его горячего дыхания на светлой шее. Его губы скользили бы ниже. От губ Джулса к челюсти, к чувствительной впадине у ключицы, и он слышал бы тот сдавленный, хриплый стон, который парень попытался бы заглушить, прикусив губу. Звук, рвущийся из самой глубины его горла, отзывался бы низким, жгучим эхом в собственном теле Тобиаса, собираясь тугой, невыносимой тяжестью где-то внизу живота. Он представлял вес Джулса на своих простынях — дорогих, холодных от пустоты, которые внезапно наполнялись бы его теплом, его запахом. Запах кожи — чистый, с горьковатыми нотами кофе и чем-то неуловимым, только его смешивался бы с его собственным. Тобиас прижимал бы его к себе, не оставляя места даже для воздуха, стирая любую дистанцию. Между ними не оставалось бы ничего — ни прошлых обид, ни профессиональных границ, ни страха перед будущим. Только это: жар кожи о кожу, учащённый пульс, стучащий в унисон — в висках и на запястьях, и эта безумная, давно назревшая близость, которая наконец находила выход. Его воображение рисовало уже не просто образы, а конкретные ощущения. Шероховатость соска под языком. Дрожь в теле Джулса под его руками и в мышцах живота, когда его ладонь скользнула ниже, наткнувшись на металлическую пряжку ремня. Глухой звук, с которым тот ремень падал бы на пол вместе с брюками и бельем. Влажное и горячее тепло чужой плоти, ожидающее его. Тихие звуки, вырывающиеся против воли из горла Джулса, и собственное имя, сорвавшееся с губ, когда он взял в рот чужой член. Имя, как просьба и как приговор одновременно. «—Тобиас!..» Собственное имя, от которого внутри всё сжималось и горело. И в этот момент мужчина уже не был уверен, где проходит грань между желанием и потерей контроля. Да и имела ли она теперь значение? Мысли перестали быть просто откровенными. Они стали физическими — ощутимыми для его собственного тела, которое давно вышло из-под контроля разума. Напряжение, копившееся всё это время, с того первого поцелуя в рождественской тишине, достигло критической точки и требовало выхода. Немедленного. Жёсткого. Тобиас резко открыл глаза, словно вынырнув из ледяной воды в душную темноту. Зрачки, расширенные от внутреннего видения, не фокусировались. Дыхание хрипело в груди. Мышцы пресса болезненно ныли от несуществующего напряжения, а в висках стучало так, что заглушало даже отдалённый гул праздника. Рука, судорожно сжимавшая хрустальный бокал, дёрнулась в спазме — несколько капель шампанского, холодных и едких, упали на тонкую ткань брюк, оставив тёмные пятна. Он с силой поставил бокал на стол. Глухой, звенящий удар — слишком резкий для тишины — прозвучал, как удар скальпеля по лотку. Тобиас замер, прислушиваясь к хаосу внутри. Гул города, шум телевизора существовали где-то на периферии, фоном для громоподобного стука собственного сердца, выбивавшего одну единственную мысль. «Он… он… он… Джулс.» Тобиас резко выдохнул и зарывшись пальцами в волосы, сжал их сильнее, чем следовало бы. «О чём ты думаешь, Тобиас?» Этот язвительный внутренний голос, похожий на его собственный, но лишённый всякой пощады, прошипел в голове. «О том, что он придёт, растает в твоих руках и всё станет простым? Он не простой. Нет… Он весь из шипов: защитные шутки, упрямство, раненая гордость. Его нельзя просто взять. Его нужно… разобрать. По винтику и деталям. Понять, где что сломано. И собрать заново — уже зная, куда именно не давить. И не разрушить.» И от этого понимания внутри становилось только жарче. «И ты хочешь этого. Хуже того — ты боишься, что захочешь сделать это грубо. Что эта… эта одержимость вырвется наружу, и ты его испугаешь. Сломаешь. Испортишь.» Сердце ударило сильнее, почти болезненно. «Но ты уже не можешь остановиться. Он тянет. К себе. И о чем-то другом ты думать не можешь.» Это было нелепо. Неприлично. Для человека, чья воля была стальным каркасом, на котором держался целый мир отделения неотложной помощи, поддаться такому примитивному, унизительно телесному импульсу… это было крушение всего, что он о себе знал. Это был провал. Но контроль был утерян безвозвратно. Образы за гранью допустимой фантазии пылали в мозгу ярче любого фейерверка, превращаясь в форму конкретных, невыносимо детальных ощущений, от которых невозможно было отвернуться. Его пальцы, холодные и не слушающиеся, нашли пряжку ремня. Металл щёлкнул, и звук показался неприлично громким даже среди общего шума. Он расстегнул его одним резким, почти яростным движением, лишённым привычной точности. Тобиаса накрыла волна стыда за собственную слабость и тут же была поглощена одержимостью, пожиравшей этот стыд без остатка. Жгучей. Навязчивой, почти злой потребностью. Каждое прикосновение к своему члену отзывалось эхом воображаемого прикосновения к нему. К Джулсу. Он откинулся на спинку дивана, вновь запрокинув голову, уставившись в тёмный потолок, но перед внутренним взором разворачивалась картина такой яркости, что она полностью затмевала реальность. Джулс. Он видел. Не просто образы, не статичную картинку, а живой эпизод из его фантазии. И представлял, как это было бы дальше. Не отвлечённо — тактильно. По-настоящему. Медленно. Его руки — большие, сильные, с проступающими венами — скользили бы по телу Джулса не спеша, с той же сосредоточенной, почти пугающей точностью, с какой он привык работать. Он бы отыскивал каждый позвонок, каждую напряжённую мышцу спины, запоминая их под ладонями. Он чувствовал бы, как под его руками кожа горит, как по ней пробегает дрожь, как Джулс сначала замирает, а потом сдаётся — с тихим, вырвавшимся выдохом, прогибаясь навстречу, доверчиво, почти болезненно. Как котёнок. «Вот здесь, — думал бы Тобиас, вжимая свою ладонь у чужой груди, где бы бешено билось сердце, — ты носишь всё своё напряжение. Я его сниму.» Затем нетерпеливо. Поцелуи становились бы глубже, голоднее. Жадными. Он уже не просто целовал бы — пробовал на вкус. Как пробовал его горячую плоть до этого. Языком проводил бы по губам Джулса, чувствуя, как тот вздрагивает, как отвечает, сам того не осознавая. Зубами задевал бы пульс на шее, слушая, как дыхание у самого уха срывается на хрип — слишком громкий, слишком откровенный, чтобы его скрыть. Его руки опускались бы ниже, касаясь крепкого, тёплого живота. Кожа там была бы чуть шершавой от коротких волос, и Джулс втянул бы его при первом прикосновении холодных пальцев. Тобиас знал — там проступал бы напряжённый крепкий пресс. А потом Джулс выдохнул бы стоном, когда пальцы впились бы в его бока, удерживая на месте — не давая ни отступить, ни спрятаться. Дальше — нежно и властно одновременно. Парадокс, который Тобиас всегда держал под контролем, но который сейчас проявлялся сам, без усилий. Его губы могли бы ласкать впадину ключицы, медленно, почти бережно, в то время как рука — твёрдо, собственнически и неоспоримо — прижимала бы бедро Джулса к своему, давая почувствовать всю тяжесть и жар его возбуждения. Всю серьёзность намерений. Шёпот в ухо был бы тихим, низким, не допускающим возражений. «—Доверься. Просто доверься. Я не причиню тебе вреда.» И Джулс, потерянный, пьяный от близости, доверялся бы — с тихим, сдавленным звуком, похожим на согласие, зарываясь лицом в его шею, цепляясь за него так, будто это единственное, что сейчас удерживает от падения. А потом… Он представлял момент, когда последняя преграда между ними исчезала. Не просто соединение горячих тел, а именно растворение границ между ними. Как жар кожи Джулса прожигал бы его собственную, как пот смешивался, создавая новый запах: неразделимый, плотный, состоящий из духов, одеколона, геля для душа и самой кожи. Их. Как ритм задавал бы не он один, а они оба, в унисон. Тяжёлые толчки таза Тобиаса встречали бы встречные, жадные движения Джулса. И в этот миг не существовало бы ни начальника, ни подчинённого, ни заведующего, ни врача. Ни взрослого, привыкшего держать всё под контролем, ни парня, искалеченного прошлым. Были бы только двое мужчин, нашедших в другом недостающую часть себя: жёсткую — там, где другой мягок, и уступчивую — там, где другому нужна опора. Он заставил бы Джулса забыть. Забыть прошлые обиды, забыть стыд, забыть всё на свете. И сам, в этом акте дарения и взятия, сбросил бы наконец тяжёлый груз ответственности, чувствуя, как его душат уже не долг и контроль, а что-то иное. Дикое. Освобождающее. И он слышал бы своё имя — всё громче, всё отчётливее, — пока доводил его до пика удовольствия, зная, что в этот момент они принадлежат только друг другу. «—Тобиас, пожалуйста, ещё…Тобиас, ДА!…» В реальности, на одиноком диване, это видение достигло предела, обрушившись на него не мягкой волной, а взрывом. Из груди, из горла вырвался сдавленный, низкий рык наслаждения — такой силы, что он граничил с болью. Оно выжгло всё внутри, оставив после себя лишь дрожь в конечностях, белесый липкий след на животе и… Глухую, зияющую пустоту под рёбрами. Ту самую, которую он годами заполнял работой, долгом, контролем. Теперь она была пуста. И от этого становилось страшно. Когда последние спазмы отпустили его, а в ушах перестало звенеть, Тобиас, не открывая глаз, прошептал в никуда — обращаясь и к фантазии в своей голове, и к самому себе: — Джулс… Один-единственный, сдавленный звук чужого имени сорвался с губ, повис в воздухе и тут же растворился. А за ним пришло другое — тихий, хриплый смешок, поднявшийся из глубины груди. Не весёлый. Горьковатый. Смех над чудовищным абсурдом происходящего. Вот он — Тобиас Хендрикс. Человек-скала, человек-серьёзность. Только что кончил в одиночестве на диване в собственном доме, доведённый до животного состояния фантазиями о своём же подчинённом. Он смеялся над собой. Над своей железной дисциплиной, треснувшей, как тонкий лёд. Над своей уверенностью, что он всё держит под контролем. И больше всего — над ним. Над тем, как этот настырный, нелепый, с глазами цвета моря парень, не спрашивая разрешения, не просто влез ему под кожу. Он пробрался глубже — в нервные окончания, в самые тёмные и потаённые уголки сознания, где обитали фантазии, в которых Тобиас даже самому себе боялся признаться. Смех стих так же внезапно, как и начался, оставив после себя горький привкус и странную, незнакомую лёгкость. Будто вместе с этим выдохом он выпустил часть напряжения, годами копившегося в груди. Он привёл себя в порядок с привычной, почти механической чёткостью. Движения были резкими, лишёнными той нежности, которую он только что позволял себе в мыслях. Выбросил салфетки в урну. Застегнул брюки, поправил складки. Заправил рубашку — её ткань теперь казалась чужой, а прикосновение к ней — напоминанием о своей минутной слабости. Физически тело отзывалось облегчением: мышцы расслабились, дрожь утихла, жар под кожей сменился обычной комнатной температурой. Но ментально… Ментально хаос никуда не делся. Хаос, который он всегда прекращал ворвался в его жизнь. Он лишь изменил форму. Стал более человечным. И имел синие глаза цвета моря и черные длинные волосы. Острая, жгучая потребность сменилась странным, непривычным смущением — тихим, щемящим, почти стыдливым. Как у подростка, пойманного на чём-то интимном. Этот нелепый стыд смешивался с остатками животного удовлетворения и той самой тягой, что и привела его к этому. Получился ужасный гремучий, неудобный коктейль чувств, с которым Тобиас не знал, что делать. Он не умел с ним работать. Он умел подавлять, отрицать, контролировать. А этот… этот требовал признания. И именно в этот момент, когда он сидел, пытаясь привести в порядок не только одежду, но и собственный внутренний мир, за окном грянул большой салют. Яркие вспышки красного и золотого озарили гостиную, бросая на стены бегущие тени. Потом ещё. И ещё. Яркая вспышка синего — холодного, как сталь скальпеля, — осветила комнату, отбрасывая на стену его собственную тень. Она на миг замерла, а затем рассыпалась на тысячу падающих искр.

00:00. Новый год.

Тобиас не встал. Не подошёл к окну. Он остался сидеть на диване застыв, как статуя, и смотрел, как праздник, которого он так хотел избежать, врывался в его дом без спроса. Каждый взрыв фейерверка отдавался не только в ушах, но и где-то глубоко в груди — в том самом месте, где всё ещё клокотал хаос. И он знал: избавиться от него так просто не получится. И в этот шум, в это буйство красок, в эту всеобщую, далёкую от него радость он наконец позволил проскользнуть одной простой, ясной мысли. «Этот Новый год начинается не так, как все предыдущие. Он начинается с Томпсона. С мысли о нём. С желания, которое я уже точно не смогу скрыть от себя самого.» И этого было достаточно. Дышать стало чуть легче. Смущение отступило на шаг, уступив место чему-то более твёрдому. Не надежде — он всё ещё был слишком циничен для этого. Но решимости. Тихой. Холодной. Стальной. Тобиас взял телефон. Экран — холодный и бездушный — светился в полумраке, отражая мелькающие за окном цветные всполохи. Уведомления сыпались одно за другим: коллеги, дальние родственники, знакомые. Вежливые. Шаблонные. Пустые. На них он ответит потом. Автоматически. Сейчас требовалось другое. Он пролистал список контактов, минуя десятки имён, пока не нашёл нужное. Тот самый номер, который он ни разу не набирал. В больничной базе — «Доктор Томпсон Д.». В его памяти — просто «Джулс». Пальцы, всегда такие уверенные, замерли над клавиатурой. Что написать? Разум тут же предложил дежурные варианты и каждый из них показался фальшивым. «С Новым годом», «Как встретил?» — банально. Слишком. И Тобиас неожиданно ясно понял, что совсем не хочет знать, с кем Джулс встретил этот новый год. Особенно если этот «кто-то» оказался бы мужчиной. «С Новым годом! Я думал о тебе» — Это было бы правдой. Голой. Неприкрытой. Почти опасной. Такой, что могла разрушить их и без того шаткое равновесие, испугать, оттолкнуть. Эта фраза висела на кончиках его пальцев, но он не позволил ей прорваться. В конце концов, Тобиас отбросил все лишние мысли. Он набрал коротко и ясно, без лишних знаков, как делал всегда — почти как приказ или диагноз. @Тобиас: С Новым годом, Джулс. И нажал «Отправить». Сообщение ушло, и на мгновение его охватила паника — чистая, животная. Что, если тот проигнорирует? Что, если он не один и ему не до заведующего с его поздним поздравлением? Он ждал несколько минут и решил выпить шампанского, чтобы унять внезапно закатившееся сердце. Но почти сразу, прежде чем он успел сделать глоток, экран вспыхнул ответным светом. Тобиас открыл сообщение — и что-то внутри него дрогнуло, а затем мягко, беззвучно расправилось, как смятая бумага, на которую капнули водой. @Джулс: С Новым годом, Тобиас! Просто. Без смайлов. Без игры в подтексты, которые Тобиас так ненавидел в других. Вежливо. Тепло. Но самое главное — он получил ответ. Главное был сам факт. Джулс не проигнорировал его. Не оставил сообщение в прочитанных без ответа. Он протянул ниточку обратно — тонкую, но прочную. И этого оказалось достаточно. На душе стало странно, непривычно хорошо. Не так, как после спасённых жизней, когда остаётся лишь холодная, профессиональная удовлетворённость. Стало иначе. Светло. Словно в его выверенную, безупречно стерильную вселенную пролился тёплый, живой свет, смывая сумбурность вечера — стыд, неловкость и тупую, физическую пустоту после собственного срыва. Это чувство было мягче пузырьков шампанского на языке и теплее отблесков фейерверков на холодном стекле. Тобиас откинулся уже в который раз за вечер на диван, глядя, как небо за окном всё ещё расчерчивают яркие вспышки огней. Он подумал о завтра. Не о графиках смен и не об отчётах, которые нужно будет подписать. А о том, как переступит порог больницы. Как его взгляд, отточенный годами наблюдений, сам найдёт в утренней суете коридоров знакомую фигуру — возможно, не выспавшуюся, с тёмными кругами под глазами, но с той самой искрой в них. И на этот раз Тобиас не отведёт взгляд. Он встретит его. Прямо. Возможно, даже с тем едва заметным прищуром, который для посторонних ничего не значит, но для него самого будет означать многое. И Тобиас Хендрикс — человек, строящий жизнь на контроле, — впервые за долгое, долгое время позволил себе не планировать, а просто надеяться. Надеяться без расчётов и стратегий. Как обычный, уставший от одиночества человек. Он надеялся, что в скором времени сможет прижать Джулса к себе не в фантазиях, пропитанных стыдом и отчаянием, а наяву. Крепко так, чтобы тот почувствовал силу его рук не как угрозу или ограничение, а как опору. Близко так, чтобы между ними не осталось места для прошлых обид, профессиональной дистанции и всех тех немых вопросов, что душили их месяцами. Чтобы наконец перестать думать о том, что было или что могло бы быть. А просто — закрыть глаза, вдохнуть запах его кожи, смешанный с больничным антисептиком, кофе и чем-то неуловимо домашним, и ощутить то, что есть. Новый год за окном бушевал огнями и громом. А в тихой, тёплой темноте его гостиной начиналось что-то другое. Что-то новое. Новый год действительно начинался с нового чувства.