Биомусор

Уходя из дома, я взяла из своей комнаты не только кошелёк с заранее отложенными деньгами, хотя, конечно, явно не на побег. Я уже давно перестала видеть ценность деньгам, наблюдая за тем, как скурпулёзно трясётся над ними моя мать, и не имела ни малейшего понятия о том, на что же я всё-таки коплю. Но, видимо, всему своё время. В рюкзак также полетел личный дневник в виде невзрачной маленькой книжонки с дешёвым переплётом, выдающим себя за настоящую кожу, упаковка пластырей на всякий случай, маленький калькулятор касио с этой же целью, и тогда моя рука добралась до прямоугольной коробочки из неплотного белого картона. Таблетки. Они лежали у меня на прикроватной тумбочке настолько давно, что, казалось, пустили в неё корни, а печать с названием или хотя бы составом уже давно стёрлась. Я уже даже не особо помнила от чего они, просто принимала их как должное, дабы не удлинять и без того вымученный разговор с матерью вопросом: "а таблетки?". Коробочка безжалостно полетела в рюкзак и, ударившись о дно, издала слабый шорох от трясущихся в ней маленьких таблеток. Я застегнула рюкзак и накинула его на плечо, после чего отошла к двери в мою комнату спиной вперёд и ещё раз её осмотрела. Моя комната никогда не вызвала у меня ни малейшего уюта, хотя мать очень гордилась её интерьером. Она была до жути аскетичной, единственным ярким пятном в ней служила выданная в школе таблица умножения и разноцветные корешки книг в книжном шкафу (читать я любила, поэтому у меня за пятнадцать лет моей жизни скопилась неплохая коллекция). Мать считала, что украшения в комнату — это либо для буржуев, либо для проституток, хотя я, не являясь ни тем, ни другим, была бы очень не против повесить пару плакатов на стену. Напоследок, перед самым уходом, я зашла ванную и помыла руки и лицо с мылом. Обычно о своей внешности я особо не переживала. Да и незачем было. Я даже в зеркало особо не смотрелась; моё отражение каждый раз отличалось от предыдущего и совершенно не было похоже на меня, по крайней мере в моём представлении. Хотя, если бы мне сказали, что у меня выросла борода или появилась лишняя пара глаз, то я обязательно бы пошла проверить. Мои одноклассницы, неважно, насколько менялся их состав с каждым годом, вечно старались хоть как-нибудь выделиться: подворачивали юбки выше колен, пытались незаметно сделать макияж, хоть и это было запрещено, покупали красивую канцелярию или курили за школой. Ничем из этого я не занималась. Мне выделяться было не зачем: мой немецкий отец хорошо с этим справился и без дополнительных манипуляций. Сколько бы я ни пыталась покончить с жившим на этом лице следов смешения крови, натянуть на себя вежливую улыбку или, по крайней мере, выражение всемирного призрения — с физиономией ничего поделать было нельзя. И я перестала пытаться. Потушив свет, я вышла из ванной и вернулась в свою комнату, проверяя, не забыла ли я чего. Но больше ничего не зацепило мой взгляд. Я взглянула на часы. Два пятнадцать. Зная Риоко, она обязательно опоздает, даже если толком с собой ничего не возьмёт. И всё же я тихо прошла по коридору, надела школьные туфли за неимением и нежеланием придумывать что-то новое, и незаметно покинула дом, закрыв за собой входную дверь. Она закрылась очень тяжело, будто на мою голову опустилась гильотина, означающая, что пути назад уже нет. Но кому он нужен, когда у меня будет лучшая жизнь за горизонтом? ** Я шла по широкой заасфальтированной дороге вдоль домов. Я даже не отходила ближе к краю, осознанно идя прямо по проезжей части. Я знала, что в это время машины практически не ездят, да и если ездят, то уж явно не хотят сбивать какую-то неадекватную девчонку. Лишних проблем никому не хочется, а тут ещё с бюрократией мучится. Погода была самая что ни на есть противная. Точнее так казалось лично мне. Весенняя природа внезапно решила войти в совершенно несвойственное ей состояние полуденного ужаса: стояла ужасная жара и казалось, что вот именно сейчас из ушей начнёт вытекать мозг, на небе не виднелось ни единого облака, лишь гигантский жёлтый круг солнца, из-за которого все цвета — неба, травы, зданий, всего вокруг, — казались ещё ярче. На улице не было ни души, хотя наш посёлок был довольно оживлённый. Казалось, что все уже давно умерли, а я почему то осталась жива и доживаю свои последние дни, пока этот гигантский шар солнца не решит упасть прямо на меня. Почему-то эта мысль меня сильно напугала, и я несколько раз напомнила себе, что этого не может произойти, пока мысль не исчезла насовсем. Было смешно, что мне было не страшно убегать из дома, но в то же время я боялась чего-то очень гипотетического. Я подняла голову к небу, заслонив глаза ладонью от яркого света. Завтра будет дождь или, по меньшей мере, на Хиросиму сбросят ещё одну бомбу. Обычно мои предсказания не сбываются, поэтому я могу с чистой совестью предполагать всё, что угодно. Впрочем, мне в любом случае волноваться не о чем, ведь я не живу в Хиросиме. Хотя, если так подумать, взрыв может дойти и до Осаки. И все умрут от радиации. Но первым делом взрывная волна дойдёт до Тоттори, поэтому я ещё успею написать предсмертную записку для потомков, которые наверняка будут больше похожи на клишированных инопланетян, чем на людей, и обязательно захотят изучить именно наше захолустье. Кроме того, что в лицо светило солнце, одновременно с этим полуденный ужас решил разбавить ещё и дующий мне в лицо ветер. Он не был холодным, но мне постоянно приходилось сдувать волосы с лица и следить за тем, чтобы они не застряли где-то в душке очков. А вот теперь, как мне кажется, стоит рассказать, ради чего это всё вообще затевается. Если бы сейчас кто-то задал мне этот вопрос, то я смогла бы ответить на него всего двумя словами: Риоко Хата. Этим бы я, конечно же, оставила бы незнающего читателя в лёгком изумлении и ощущением собственной глупости. Но, всё же, понимая, что эти два имени собственных действительно никому кроме меня ничего не дадут, мне стоит сделать пояснение. Ах... Риоко Хата... Если бы нас просили кем мы друг другу приходимся, обе из нас незамедлительно сказали бы: "мы, конечно, всего лишь бывшие одноклассницы". Однако... отношения наши далеко не такие отдалённые. Я одержима нормальностью, или её видимостью, что гораздо более проходит к описанию нашего случая, поэтому отталкивала от себя её настолько, насколько это было возможно. Но она, как неизлечимая болезнь, была слишком приставучей, никакая химиотерапия от неё не помогала и я никак не могла от неё избавиться, лишь смириться и ждать смерти. Риоко же предложила дружбу даже слишком непринуждённо, будто бы заводить тайную дружбу с изгоями было пунктом в её списке день на неделю. Будто она знала, что я пойду по течению. Так и случилось. Все эти почти два года нашей дружбы я ощущала себя сумасшедшим учёным-биологом, создавшим удивительную тварь и теперь наблюдавшим за ней, не в силах как-то её контролировать из-за банального незнания, на что она даже чисто теоретически способна. В какой-то момент я пришла к странному выводу: я ничего не знаю о Риоко Хате. Я ни разу не была у неё в гостях, хотя ко мне мы ходили чуть ли не каждую неделю (мои знания ограничивались лишь на том, что у неё куча братьев и сестёр, и что её родители верят в скорый конец света, из-за чего периодически предлагают своим детям массовый суицид, дабы выбраться из физических оболочек и спастись от ада на земле), она никогда не брала кошелёк, домой ходила каждый раз разной дорогой, в её доме не было телевизора... В общем, любой нормальный человек посчитал бы, что Риоко Хата не существует. Во всех отношениях Риоко Хата никогда не была особо привлекательной. В том числе и внешне. Она была низкого роста и тощей, как военные сироты из старых итальянских фильмов — одни глаза, — но при этом даже в самом хорошем настроении говорила так, будто была готова ринуться в бой и разорвать в клочья всех, кто оказался бы в радиусе полутора метров. Единственное, что в ней выделялось, была её торчащая во все стороны шевелюра, которая ярким бирюзовым пятном выделялась на фоне абсолютно одинаковых на лицо других учащихся. Её почти всегда трясло, и она держала руки в карманах, чтобы походить на героев иностранных романов, которых она, конечно же, никогда в жизни не открывала, но считала, что они "очень cool". Однако и что-то в её мироотношении выдавало... что-то было "не так". Может, это было из-за бесконечных россказнях о предназначении и всякой пропаганде, которую прокручивали на вечерних программах на телевизоре. Я бы ни капельки не удивилась, узнав, что она сама их и вела и именно поэтому не держала дома телевизор, ведь зачем ей его смотреть, раз она сама это всё рассказывает. Она постоянно тыкала мне в лицо своим кнопочным телефоном, показывая какие-то картинки или давая слушать музыку, которую она переодически записывала, стоя в каком-нибудь коридоре школы или ином переходе. Риоко Хата уже давно свихнулась, это я поняла ещё с первой встречи. Ну не будет же нормальный человек хотеть быть "особенным" в совершенно негативном смысле, когда его итак все принимают в обществе? Она была глубоко убеждена, что у неё СПИД и она обязательно умрёт в мучениях через пару лет, хотя половой акт она наблюдала только в мангах и журналах для соответствующей аудитории, содержание которых я вам пересказывать не буду, и то смотрела только картинки (читать Риоко Хата не умела). На каждой нашей личной встрече она без умолку болтала о том, что она тоже хотела бы укрыться с кем-нибудь в гробнице и отправиться на тот свет да поскорее. Но одной ей было страшно, как и мне, впрочем, поэтому у меня ещё был шанс её остановить. И каждый раз я читала ей длинные лекции о том, что она не больна, и что пора ей заниматься ерундой. Мои проповеди не возымели никакого действия: Риоко оставалась непоколебимо уверена, что она тяжело больна и умрёт в ближайшее время или, по меньшей мере, сойдёт с ума. А мне лишь оставалось вздыхать и молча кивать в ответ. Гиперактивная, несентиментальная, безрассудная и определённо точно безумная — Риоко Хата была далеко не приятным человеком. Но что-то всё равно тянуло меня к ней. Было такое чувство, что она знала гораздо большее, чем говорила. Да, мы похожи. Придя на место, присланное мне Риоко с помощью сообщений на телефоне, я обнаружила себя на практически пустом поле, единственным ярким пятном которого была широкая асфальтированная дорога и какое-то здание в коробке. Оно было в таком состоянии столько, сколько я его помню, и за это время ничегошеньки не изменилось, и достраивать этот дом тоже явно никто не собирался, потому что все давно забыли, что это вообще должно было быть. Я заметила что-то странное вдалеке и прищурилась, так как даже в очках видела плохо. В мою сторону стремительно двигалось какое-то яркое пятно. Я бы определённо точно подумала бы, что это свет в конце тоннеля, но это была всего лишь летевшая на меня на всех скоростях Риоко в школьной форме, каком-то дурацком жёлтос дождевике и школьной сумкой. Не успела я прикинуть, взяла ли она с собой хоть что-нибудь полезное, она тут же влетела в меня, чуть не упав вместе со мной и безудержно смеясь. — Опаааа! А я думала, что ты и не придёшь! — Ну конечно, ты же всегда так думаешь, даже если я всегда прихожу, — вздохнула я, бесцеремонно отталкивая Риоко от себя. — Ты хоть что-то полезное с собой взяла? Стоило мне это спросить, как Риоко тут же скорчила недоумевающее лицо, будто сама не помнила, что она взяла. — Эээ, ну у меня есть три тысячи йен... — начала Риоко, даже не додумавшись открыть сумку и посмотреть, что же она всё-таки взяла. — телефон, шляпа, свисток, карта Лондонского метро... — Зачем тебе карта Лондонского метро? — спросила я, решив прервать это, я больше чем уверена, бесконечное перечисление абсолютно ненужных для побега из дома предметов. — Мы же не в Лондоне. — Ну... — Риоко замолчала, пытаясь выдумать ответ. Сама она явно над этим не думала. — Ну... вдруг пригодится? Может, мы поплывём до Лондона. Вплавь. Там же не сильно далеко? — Риоко, где находится Северное море? — На севере? — Не поспоришь. В конечном итоге я решила не продолжать спор. Это было бы бессмысленно, и Риоко, так или иначе, смогла бы доказать мне, что прекрасно знает, что делает. — Ну вообще, если так подумать, — спустя время начала Риоко, — то первым делом нам надо бы в Акихабару. — В Акихабару? — переспросила я, поскольку это место никак не укладывалось у меня в голове рядом с поисками великого предназначения или, по меньшей мере, с местом обитания сектантов, — зачем нам в Акихабару? Это же место для туристов. Ещё и дорогое непомерно, а бюджет у нас явно... ограниченный. — Ну Нэки-чан, ты ничего не понимаешь! — очень громко и недовольно воскликнула Риоко, решив для придания себе авторитета называть меня по сокращённой форме имени, которого у меня в принципе не было, но Риоко упорно продолжала его использовать, а я решила с ней не спорить, — Мы не найдём никакого предназначения, если будем в плохом настроении. А после Акихабары оно явно поднимится. По крайней мере, у меня. Если тебе оно так не нравится, то ты можешь просто потерпеть. Нельзя же думать только о се- И в этот момент раздался оглушительный грохот, и что-то упало на тот самый недостроенный дом, разорвало бумагу, которой он был накрыт, и провалилось внутрь, судя по звукам, проломив в нём ещё и крышу. Я больше не смотрела на Риоко, и Риоко больше не смотрела на меня — наше внимание было полностью обращено к недостроенному дому, куда только что что-то упало. — Хиросима... Слово вырвалось само собой. Я почувствовала, как земля уходит из-под ног. Это определённо точно было из-за меня: это я подумала о том, что на Хиросиму упадёт вторая бомба, и она упала даже ближе, чем я ожидала. Я не могла думать наверняка, а мне стоило повторять себе, что этого не произойдёт, пока эта мысль не уйдёт, или вообще об этом не думать. Но я посчитала, что то, о чём я думаю — откровенный бред, и этого точно не произойдёт, — и что мои прогнозы никогда не сбываются. И вот оно произошло... Ноги сами понесли меня к зданию; я слышала, как сзади за мной бежит Риоко. Я смотрела на погнутую бумагу, за которой скрывался грязный серый фасад недостроенного здания, на несимметричные окна, но я не могла думать об ошибках строительства. Я могла думать только о том, что всё это произошло из-за меня. Мысленно я молила прощения у всех богов, которых я знала, хотя никогда не была верующей. Я чувствовала, как моя голова нагревается от полуденного солнца, как холодные пальцы Риоко обхватили мою руку, и как она трясла меня, чтобы я пришла в себя. Внезапно бумага зашевелилась. Я почувствовала себя ещё более виноватой, ведь я мало того, что скинула бомбу, так я ещё и устроила апокалипсис. Из-под дырки в крыше что-то вылетело и очутилось прямо перед нами. Это оказался ярко-зелёный перевёрнутый треугольник с висящими внизу ручками, двумя глазами и ртом, застывшем в улыбке. Это показалось мне настолько сюрреалистичным, что я глянула на Риоко, чтобы проверить, не показалось ли мне. Но, очевидно, галлюцинации у меня ещё не начались, потому что Риоко смотрела в ту же точку с выражением немого недоумения, начиная пятиться за мою спину и не выпуская мою руку. Я вернулась взглядом к треугольнику. Он, не моргая, смотрел на меня чёрными глазами-бусинами. Пока внезапно очень чётко не заявил: — Я квадратик! — Чего? — переспросила я, только потом осознав, насколько странно задавать такие вопросы летающему зелёному треугольнику. — Я квадратик! — ещё раз уверенно сказал треугольник. — Так какой же ты квадратик, ты же треугольник. У квадрата четыре угла, а у тебя всего три! — возразила Риоко из-за моей спины. В этот момент я была ей странно благодарна: только из-за неё мне казалось, что я всё-таки не окончательно слетела с катушек. — Я квадратик! — Понятно всё с тобой, — выдохнула я, понемногу приходя в себя, — как тебя звать то? — Я квадратик! — Ну, ЯКвадрактик так ЯКвадрактик... После спонтанных заявлений и выходок Риоко у меня появилась удивительная способность принимать абсолютно любую реальность, даже если она кажется не такой уж и реальной. — Пойдёшь с нами? — Я квадратик! — ЯКвадрактик подлетел к нам и остановился у головы Риоко, а та попыталась ударить его рукой, второй всё ещё держась за мою, как недовольная кошка. Я отцепила от себя Риоко и ещё раз взглянула на ситуацию: пробитая крыша в здании, зелёный, перевёрнутый и явно равносторонний треугольник, заявляющий, что он квадрат, и лохматая Риоко, явно настороженная внезапным появлением какой-то странной геометрической фигуры. Риоко в целом с геометрией не дружила. Ситуация была не самая приятная, поэтому я просто повернулась к ним спиной и пошла в сторону железнодорожной станции. — Пошли. Поедем в твою Акихабару. ** Уже через часа три мы сидели в поезде. Он был медленный и должен был идти около шести часов, что было вполне нормально для городов, расстояние между которых более пятисот километров. Скучный процесс похода и покупки билетов я решила не описывать: это было бы нудно и очень долго. Из примечательного только то, что на нас странно косились сотрудники станции, что было неудивительно, учитывая, что с нами путешествовал самый настоящий летающий треугольник, а также Риоко чуть не подралась с ЯКвадратиком по дороге, но я так и не поняла из-за чего. Впрочем, самое сложное уже было сделано, и теперь оставалось только ждать отправления. Билеты стоили чуть ли не половину наших общих денег, ну и чёрт с ними. Когда мы найдём великое предназначение, материальные блага станут для нас лишь очередной пустышкой, которой люди ходят заполнить пустоту, которую надо бы заполнять смыслом, а не хламом. Я чувствовала на своём плече голову Риоко, заснувшую, как только мы сели, ЯКвадрактик висел над нами, а мне всё время казалось, что я сейчас встану и начну что-то кричать на весь поезд, из-за чего мне приходилось контролировать себя всеми известными мне способами. Я думала о том, что завтра утром мать наверняка всё же обнаружит моё отсутсвие, как школа будет ей звонить, так как прогулы крайне не поощрялись, а потом они обнаружат, что Риоко тоже нет и всё встанет на свои места. Риоко слегка толкнула меня во сне. И всё это мне казалось странно правильным.