Пёсик?

Тихий вечер во дворце выдался на удивление спокойным. Папки с докладами были разобраны, планы на завтра утверждены, и последний министр, кланяясь, удалился из кабинета. Николай Павлович откинулся в кресле, с наслаждением потягиваясь. Его взгляд упал на Александра Христофоровича, который, стоя у окна, допивал бокал хереса. Лучи заходящего солнца золотили его седину и строгий, непроницаемый профиль. «Железный Бенкендорф», — с нежностью подумал император. Его правая рука, начальник III Отделения, человек, чья преданность не знала границ. И не только служебных. В этой преданности, в этих верноподданнических чувствах уже давно зрел иной, глубоко личный, пламенный огонь. Они осторожно, под покровом строжайшей тайны, позволили этому огню разгореться. — Александр, подойди, — мягко сказал Николай. Тот повиновался мгновенно, как солдат, но в его глазах, когда он подошел к креслу государя, светилось не солдатское повиновение, а любовь и томление. Николай взял его руку, притянул к себе, заставив встать на колени рядом с креслом. Он медленно, будто размышляя, провел пальцами по коротко стриженным вискам Бенкендорфа, по сильной линии челюсти. — Ты сегодня был неподражаем, — задумчиво проговорил Николай. — Как гончая, выследил все нити того дела с вольнодумцами. Не упустил ничего. Такой… исполнительный. Такой послушный. Он видел, как под его прикосновениями тяжелеют веки Александра, как тот почти незаметно придвигается ближе, ища большего контакта. В этом безмолвном подчинении была особая, опьяняющая сладость. — Просто хороший пёсик, — нежно, почти шутя, пробормотал Николай, следя за реакцией. И реакция была мгновенной и красноречивой. Резкий вздох. Легкий, предательский румянец на скулах. И самое главное — под плотным сукном мундирных брюк, в опасной близости от руки императора, произошло явное, быстрое изменение. Набухание, которое невозможно было скрыть. Николай замер. Шутка обернулась открытием. Его пальцы, все еще лежавшие на щеке Александра, напряглись. Взгляд из задумчивого стал пристальным, аналитическим, а потом — заинтересованно-властным. — О-о? — тихо произнес он, и в его голосе зазвучала новая нота — низкая, бархатистая, полная осознания своей силы. — Что это, Александр Христофорович? Неужели нашему грозному шефу жандармов по нраву такие… обращения? Бенкендорф опустил голову, пытаясь скрыть охвативший его стыд и возбуждение одновременно. Он не произнес ни слова, но его поза, его сжатые кулаки, выдали все с потрясающей ясностью. — Подними голову, — скомандовал Николай, и в его тоне не осталось и тени шутки. Александр повиновался. Глаза его горели, в них читалась мольба и полная самоотдача. — Встань. Николай поднялся с кресла, величественный и уверенный. Он медленно обошел Бенкендорфа, все еще стоящего на коленях, оценивая каждую линию его напряженной спины. — Мне хочется увидеть, как тает мой верный пёсик, — прошептал он на ухо Александру, и тот содрогнулся всем телом. — Покажи мне. Он взял Александра за подбородок и мягко, но неумолимо направил к дивану у стены. Тот понимал без слов. Дрожащими от волнения руками Бенкендорф расстегнул мундир, снял его, затем остальную одежду, пока не остался только в сорочке, задраной до поясницы. Он встал на четвереньки на упругом бархате дивана, отводя взгляд в сторону. Его спина, сильная, с годами военной службы, была идеально прямой, но Николай видел, как мелко дрожат мышцы под кожей. Император не спеша снял с себя халат, наслаждаясь моментом, властью, этим невероятным зрелищем — своим непоколебимым, грозным Бенкендорфом, покорно ждущим его в такой откровенно унизительной и животной позе. Он подошел сзади, провел ладонью от шеи вниз по позвоночнику, чувствуя, как тот выгибается под его прикосновением, как затаенно стонет. — Хорошо, — одобрительно сказал Николай, занимая позицию. — Очень хорошо. Он не стал долго мучить своего любимца. Найдя приготовленный в столе флакон с маслом, он смазал пальцы и себя, а затем — Александра, действуя тщательно, но без излишней нежности. Каждое прикосновение заставляло того вздрагивать и глухо стонать в бархатную обивку дивана. Когда Николай вошел в него, Александр издал сдавленный, раздирающий крик, который тут же превратился в прерывистый, тяжелый стон. Император начал двигаться, сначала медленно, привыкая к невероятной тесноте и жару, затем все увереннее, глубже, сильнее. И он наблюдал. Наблюдал, как эта картина дисциплины и контроля рассыпалась на его глазах. Как прямая спина Александра прогнулась в сладострастной дуге. Как его пальцы впились в бархат, бессильные и цепкие. Как его голова упала на согнутые руки, а с полуоткрытых губ сорвался поток сбивчивых, бессвязных слов: мольб, признаний, его имени — «Николай… Государь… Прошу…» «Тает», — с торжествующим удивлением подумал император, ускоряя ритм. Его собственное наслаждение нарастало, подпитываемое этой абсолютной властью, этим зрелищем распада. Он видел, как трясутся мощные бедра Александра, как его собственная сорочка прилипла к спине от пота. Видел, как тот совершенно забылся, двигаясь навстречу каждому толчку, теряя стыд, теряя контроль, превращаясь лишь в воплощение желания и преданности. — Чей ты пёсик? — рычаще спросил Николай, наклоняясь к его уху, чувствуя, как его собственный пик приближается. — Ваш… — выдохнул Александр, и это было больше похоже на стон. — Только ваш, Николай… всегда… Это признание, вырванное на грани, стало последней каплей. Николай с силой вдавил Александра в диван, завершая последние, резкие движения, погружаясь в пучину оргазма с низким, победным рыком. Через мгновение, подчиняясь его ритму, с громким, срывающимся криком, закончил и Бенкендорф, его тело на миг окаменело, а потом безвольно рухнуло на диван. Тишину нарушало лишь тяжелое, прерывистое дыхание. Николай медленно выпрямился, глядя на эту картину полной физической и эмоциональной капитуляции. Затем он опустился на колени рядом с диваном, положил руку на вздымающуюся спину Александра. — Мой хороший, — тихо, уже без тени насмешки, сказал он. — Мой верный. Поднимись. Он помог изможденному, дрожащему Бенкендорфу перевернуться и притянул его к себе, давая тому укрыться в своих объятиях, прижаться лицом к его груди. И в этом объятии, среди бархата и пота, под трепещущим светом свечей, не было ни императора, ни начальника III Отделения. Были лишь два человека, нашедших друг в друге не только любовь, но и неожиданную, сжигающую грань страсти, где власть и преданность обретали совершенно новое, постыдно-сладостное измерение.