the cartography of us

Имена на листе распределения по комнатам оказываются яснее ясного: "Уилер, Майкл" и "Байерс, Уильям". Комната 314. Майк глубоко вздыхает, поднимает руку, чтобы постучать, и задумывается, что обычно говорят лучшему другу в этом случае, если вы толком не общались последние восемь месяцев? Это не ссора или что-то подобное. По сути, это подростковая глупость в своей полной силе, но он не обращает должного внимания, не понимает, не замечает, что теряет Уилла мгновение за мгновением, день за днем, пока не становится слишком поздно. Когда он сосредотачивается на Эль, на домашках, на постоянных заданиях, в его жизни почти не остается места для Уилла, и Уилл уходит из его жизни, часы без разговоров превращаются в дни, недели без нормального общения, пока не наступает момент, когда единственное, что остается у Майка - призраки их дружбы, заполняющие его спальню: рисунки Уилла, одежда Уилла, записки Уилла на его столе. И вот однажды Карен спрашивает у Майка: "Как дела у Уилла?" И Майк, вероятно, впервые в жизни не знает ответа на этот вопрос. И в этот момент он понимает, как сильно он облажался, но уже слишком поздно: Уилл привык к отсутствию Майка. Это больно. Больно, что он больше никогда не звонит, никогда не остается в подвале Майка после того, как все остальные уходят. Больше никогда не говорит Майку ничего по-настоящему важного. "Рисунки для портфолио? Отлично, да, но пока не могу показать, извини." "Пропустить физкультуру? Нет, без меня, нужны дополнительные баллы." "Извини, не могу прийти, занят." И самое главное? Во всём виноват сам Майк, и никто другой. Он был так занят всем остальным в своей жизни, изо всех сил стараясь вписаться, стараясь заставить отца гордиться им, просто быть нормальным, типичным подростком, хотя бы год, всего один, и любить Эль, и чтобы она любила его в ответ, что в течение последнего года школы он просто напросто взял, и потерял своего лучшего друга. И теперь он был мальчиком, потерявшим всё. Стоя там, затерянный во времени, вне реального мира, в лабиринтах своего разума, он не успевает постучать, потому что дверь распахивается. Это Джойс, и она выглядит точно так же, как и в последний раз, когда он видел ее несколько недель назад. Она смотрит на него удивленно, и улыбка, нежная, знакомая и такая любящая, появляется на её лице. — Майк! — восклицает она, взволнованная от радости. Она обнимает его, не обращая внимания ни на коробку в его руках, ни на рюкзак, ни на что-либо ещё. И её объятия ощущаются домом, потому что к этому моменту Джойс становится для него практически второй матерью. Господи, да Байерсы жили с ними целый год. И он так рад её видеть здесь. Он целует её в щёку. — Какой приятный сюрприз! Он здоровается с ней, улыбаясь, и спрашивает, как прошла их дорога. До Хоукинса всего несколько часов езды, но ему кажется, что целая жизнь отделяет его от его прошлого. Джойс говорит что-то о полях и жарком, душном воздухе, и Майк соглашается, пока Джойс распаковывает коробки. Она смотрит на Уилла, и Майк следует за её взглядом. Их взгляды встречаются. Это ощущается немного неловко и немного… так же, как было и неделю назад, на их последней встрече всей тусовкой. Мучительно больно внутри для него, супер-нейтрально снаружи для них обоих. — Я знаю, что вы, мальчики, решили выбрать случайное распределение по комнатам, потому что хотели найти других людей, с которыми можно было бы пообщаться, — говорит Джойс. — Но я очень рада, что вы есть друг у друга. Мне становится легче от мысли, что вы рядом. Майк ставит свою коробку на пустой стол и заносит сумки в комнату. — Надеюсь, ты не против, что я занял правую сторону комнаты, — говорит Уилл. И это их первый прямой разговор, за исключением приветствий и прощаний, за, наверное, месяц или два. Майк отвечает: — Всё в порядке. И отчаянно надеется, что и он будет в порядке, тоже. Заправив постель и выгрузив все вещи из машины, он обнаруживает, что его родители и Холли гуляют по кампусу с мороженым. Жаркий конец августа, и, вероятно, это последний раз, когда он видит свою семью до Дня благодарения, и последний момент спокойствия, который ему предстоит пережить за долгое время. Тед хлопает его по плечу — редкий жест. — Большой кампус, Майкл. Много возможностей. Встреть нужных людей. Вступай в нужные клубы. Именно здесь ты определяешь свой путь, — Майк кивает, тяжесть нечеткого указания ложится на него, как пальто на два размера меньше. Нужные люди. Не "тусовка", теперь разъехавшаяся по разным концам страны. Не Уилл, который… сложный. Новые люди. Обычные люди. Чистый лист. Он мог бы быть тем парнем, которому отец одобрительно кивает на семейной фотографии — Майк из колледжа, с полезной специальностью, хорошей девушкой и будущим, которое можно было бы изобразить на графике. Он целует маму и сестру на прощание, обнимает папу, вежливо кивая в конце, и возвращается в комнату, глубоко вдыхая, чтобы успокоить бешено бьющееся сердце. За новые начинания, думает он, и на секунду позволяет себе поверить, что новые начинания означают оставить старые, болезненные части себя позади, в Хоукинсе. * Между ними ничего не меняется, не на самом деле. Они привыкают к тихой рутине, почти не разговаривая, почти не говоря друг другу ничего, кроме "доброго утра" и "прощай", и почти всегда находятся в комнате с включенными плеерами и наушниками на ушах. Так проще, говорит сам себе Майк в темноте, слушая шипение плеера Уилла. Это и означает взросление, не правда ли? Отдаление. Поиск новых путей. У его отца в колледже были друзья, которых он никогда больше не видел после выпуска. Это естественно. Он не бросает Уилла; они просто… расходятся. На параллельных путях, которые не должны пересекаться ежедневно. Если тишина ощущается как медленное удушье, это просто дискомфорт перемен. Он строит нормальную жизнь, успешную жизнь. А успешные, нормальные жизни не строятся на навязчивой, всепоглощающей дружбе детства. Они строятся на вежливой дистанции и общих интересах. Это и есть зрелость. Это то, чем он должен заниматься. Разделение в их комнате очевидно: правая сторона — Уилла. На стене висят несколько его картин. Портрет Джойс, слегка застенчиво улыбающейся, с глазами, устремленными на что-то в руках. Пейзаж Хоукинса на закате, в ярких желтых и розовых тонах. Стол завален бумагами, скетчбуками, блокнотами и художественными принадлежностями: гуашь, тюбики акриловых красок, кисти — все рассортировано. Лампа — та же, что была в его спальне. Подставка для карандашей тоже. Вся одежда в шкафу, а кровать всегда заправлена. Левая сторона — Майка. У него еще остаются нераспакованные коробки, как будто он вывалил всю свою жизнь на пол и решил, что этого хватит. В каком-то смысле, так и есть. В одной из них — его плакаты, но он еще не знает, в какой именно, поэтому его стена пуста. Потрепанный экземпляр "Двух башен" на столе, среди хаоса бумаг, ручек и резинки для волос Эль, словно болезненное напоминание об еще одной прекрасной, чудесной вещи, которую он потерял. Майк смотрит на стол и видит лист с распределением по комнатам, с их именами, потому что у него не хватило смелости выбросить его. Он опускается на пол и открывает коробку с надписью "Вещи". Там лежит его папка с детскими рисунками Уилла. Футболка с логотипом Hellfire club, которая едва налезает на него. Микстейп с надписью "Drive to Arcade", написанной аккуратным почерком Уилла. Есть еще что-то , но он не может на это смотреть, потому что это призраки его прошлого, и он не может посмотреть им в глаза. Он ставит коробку под кровать и ложится на пол, глядя в потолок. Он очень хочет, чтобы Эль была здесь и он мог поговорить с ней, и его сердце пылает от боли. Они не разговаривали уже несколько недель, но кажется, что это тянется уже вечность. Их последний разговор оставил горький осадок, но теперь, когда его чувства уже не так сильны, как раньше, он понимает, что очень скучает по ней в своей жизни. Они встречались годами. Когда они едва стали подростками, они мечтали уехать куда-нибудь подальше и жить спокойную жизнь вместе, там, где монстры не смогут их достать, даже если попытаются. Он бы уходил на работу по утрам, она целовала бы его на прощание. Они бы завели кошку или собаку, дом, а со временем и ребёнка, или даже нескольких. Мечта, которая казалась такой прекрасной, такой правдоподобной еще до того, как закончился их кошмар, теперь превратилась в пепел. И она действительно уехала далеко от Хоукинса, как они и мечтали, но в конце концов решила, что Майк просто не входит в её планы. Они выросли вместе, поэтому и отдалились они друг от друга вместе. Он не может винить в этом только её. Но даже так, он все еще скучает по ней, бесконечно сильно. И ему так хочется позвонить ей прямо сейчас, разбудить и сказать, что даже если они больше не могут быть “тем-самым-человеком” друг для друга, он надеется, что они могут быть друзьями. Уилл возвращается, открывает дверь, прощаясь с кем-то в коридоре и смеясь над чем-то. Майк видит проблеск его искренней улыбки, той, которую он сам не получал последний год, и его сердце сжимается от глупости. Глу-пос-ти. Майк поднимается с пола, и именно там, в темноте настольной лампы, его видит Уилл. Он немного вздрагивает от страха. — О боже, я тебя здесь не ожидал! — выдыхает он. В его руках бумажный пакет с продуктами. Он осматривает Майка с ног до головы пристальным взглядом, всего за долю секунды. Закрывает дверь и спрашивает: — Почему ты на полу? Потому что я не знаю, что мне делать со своей жизнью. — Захотелось. Они не говорят больше в этот вечер. * Майк присоединяется к студенческой газете. Он замечает флаеры, лежащие в холле, “Хроники кампуса. У правды есть дедлайн”. Встреча нового состава, 10 сентября, 19:00, главный корпус, кабинет 224”. Вот оно, думает он, держа в руке флаер. Клуб. Организованная активность. Что-то с авторским заголовком, что-то, на что будущий работодатель — или его отец — могли бы взглянуть и понять. Не ширма мастера подземелий, не блокнот для игровых сессий, полный внутренних шуток, а настоящая работа. Шаг на правильном, прямолинейном пути, пути,ведущем вверх. Их слоган задевает что-то внутри, щекочет его душу, поэтому он запихивает смятый листок в карман толстовки, словно талисман, и идет в комнату. И забывает о произошедшем практически мгновенно. Однако однажды, после его первого учебного вечера в библиотеке, в Майке нет желания идти в комнату, к гнетущей его тишине, к Уиллу, чье сердце стало для Майка крепостью, к которой не подступиться, и он бродит и бродит по коридорам главного корпуса, без какой-либо цели. В это время в университете почти никого нет, слышно лишь отдаленное гудение уборочной машины, но эта тишина не гнетущая или тяжелая — она общественная, такая, в которой можно раствориться без зазрения совести, опустив свои защиты хотя бы на пару часов. Он замедляет свой шаг у окна, за которым уже начинает темнеть, и смотрит в глаза расплывчатому отражению. Он видит свое лицо, уставшее и бесцельное, разглядывает родинки, синяки под глазами, а потом обращает внимание на гул голосов, слышашийся издалека. Он идет на звук, словно на огонёк в лесу, и натыкается на двести двадцать четвертый кабинет. Сегодня десятое. Он слышит увлеченные, громкие дебаты по поводу разных углов истории и непрозрачности административных процессов. И это звучит так похоже на сессию планирования их вылазок, когда они только начинались. Звучит знакомо. Он застревает в дверях, желая услышать больше, разглядывает кабинет, столы, заваленные пачками старых газет и пустыми кофейными стаканчиками. На стене — огромная пробковая доска, утыканная заметками, фотографиями и схемами связей. На доске мелом — список тем: “Куда идут наши взносы?”, “Расследование: условия в общежитиях для аспирантов”, “Интервью с уборщицей, проработавшей здесь 30 лет”. Он надеется услышать чуть больше, поймать эссенцию жизни в этой комнате, но девушка с зелеными глазами и кудрями, так похожими на кудри Эль (что это душит Майка немного), ловко ловит его взгляд. Она отрывает от лонгслива кусок скотча, на который была приклеена записка, а затем поднимает палец, указывая на него: — Ты, — она переводит палец на стол прямо перед собой. — Наблюдатель. Выглядишь так, будто у тебя есть мнение. Садись, нам не помешает взгляд ничего еще смыслящего перваша. И так он оказывается частью чего-то нового. Хлоя, главная редакторка, яркая, прорывная и немного одержима работой. Она видит не просто события — истории. Майк листает предыдущие выпуски, один за другим, и цепляется за истории в них. Она дает всем новичкам задание до следующей встречи: написать материал про новые теплицы, обещая, что лучший текст будет опубликован в следующем номере. Это скучно, неинтересно, абсолютно нейтральная тема, которая никого не заботит, не на самом деле. Но Майк знает, что именно этим он будет заниматься все выходные. Когда он приносит в понедельник черновик, Хлоя читает его и выносит вердикт: — Звучит, будто некролог о растениях. Что ты думаешь об этом? Каково твое мнение? У Майка нет мнения на этот счет, поэтому Хлоя хватает свою куртку, Майка и спрашивает: — У тебя есть машина? Они едут в ближайшую оранжерею. Хлоя пьет отвратительный американо, не задает лишних вопросов, но хвалит его плейлист. Спрашивает о его специальности, но у Майка не находится ответа, и она не давит. Когда они, наконец, заходят внутрь, хлопнувшая дверь отрезает пронизывающий осенний ветер. Вместо него их обволакивает теплая, почти осязаемая пелена воздуха, пахнущего землей, цветущим жасмином и чем-то сладковато-гнилым — запах не смерти, а бурлящего разложения, из которого рождается новая жизнь. Майк невольно проводит пальцем по крупному, прохладному листу монстеры, на котором дрожат капли влаги, и вслед за этим где-то щелкает, шипит разбрызгиватель, и мельчайшая водяная пыль оседает на его кожу. Хлоя просит описать его, каково его мнение. Майка на секунду окутывает паника. Мнение? Мнения – это сложная штука. За мнения тебя дразнят, а то и клеймят. В Хоукинсе его мнения были оружием или щитом – он защищал Эл, разрабатывал стратегии с тусовкой. Здесь же от него ожидали взвешенных, разумных мнений по вопросам облигаций и внутриуниверситетской политики. Не по поводу теплиц. Майк молчит несколько мгновений, впитывая атмосферу, а затем отвечает: — Тут… влажно. Пахнет почвой и жизнью. Тут… тихо, но в то же время очень громко — но только если прислушаться, — в этот момент ему не кажется, что все в его жизни идет наперекосяк, всего долю секунды. Они молчат несколько мгновений, слушая жужжание жизни. Тихий, равномерный стук капель, гул насекомых, шуршание листьев. Майку кажется, что все его проблемы остаются за пределами этого стеклянного уголка спокойствия. Хлоя поднимает голову, рассматривая переплетенные над ними лианы, будто сверяя слова Майка с реальностью. И, наконец, кивает, соглашаясь, — коротко и по-деловому, но Майк замечает, как морщинки от улыбки формируются в уголках ее глаз. — Вот видишь, Уилер. У тебя есть мнение. А теперь дай мне его на бумаге. Перестань писать текстами из учебников. Майк кивает. Обратная дорога до кампуса пахнет кофе Хлои, мокрой землей и тишиной, которая впервые за долгое время не кажется Майку неловкой. * На следующей неделе он получает первое письмо от Дастина. Письмо приходит во вторник — яркий, прекрасный прямоугольник надежды среди спама и кучи студенческих листовок. Имя Майка нацарапано безошибочно узнаваемым, хаотичным почерком Дастина, чернила слегка размазаны, словно он писал наспех, между запусками моделей ракет, покорением сердец и спасением мира. В стиле Дастина. Майк не распаковывает письмо сразу же, вместо этого он забирает его обратно в тихую крепость их триста четырнадцатой комнаты. Уилла нет, вероятно, он сейчас рисует что-то в студии, и потому вечная тишина их общего, но такого разделенного пространства сейчас ощущается по-другому, особенно когда письмо, напоминающее о жизни вне Уилла, находится у него в руке — она кажется заряженной, как воздух перед летней грозой в Хоукинсе. Майк кидает письмо на стул, пока снимает кроссовки, и его взгляд невольно тянется к нему, такому яркому следу их прошлой жизни. Майк скидывает рюкзак на пол у кровати, и, наконец, хватает письмо в руки. Он садится на не заправленную постель и пружины под ним издают тихий, знакомый стон. Он разорвает конверт и выдыхает. Хэй, Уилер! MIT это БЕЗУМИЕ. Совершенно, совершенно, фантастическое безумие. Мой сосед по комнате — парень из Висконсина, который может буквально в уме рассчитать траекторию движения бейсбольного мяча, но не умеет пользоваться открывашкой. У нас полный коннект. Я основал клуб, тебе понравится: Общество ракетостроения и D&D! Мы работаем над сеттингом кампании, основанной на провальной миссии "Аполлон", где астронавты сталкиваются с колонией миконид на Луне. Физика — это кошмар, но нарративный потенциал — БЕСПРЕЦЕДЕНТНЫЙ. Сьюзи помогла мне с расчетами орбитальной механики. Кстати, она передает привет и спросила, перестали ли вы с Уиллом страдать эмоциональным запором. Это её слова, а не мои! (Ладно, может быть, совсем немного мои) Уголки губ Майка дергаются вверх. Он читает письмо голосом Дастина, и его сердце сжимается: это его человек. Его тусовка. На расстоянии целой вселенной от него. Боль, таящаяся внутри, сладкая и острая. Лукас звонит каждое воскресенье, как по часам. Он уже пытается попасть в баскетбольную команду. Говорит, что там "все структурировано", что на языке Лукаса означает: “Я смогу не думать об Изнанке минимум по два часа каждый день, до конца универа”. Умно! Макс… ну, это Макс. Она снова рисует. Злые, абстрактные, хаотичные работы, которые она никому не показывает. Но она хотя бы снова рисует. Это хорошо. Робин и Стив приезжали в прошлые выходные. Стив все время спрашивал, финансируется ли еда в столовой государством, и пытался найти "нормальных" студентов. У него не получилось. Робин пыталась объяснить небинарные местоимения растерянному студенту-астрофизику. Это было целое приключение. Неожиданно для самого себя, Майк смеется, коротко и удивленно. Звук его голоса тихим, странным эхом раздается в комнате, отскакивая от стен словно мячик, прежде чем упасть к его ногам. Нормальность их привычного хаоса окутывает его на те пару минут, что он читает письмо, и он позволяет себе подумать о том, что если бы Уилл был здесь, Майк незамедлительно бы пересказал ему этот абзац, и они бы вместе смеялись, и этот смех был бы общим, словно воздух. Он ощущает себя актером на пустой сцене, забывшим смысл этой пьесы. Но затем его глаза натыкаются на последнюю часть письма. Почерк Дастина, обычно лихорадочно-суматошный, выравнивается, и каллиграфически выведенные буквы чуть глубже вдавлены в страницу. Итак. Главный вопрос. Как дела с Уиллом? То, что вы снова живете вместе, — это так забавно/круто. Как будто Вселенная посмотрела на ваш последний год в старшей школе и сказала: "Это было не очень хорошо", и нажала кнопку перезагрузки. Это ПЕРЕЗАГРУЗКА, Майк. Космический шанс на переигровку. У Майка захватывает дыхание. Он закрывает глаза на мгновение, желая успокоить ритм собственного сердца, но даже с закрытыми веками он видит лишь одно слово. ПЕРЕЗАГРУЗКА ПЕРЕЗАГРУЗКА ПЕРЕЗАГРУЗКА. Это слово бьет по его сознанию, словно метроном. Неосознанно, Майк проводит пальцем по буквам, и ощущает как слова Дастина обжигают его пальцы. Он сглатывает и открывает глаза. Я не собираюсь читать тебе нотации. Сам знаешь. И, что ещё важнее, ты знаешь, что потерял. Но он же прямо здесь, чувак. В двух метрах от тебя. Тебе больше не нужны ни рация, ни секретный код. Тебе просто нужно открыть рот и сказать что-нибудь, что не касается погоды или чья сейчас очередь покупать туалетную бумагу. Он твой лучший друг, Майк. Всегда был. Так что просто… снова стань его другом. Настоящим. Тем, кто сражался за него с демомышами и демопсами, пожирателем разума и глупыми школьными придурками. Этот парень всё ещё где-то там, под всей этой подростковой тоской, которая накрыла вас. НЕ ОБОСРИСЬ В ЭТОТ РАЗ, УИЛЕР. Честью Паладина. Твой, в ботанской солидарности, Дастин (и Сьюзи, своим духом) P.S. Если не напишешь мне ответ со всеми подробностями, я вышлю очень сложный и очень неправильный чертеж катапульты. Майк опускает письмо себе на колени. Веселый гомон жизни Дастина в его голове затихает, оставляя за собой лишь безмолвную, суровую реальность его собственной, наполненной призраками несказанных фраз, шумом, который мог бы заполнять их жизнь, если бы Уилл сейчас вошел, а Майк, как в прежней жизни, сказал бы “Слушай, Дастин прислал письмо, вот умора!”. Комната скукоживается до размеров клетки, и теперь пустые стены наполнены всем тем, чего на них нет: нет их общих фото, нет их смеха, нет их дружбы. И он не знает, как это исправить. * Этой ночью он бессонно лежит, час за часом, и слово “ПЕРЕЗАГРУЗКА” крутится у него в голове на репите, снова, и снова, и снова, и снова. Когда он, наконец, засыпает, ему снится, как он нажимает на кнопку слишком поздно, и монстры с Изнанки утаскивают Уилла навсегда * Следующим днем, когда Майк выходит с утреннего собрания газеты, его нутро гудит от тихой радости. Хлоя, прочитав его переписанную колонку про теплицы, хмыкнула, сказав: — Что ж… Уже меньше похоже на панихиду, больше, на… журналистскую любознательность. Но в конечном итоге, за парой правок, она одобряет его материал к публикации. И это крохотное в масштабе мира событие заставляет Майка ощущать проблеск чего-то — гордости, предназначения. Он выходит из кабинета газеты, попрощавшись со всеми, и небрежный комментарий Хлои — “меньше похоже на панихиду” — снова и снова крутится в его голове, крошечный, тлеющий уголёк надежды. Он сделал что-то. Что-то, выраженное словами, что не было записями про кампанию, и впервые с момента прибытия на кампус тугой, тревожный узел в его груди немного ослабевает, хотя бы на долю секунды. Его шаги ощущаются легче, и он входит в столовую со следующим планом: взять кофе, пару кексов, и отпраздновать маленькую победу в собственной спальне, за написанием эссе для класса социальной политики, которое он слишком долго откладывал. Он расплачивается, поворачивается, с бумажным стаканчиком и кексами в одной руке, сдачей в другой, и его взгляд автоматически обводит множество столов — старая привычка из Хоукинса — в поисках знакомой головы с каштановыми волосами. Он находит его. Уилл сидит за столом, у дальней стены, рядом с баннером их университетской команды по гребле. И он не один. Он окружен людьми. Их четверо. Девушка с коротко подстриженными фиолетовыми волосами, которую Майк мельком видел в художественном корпусе. Высокий парень в очках в металлической оправе, размахивающий ложкой. Еще один парень с рукавом, покрытым замысловатыми татуировками, откинувшийся на спинку стула. И Уилл, сидящий прямо посередине. Они передают друг другу что-то похожее на большой блокнот на спирали, скетчбук, возможно. Уилл говорит, его руки что-то лепят в воздухе — прямоугольник, кривую. Он не улыбается широко, но выражение его лица оживленное, сосредоточенное, брови нахмурены так, как он делает всегда, когда объясняет что-то, что его реально волнует. Девушка с фиолетовыми волосами что-то произносит, ее лицо расплывается в довольной улыбке, и серьезное выражение лица Уилла сменяется смехом. Он смеется настоящим, непринужденным смехом, который Майк ощущает в ребрах, словно физический удар. Татуированный парень тянется через стол, но не за скетчбуком, а за картошкой фри с тарелки Уилла. Уилл наблюдает за этой картиной мгновение, хмурится, а затем с молниеносной скоростью крадет морковную палочку с подноса парня в отместку. Это выглядит так легко. Так плавно. Майк застывает, словно статуя, держа в руке остывающий кофе. Он осознает с почти насильственной ясностью, насколько был неправ. Он думал, что их молчание было их общей ношей, тяжелым грузом, повисшим над ними обоими. В Уилле, которого он наблюдал в комнате, он видел свидетельство их параллельного одиночества. Но это… это дружба. Товарищество. Уилл не одинок. Он построил плот из художественных принадлежностей, шуток, понятных только ему и его творческим друзьям, и передаваемых из рук в руки скетчбуков, и плывет дальше по своей жизни. Одиночество же накрыло лишь Майка. Уилл же ощущает одиночество лишь по нему. Одинокий тлеющий уголёк в его душе гаснет, едва загоревшись. Он скучает не просто по своему лучшему другу — он наблюдает, как жизнь его лучшего друга проходит без него, в ярких красках и с эхом смеха, с расстояния в тысячи километров от него. Он не может подойти к ним, не может сесть рядом. Что он скажет? “Хэй, чуваки, привет, я тот самый лучший друг детства Уилла, о котором он никогда не говорит, присяду с вами”? Майк разворачивается на сто восемьдесят градусов и направляется к выходу, практически сбегая, в яркий, безразличный полдень, и идёт, почти ничего не видя, с образом, запечатленным под его веками: Уилл, среди других людей, поглощенный своим настоящим. Он возвращается в триста четырнадцатую, как в камеру заключения, уже вечером. Картинка из столовой, то, что он увидел, это его приговором, набирающий силу в его голове. Письмо Дастина, призыв к "перезагрузке", ощущается уже не инструкцией, а обвинением. Не обосрись. Легче сказать, чем сделать, когда он экспертно обсирался весь последний год. Майк скидывает сумку и куртку на пол, и какое-то время просто стоит в центре комнаты, слушая гул здания и шепот воспоминаний в собственной голове вперемешку с кошмарами. И именно этот страх, страх потерять Уилла, пронзающий его до панического ужаса, заставляет его остановиться в нескольких шагах от стола Уилла вместо того, чтобы спрятаться в своем мирке, надев наушники. Уилл сидит, чуть сгорбившись, в тусклом свете лампы. Он рисует что-то, сосредоточенно, увлеченно, холст явно новый, если судить по неразборчивым пятнам серого и голубого. Майк делает глубокий вдох, ощущая, как сердце врезается в грудную клетку. Не обосрись. — Хэй, — говорит он. Голос звучит очень громко в тишине их комнаты, даже не смотря на то, что в коридоре кто-то носится и смеется. Уилл отвлекается, наконец, оборачиваясь. Его выражение лица абсолютно спокойно, но Майк все равно способен прочитать на нем удивление от этого короткого слова. От того, что сдавшийся Майк, который не делал ни одной попытки восстановить доверие, наконец, говорит ему что-то. — Хэй, — отвечает Уилл. Он не улыбается, и Майк не может не думать о том, что если бы не последний год, Уилл был бы совсем другой, открытый, яркий, восторженный при виде него. — Я… я присоединился к студенческой газете, — он выдавливает из себя слабую улыбку. — Одобрили мой первый черновик. Момент тишины. Уилл откладывает кисть, вытирает руки тряпкой. В его действиях нет энтузиазма, но это это лавровая ветвь к продолжению диалога, и Майк цепляется за искру надежды, пробуждающуюся в нем. — Да? — наконец, говорит Уилл. — И о чем ты написал? — О теплицах, — он пожимает плечами, стараясь звучат нормально, обычно. — Было до ужаса скучно, пока моя редакторка не затащила меня в оранжерею. Там, на самом деле, довольно спокойно. Влажно. Пахнет землей, — он пересказывает собственный материал, но говорить это Уиллу ощущается совсем по-другому. Тот кивает, впитывая. — Влажно. Похоже на летний Хоукинс, — это первая вещь, сказанная за месяцы, напоминающая об их бесконечной, длиною почти в жизнь, связи. Тонкая нить, протянутая сквозь пропасть, разделяющую их. — Ага, — сглатывает Майк, выдыхая. — Что-то типа того, — он усаживается на кровать и замечает микстейп в коробке, наполовину торчащей из-под нее. “Дорога до Аркады”. Воспоминание окутывает его, теплое и сладкое: они, втиснутые в машину Стива, с открытыми окнами, фальшиво подпевают The Clash, и Стив ворчит на шум. Уилл только-только записал этот диск вместе с Джонатаном. — Помнишь, — произносит Майк, слова вырываются из него раньше, чем он может их осмыслить: — микстеп “Дорога до Аркады”? Дастин пытался убедить Стива, что Rock the Casbah — это очень глубокое и точное геополитическое заявление? Уилл замирает. На пугающую секунду Майку кажется, что он совершил катастрофическую ошибку, заглянул слишком глубоко в прошлое. Затем плечи Уилла слегка опускаются. Он смотрит на свои испачканные краской руки. Когда он говорит, его голос становится мягче, лишённый защитной нейтральности: — Стив сказал, что у него мигрень от нас начинается. Угрожал высадить и заставить идти пешком. Майк издает внезапный, искренний смешок. — Да! И Лукас сказал, что ходьба закаляет характер, и Стив ответил, — он делает отвратительную пародию на Стива, его голос и повадки: — “Твой характер пропадет, когда я тебя перееду”. Едва заметная улыбка касается губ Уилла. Он не смотрит на Майка, но и не отталкивает его. Он здесь, в воспоминании вместе с ним, проживает жизнь, полную сладкого подросткового максимализма, прекрасную жизнь, которая началась, когда они, наконец, покончили с Изнанкой. — Мы слушали этот микстейп, пока пленка не порвалась. Они находятся в общей тишине воспоминаний. Воздух в комнате ощущается иначе — менее напряженным от постоянного избегания, более плотным от тяжести всех других воспоминаний, которые все еще ожидают своего часа. Майк знает, что вот он, подходящий момент. Ему просто нужно приоткрыть дверь. Показать, что он здесь. Не обосрись. — Я получил письмо от Дастина, — его голос едва громче шепота. — Оно довольно забавное. Он основал клуб ракетостроения и D&D. Передает тебе привет. Слова зависают в воздухе. Уилл кивает, тянется обратно к кисти и зависает над палитрой. Маска безразличия возвращается, затвор камеры щелкает, закрывая короткий кадр с тем мальчиком из машины, с ними против всей вселенной. Момент застывает. Майк чувствует, как нарастает старая, знакомая паника — страх сказать что-то не то, усугубить ситуацию, подтвердить, что теперь он просто неловкий сосед по комнате. Не друг. Но, вместо того чтобы отступить, Майк делает то, чего не делал почти целый год. Он задает настоящий вопрос. Не "как дела?" в качестве приветствия, а вопрос, требующий ответа о реальной жизни Уилла. — Над чем ты работаешь? — спрашивает он, взглядом обводя холст. Глаза Уилла зажигаются удивлением, он переводит взгляд на Майка, а затем обратно на картину, это искренняя, прозрачная реакция. — Это для Введения в композицию. Исследование слоев и прозрачности. Акрил и масло. Это технический, безопасный ответ. Такой дают профессору. Майк встает с кровати и делает шаг поближе, искренне разглядывая, больше не боясь нарушить стены, которые они успели выстроить. Напоминает грозовое небо над темным, фактурным фоном. Он мрачный и сложный, совсем не похож на яркий закат в Хоукинсе на стене Уилла. — Отличается, — Майк не говорит “хороший” или “красивый”, потому что это не то, что он думает. — От других твоих работ. Выглядит… тяжелее. Уилл долго молчит, изучая Майка, словно видит его впервые. — Да, — выдыхает он. — Полагаю, что так и есть. Еще одна тонкая нить. И Майк цепляется за нее. Майк указывает на портрет Джойс. — Он тоже тяжелый. Но по-другому. В хорошем смысле тяжелый. Как… тепло, окутывающее тебя. И теперь Уилл пялится на него. Типа, по-настоящему пристально. Защита спадает, сменяясь чистым, неприкрытым шоком. Майк Уилер, который целый год говорил обо всем, кроме того, что имело значение, стоит в их общей комнате в общежитии и рассказывает об эмоциональной тяжести его собственных картин. — Как… — начинает Уилл, но останавливается. — Как ты понял? — Понял что? Уилл качает головой. Прочищает горло. — Что это… про тепло. Все во время просмотра говорили, что это либо про “материнскую жертву”, либо про “домашнюю меланхолию”, — он рисует кавычки в воздухе, морщась, как будто эти слова оставляют кислый привкус у него на языке. Майк пожимает плечами, опуская собственные защиты в ответ на искренность Уилла. — Я ничего не смыслю в искусстве, но я знаю твою маму. Знаю тебя, — последнюю фразу он произносит едва слышно, будто боясь спугнуть Уилла. — Когда ты рисуешь ее… У тебя всегда получается запечатлеть этот ее взгляд. Тот, когда она волнуется за тебя, но старается этого не показывать, потому что хочет, чтобы ты был счастлив. Это не грусть. Это просто… любовь. Она тяжелая, потому что любовь тяжела. Уилл опускает взгляд, резко выдыхая, и проводит рукой по волосам, оставляя голубой цвет на них со своих ладоней. — Да, — шепчет он. — Любовь тяжела, — его глаза блестят немного чересчур, и Уилл вытирает уголок глаза, оставляя пятно краски и там. Это самая честная и откровенная вещь, в которой Уилл признался ему за многие месяцы: признание, что Майк видел — и все еще видит — его правильно, читает его правильно. Майк не хочет разрушать этот момент. Ему не нужно большего, он просто позволяет этой новой правде улечься между ними, хрупкий камень на шатком фундаменте. Он достает письмо из ящика стола и кладет сверху вечного хаоса его рабочего места. — Письмо, — говорит он хриплым голосом. — Если хочешь посмеяться. Его сосед считает, что открывашка — орудие первобытных людей. На лице Уилла появляется слабая улыбка. — Похоже на что-то, что могло случиться с Дастином. — Да, — произносит Майк. Он отворачивается, чтобы, наконец, распаковать свой рюкзак, давая Уиллу пространство осмыслить произошедшее. Он не оглядывается, но чувствует спиной, телом, всем своим существом, что атмосфера в комнате кардинально меняется. Позже, когда Майк лежит в постели, делая вид, что читает, он видит боковым зрением, как Уилл встает, подходит и берет письмо Дастина со своего стола. Уилл ничего не говорит. Он просто забирает его в свою кровать, поворачивает лампу со стола, и начинает читать. Майк закрывает глаза. Призрачная улыбка остается на его губах. Это не перезагрузка. Слишком хрупко для этого. Но это начало. * Суббота. В коридоре общежития раздается пронзительный, требовательный гул телефона. Майк вздрагивает, отвлекаясь от тетради. Опять кто-то не может дозвониться до своей подружки, раздраженно думает он, зачеркивая предложение. Телефон на их этаже почти никогда не звонит из-за Майка, но что-то — возможно, братская интуиция, — заставляет его выйти из комнаты и поднять трубку. — Уилер у телефона, — произносит он, придерживая телефон плечом, пытаясь тщетно дописать последнее предложение. Тетрадь валится из его рук на пол, листки черновиков рассыпаются и он ругается себе под нос, беспомощно наблюдая за этим хаосом, а затем спрашивает. — Кто это? — он недовольно кидает ручку в стену, и та отскакивает на лестницу, скатываясь вниз. Майк закатывает глаза. — Ты забрал мой гайд по стилю с собой? — звучит требовательный голос Нэнси. Майк моргает. — Что? Нет, — выдавливает он удивленно, не ожидая, что этот звонок действительно предназначается ему. — Нахрена мне он? — Потому что ты “одолжил” МОЮ книгу в июле, чтобы посмотреть что-то для своей кампании, и я больше ее НЕ ВИДЕЛА! — кричит Нэнси. Майк отодвигает телефон от уха, потому что ее голос бьет по его ушной перепонке. — Я отдал ее назад! — прокручивает он воспоминания о прошедшем лете в своей голове. — Оставил на столе в столовой! — Стикеры Холли поглотили стол в столовой через два дня после этого. Ее нет нигде. Серьезно, ты распаковал коробки? Майк вспоминает коробки, спрятанные под кровать, и пустую стену со своей стороны комнаты. — Мои коробки — черная дыра, полная сожалений, Нэнс. Не хочу копаться в них ради твоей дурацкой книги. — Отличная метафора, запиши ее себе куда-нибудь, — отрезает она, и он практически видит, как она закатывает глаза. — И верни мне мой гайд по стилю, — она шуршит чем-то на фоне, потом недовольно выдыхает и, наконец, сдается: — Грх, ладно! — морщит она нос на том конце провода. — Куплю заново. Я получила твое письмо. То, где ты использовал слово “фталоцианиновый” без капли иронии. Майк хмурится. Он помнит то письмо. Он долго искал слово, чтобы описать оттенок синего, которым заливалось их небо иногда, даже осмотрел тюбики краски, разбросанные на столе Уилла. Это было точно. — Что не так с этим словом? — Это слово используют люди, пытаясь выглядеть мудрее, чем они есть на самом деле. Хватит чуши, братик. Как твои дела? Как дела с Уиллом? — ее голос звучит бодро, в нем слышатся помехи нью-йоркской телефонной линии и гул города, который никогда не спит: отдаленный вой сирены и гул такси. — И не говори “нормально”, потому что так я пойму, что ты наглый врунишка. Он раздраженно выдыхает, ощущая, как тугой узел завязывается у него внутри. Она всегда видит его насквозь, без всей претенциозной хрени. — Ладно! — сдается он, капитулируя. — Но все правда нормально. Мы… ели пиццу вчера, — предлагает он, надеясь убедить ее. Надеясь, что эта бытовая деталь прозвучит как убедительное доказательство нормальности их совместной жизни. — Вау. Шокирующее, — сарказм так и сочится из нее. — Вы разговаривали или общались, открывая коробки и делясь сыром? — Разговаривали! — защищается он, прокручивая в голове вчерашний вечер. — Про… Про пиццу. Структурную целостность корочек. — Ого. Реально обнажили друг перед другом души. — Заткнись, это прогресс. — Майк ощущает, как жар приливает к его щекам. — У нас был параллельный ужин с каплей диалога. Такое существует. — Жалость, — произносит она, но ее голос не жестокий, испытывающий. — Джонатан сказал, что Уилл представит одну работу на выставке первокурсников в следующем месяце. — О. Круто, — автоматически говорит Майк, но тут же морщится от фальши в собственном голосе. — Ты не знал, — произносит она. Это не вопрос, констатация факта, но Майк мычит что-то невразумительное в ответ, наблюдая, как пылинки танцуют в воздухе под лучами солнца. — Майк. Спроси его про это. “Хэй, моя сестра, которая общается с твоим братом, сказала, что ты участвуешь в выставке. Расскажи мне об этом”. Это не высшая математика. — Ощущается даже сложнее, — Майк обессиленно прислоняется лбом к холодной стене. Штукатурка шершавая. — Там был раздел “как вернуть себе лучшего друга”, который я прогулял? — Это потому что ты — это ты, и у тебя эмоциональный интеллект, как у картошки, — чайник кипит на фоне. — Слушай, мне пора бежать, встреча через сорок минут. Но еще кое-что. — Да? — глухо отзывается Майк, все ощущая холод стены кожей. — Мама сказала, что ты не звонил домой пару недель. Думает, тебя украли инопланетяне. Поддержи иллюзию своей нормальности хотя бы для нее, ладно? Расскажи эту свою захватывающую историю про пиццу. Щелчок. Длинный, равнодушный гудок. Майк еще секунду сидит, прижав безжизненную трубку к уху, как будто тихое гудение на линии может что-то ему объяснить. Потом медленно опускает телефон на рычаг и переводит взгляд на разбросанные листы, замечая кривую строчку: “Таким образом, фталоцианин символизирует…”. Он пинает ближайший лист, и тот, перевернувшись, улетает вниз по лестнице, к ручке. Предательство. Звонить маме он, конечно, не будет. Не сегодня. * Майк стоит у дешевого чайника, ожидая, пока тот закипит, и ерзает на месте. Его пальцы неосознанно отстукивают равномерную, плоскую мелодию по столешнице. Он слушает тихое, почти медитативное бульканье, пытаясь подстроить под него свое дыхание. Уже четвертый вечер подряд Уилл возвращается из студии затемно, с синяками под глазами и разводами акрила на руках, и молча садится за холст, который всё больше напоминает бурю, и не в хорошем смысле. Сегодня Майк не выдерживает. Он ничего не спрашивает, просто достает чашку Уилла — с потрескавшимся и выцветшим от времени логотипом “звездных войн” — и кладет туда чайный пакетик (“Английский завтрак”, единственный, что у них есть) и два кубика сахара. Уилл пьет чай с медом, если он есть, но у Майка — нет. Ждет кипяток. Движения Майка скорее механические, прикрытие перед внутренним конфликтом, просто чтобы что-то сделать, ни говоря ни слова. Пока его руки заняты этим маленьким ритуалом, ему не нужно думать о словах, о том, что он может сказать, должен сказать. Чайник щелкает. Он наливает воду, ощущая, как пар обдает его лицо теплым, влажным облаком, и размешивает сахар собственной ложкой. Относит чашку Уиллу на стол, ставит на единственный свободный угол рядом с лампой. Тук. Звук отчетливый, почти грубый. Уилл чуть вздрагивает от него, вырванный из своего мирка, где есть только картина и он. Он медленно отводит взгляд от холста, и его глаза, привыкшие к пристальному вниманию, на секунду теряют фокус, глядя на Майка. Тот взглядом пробегается по картине. Он видит работу крупным планом: не просто грозовые тучи, а что-то похожее на разлом, трещину в небе, из которой сочится странный, флуоресцентный свет. Красиво и жутко. По-настоящему. — Спасибо, — произносит Уилл. Его голос хриплый, чуть заржавевший от молчания и концентрации. — Фигня вопрос, — отмахивается Майк, продолжая разглядывать. Уилл ловит его взгляд, и устало выдыхает. — Я застрял, — признается он. — Проф сказал, что мне нужно “исследовать внутренние ландшафты”, и я понятия не имею, что это значит, — он опускает голову на ладони, и устало выдыхает. — Дедлайн через три дня. Майк идет к холодильнику и достает оттуда вчерашнюю пиццу. Достает ее, разогревает в микроволновке, и несет Уиллу. Натыкается взглядом на кубик рубика. Поднимает его, ставит вместо него тарелку, подталкивая Уиллу, намекая, и произносит: — Ни разу не собирал его до конца, — вертит в руках. Уилл берет кусок, благодаря осторожной улыбкой, и отвечает, прежде чем откусить: — Тут есть система, — начинает он, а затем тянется к кружке с чаем. — Алгоритмы. Выучиваешь их — и собираешь. Майк кивает. Вертит кубик в руках еще несколько секунд, а затем опускает его на стол. — Возможно, ты воспринимаешь слова профессора слишком буквально, — осторожно предлагает он. — Ты знаешь, что я ничего не смыслю в искусстве. Но когда я смотрю на эту картину, я вижу застывший момент. Стоп-кадр, — Майк качает головой, сам не понимая, к чему ведет. — Объясни, что привело тебя к этому моменту. Покажи, что имеешь в виду. Уилл пару секунд обдумывает его слова. Кивает. И открывает тюбик с английским красным. Работа над картиной Уилла превращается в ночную вахту. Майк не ложится спать, он садится на кровати спиной к стене и под нос читает отрывки своего эссе по политологии, которое ему сказали “переписать и не позориться”, краем глаза наблюдая, как Уилл смешивает цвета. Его равномерный бубнеж превращается в фоновый шум, прерываясь лишь когда Уилл кидает на него тревожные взгляды, или спрашивает невпопад: — Что думаешь? Не чересчур? Майка греет тот факт, что Уиллу действительно важно его мнение. Он ощущает спокойствие, наблюдая, как Уилл рисует, погруженный в работу. Ловит, как плечи того чуть расслабляются, когда мазок ложится именно так, как нужно. Читает на его лице каждую мысль: как брови чуть хмурятся, когда он мешает цвета. Как аккуратный намек на удовольствие от результата разравнивает морщины на его лбу. И к утру картина кардинально меняется. Все еще красиво и жутко, так, что Майку захватывает дыхание. Но теперь он видит в этой картине Уилла. Багрово-красное небо, освещенное ужасом Изнанки. Кажется, что еще мгновение, и из густых облаков появится Пожиратель разума. Майк с дрожью выдыхает, ощущая, как мурашки бегут по коже. Уилл откладывает кисти, и теперь в его глазах горит тихое, чистое удовлетворение. Его руки чуть дрожат от усталости. Он смотрит на Майка, который еще несколько часов назад забил на свое эссе, и все это время просто сидит, наблюдая. В утренних сумерках, Майк надеется, не заметно, как румянец заливает его кожу от ощущения, что он пойман на месте преступления. — Спасибо, — шепчет Уилл. Майк ощущает в этом слове куда больше, чем благодарность за чай и пиццу. Майк кивает, комок в горле не дает ему ответить, поэтому он просто улыбается в ответ, надеясь, что этого достаточно. Уилл падает на кровать, не раздеваясь, и почти мгновенно засыпает. Майк осторожно собирает разбросанные учебники и тетради со своей, чтобы переложить на стол. И тут, взглядом, рядом с его лампой, он видит ее. Резинка Эль. Ярко-розовая когда-то, теперь же поблекшая от времени, потертая, с несколькими выбившимися нитками. Она лежит в пыли, забытая, как артефакт из другого времени. Он замирает, пальцы застывают в сантиметре от неё. Он не вспоминал про Эль уже очень давно. Ни специально, ни случайно. Последние недели — газета, ледяное молчание с Уиллом, потом эта хрупкая оттепель — заполняли всё пространство в его голове, не оставляя места ни для чего другого. Укол вины пронзает его. Он скучал по ней, все это время, конечно же да. Но эта тоска стала для него привычным фоном, привычной болью, как старая травма, которая ноет перед дождём. А сейчас, глядя на эту резинку, потерянную и никому больше не нужную, его накрывает волной чего-то неумолимого и физического. Это не мысль. Это инстинкт. Нырок в ледяную воду, удар током — у них всегда так было. Тело двигается раньше сознания. Он даже не замечает, как поднимает резинку со стола. Она зажата в его кулаке, как талисман, как оправдание, как самое ценное, что у него есть. Он уже в коридоре, уже набирает номер. Пальцы не задумываясь жмут на кнопки, хоть они ни разу не звонил ей в Калифорнии: весь август обдумывал, каждый день, как позвонит, но в итоге ни разу не решился. Длинные гудки врываются в ночную тишину, и он не знает, что ей скажет. Он просто должен услышать её голос. Прямо сейчас. Иначе задохнется. Она поднимает трубку на четвёртый гудок. Голос сонный, сдавленный подушкой, но в нём уже знакомое стальное напряжение. — Уилл? — звучит обеспокоенный голос Эль на том конце провода, и Майку давит в груди осознание, что, несмотря на то, что Майк ни разу не звонил, Эль и Уилл продолжали разговаривать. — Все в порядке? Сейчас три часа ночи. И Майк просто выдыхает в трубку всё, что скопилось в груди за эти месяцы молчания между ними, одним нестройным, сырым предложением: — Эль, — собирается с силами он. — Я нашел твою старую резинку, и осознал, что не помню, как звучит твой смех, и это невыносимо и меня… Меня это бесит. Тишина на другом конце провода оглушает. Он слышит, как она задерживает дыхание. Или это он сам перестал дышать? Затем — шорох, будто она садится, прижимая телефон к уху. — Меня тоже это бесит, — признается она, и в её голосе нет прежней стали. Есть усталость, растерянность. — Она все еще пахнет твоим шампунем с клубникой, — он подносит резинку к носу, закрывает глаза и делает вдох. Слышит сдавленный звук — то ли смешок, то ли всхлип. — Я его уже не покупаю, — говорит Эль. — В Калифорнии другой. С апельсинами. — Конечно, — говорит он, сжимая резинку в руке. — Но тут… тут он все еще есть. Разговор не становится легким сразу. Сначала они говорят неуклюже, с паузами, которые тянутся как резина. О еде в столовой (отвратительная у неё, сносная у него). О странных соседях (у неё девушка из комнаты напротив, которая плачет, слушая The Smiths; у него парень этажом выше, который , кажется, любит жонглировать по ночам). О том, что Дастин прислал письмо, и они оба смеются над его описанием клуба. Смех Майка звучит громко в пустом коридоре, и он прижимает ладонь ко рту, но уже поздно. Он почти видит её: сидит на полу в своей комнате, завернувшись в одеяло, телефон прижат к уху, на лице нет маски, есть просто усталость, ночная растрепанность и слабая улыбка где-то в уголках губ, которую он чувствует, даже не видя. Эль говорит о своих занятиях. О психологии, о том, как странно изучать на научной основе то, что она пережила на собственной шкуре. Говорит о том, что пытается рисовать, но у неё выходят только абстрактные кляксы, и называет это “терапией, которая дешевле настоящей”. Её голос оживляется, когда она рассказывает о соседке по комнате, с которой они смотрят старые ромкомы и едят вафли. Напряжение тает. Паузы становятся не неловкими, а задумчивыми. Он снова слышит в её голосе ту Эль, которая могла молчать с ним часами, и это молчание было общим. Он лежит на полу в коридоре общежития, прижимая трубку к уху, и улыбается в потолок. Сердце больше не колотится в панике. Оно бьётся ровно и тепло, заполняясь тихим, терпким счастьем. — Майк, — наконец говорит она. — Мне надо идти. Скоро утро. — Ага, — шепчет он, голос уставший от бессонной ночи. — Только, Эль? — Да? — Я позвоню. Не через несколько месяцев. Нормально позвоню. Она чуть смеется. — Хорошо. Только не в три ночи. Если это не чрезвычайная ситуация, связанная с резинками. Теперь они смеются вместе. — Договорились. Спокойной ночи, Эль. — Спокойной ночи, Майк. Майк ещё недолго лежит на холодном линолеуме, глядя в потолок, где играют зайчики от солнца, уже вышедшего из-за горизонта. В груди у него не боль, не пустота. Там тихая, светлая печаль и огромное, необъяснимое облегчение. Он, наконец, позвонил. Он сказал. И мир не рухнул. Напротив, в нём появилась ещё одна ниточка, связывающая его с тем, кого он любил и, наверное, никогда не перестанет любить, просто как-то иначе. Он возвращается в комнату. Уилл спит, повернувшись лицом к стене. Майк кладет резинку на место, и она больше не выглядит потерянной. Она просто лежит там, как часть истории. Его истории. Он ложится в кровать, и сон накрывает его почти сразу, глубокий, первый по-настоящему спокойный сон за долгое время. * Когда Майк, просыпается, Уилла нет в комнате. Яркий свет заливает их кровати, он смотрит на часы и видит, что уже прошел обед, воскресенье, и в коридоре слышится гомон жизни. Он прислушивается к нему, потирая глаза. Дверь открывается, увеличивая громкость смеха и сплетен на мгновение, и входит Уилл, в зеленой фланелевой рубашке, которую Майк не узнает. — Хэй, — произносит привычно Уилл. — Ты проснулся. — Доброе утро, — говорит Майк, зевая. — Мы с ребятами с моего факультета собираемся опробовать салат-бар в столовой. Присоединишься? Если хочешь и у тебя нет других планов? — он выглядит немного нервно. Приглашение повисает в воздухе, простое и пугающее. Мысли Майка затуманиваются. Друзья Уилла. Люди искусства. Смеющаяся, непринужденная компания за столом. Майк будет незваным гостем, пережитком прошлой жизни, неуклюже пришитым к настоящему Уилла. Он скажет что-то не то или промолчит, и выставит себя дураком или, что хуже, Уилла, и Уилл больше не захочет видеть его частью своей жизни. Но Уилл ждет ответа, его выражение лица не обнадеживающее, но открытое, нейтральное. И после телефонного разговора с Эль, после их общего ночного поста над картиной Уилла, страх остаться и подвести Уилла, страх снова оттолкнуть его, перевешивает страх перед незнакомцами. — Да, — говорит Майк, его голос хриплый. Он прочищает горло. — Да, давай, только дай мне пару минут. Он встаёт с кровати, хватает со стула более-менее чистую футболку, выдвигает ящики стола в поисках зубной щетки и пасты. Ныряет в общую ванную, лихорадочно чистит зубы, практически давясь, избегает собственного тревожного взгляда в зеркале. Не стоит слишком много думать. Просто будь нормальным. Он умывается водой, проводит рукой по своим безнадёжно растрепанным волосам и сдаётся, даже не пытаясь начать их укладывать. Когда он возвращается, Уилл стоит у двери, легкая улыбка касается его губ, вызванная суетой Майка. Он приподнимает брови, спрашивает: — Готов? — Насколько могу быть готовым. — выдыхает Майк. Уилл оглядывает его оценивающим взглядом, улыбается, и проводит рукой по волосам Майка, поправляя. Они сталкиваются взглядами и зависают так на несколько секунд, замершие. Майк игнорирует клубок бабочек внутри, когда они выходят. * Друзья Уилла сидят за тем же столом, где Майк видел их в прошлый раз. Столовая полна симфонического шума университетской жизни, громких разговоров и стука подносов. Майк плетется на шаг позади Уилла, нервозно перебирая собственные пальцы. — … так что я сказал профу “если смешение цветов — это преступление, арестуйте меня! — доносится до них смех, когда они подходят. — Привет, ребята, — говорит Уилл, падая рядом с парнем с татуировками. — Это Майк, мой сосед. Мы из одного города. Майк ощущает обиду от того, как Уилл представляет его. Не “мой лучший друг” — сосед. Не “я знаком с ним с детства” — мы из одного города. Но он сглатывает это ощущение и вежливо улыбается. — Привет. Все представляются смешанным блюром. Фиолетоволосая — Хлоя (просто Хлоя, не его Хлоя). Лео в очках. Сэм с татуировками. Майк забирает стул у соседнего стола и садится напротив Уилла, втиснувшегося между Сэмом и Лео. Первые десять минут Майк просто наблюдает. Он следит за ходом их разговора о спорной выставке в галерее, ненавистном ассистенте преподавателя, преимуществах масляной и акриловой живописи для изображения экзистенциального ужаса. Он наблюдает за их руками, жестами, за точными, рубящими движениями Лео, за испачканными чернилами пальцами Сэма, барабанящими по столу, за каракулями Хлои на полях блокнота. И он наблюдает за Уиллом. Он наблюдает, как Уилл слушает, склонив голову, с легкой сосредоточенной хмуростью. Как он вмешивается в разговор только тогда, когда ему действительно есть, что добавить, и остальные действительно замирают, чтобы услышать его. Как он улыбается, не той широкой, непринужденной улыбкой детства, а чем-то меньшим, более обдуманным, но эта улыбка все еще достигает его глаз. Взгляд Майка невольно падает на него, словно он спутник, втянутый в знакомую орбиту родной планеты. Он чувствует тупую, навязчивую боль, наблюдая, как Сэм наклоняется к Уиллу, чтобы прошептать на ухо какую-то шутку, и рука того ненадолго касается предплечья Уилла для пущей убедительности. Уилл просто качает головой, улыбаясь, и не отмахивается. Вид лёгкого, привычного прикосновения Феликса — прикосновения, на которое Майк не осмеливается в их нынешней реальности — вызывает у него внутри жгучую, иррациональную волну, прокатывающуюся до самого нутра. Разговор перетекает в сторону выставки первокурсников. Хлоя прыгает на месте от восторга. — Моя серия о влиянии индустриализации на ментальное здоровье будет висеть прямо у входа. Им не понравится. Не могу дождаться реакции! — стучит она ладонями по столу, словно по барабану. — Мой триптих уже повесили, но работа со светом там отвратительная, — выдыхает Лео. — Вот это — настоящее преступление, — он поправляет свои очки, и переводит взгляд на Уилла. — О твоей работе только и говорят на кафедре. Когда я заносил Стивенсу эссе по теории композиции, он показывал ее аспирантам и восторженно рассказывал о картографии твоей истории и как ты круто показал внутренний конфликт героев. Майк прислушивается. Думает, видел ли он эту работу? Звучит непохоже. Уилл внезапно становится очень заинтересован в сухарях у себя в салате. Он выглядит… смущенным? Сердце Майка сжимается от волнения. — У меня всего лишь одна картина, — тихо произносит он. — Зато какая! — давит уже Сэм. Его нога аккуратно толкает ногу Уилла под столом, замечает Майк. — Серьезно, Байерс, то, как ты показал изоляцию центральных фигур… это завораживает. В хорошем смысле. В лучшем смысле, — он наклоняется ближе к Уиллу, он говорит тише, переходит в более интимный тон. — Ты должен поделиться со мной своими секретами. Или хотя бы угостить кофе и сделать вид, что объясняешь свой мыслительный процесс. Майк крепче сжимает пластиковую вилку. Это всего лишь Сэм. Сэм, который, согласно краткому объяснению Уилла по телефону с Макс несколько недель назад, который Майк подло подслушал, не в силах пропустить, "заигрывает со всем, что движется, это ничего не значит". Но увидеть это – совсем другое дело. Замечая эту непринужденную, физическую уверенность – худобу, низкий голос, улыбку, предназначенную только для Уилла – Майк чувствует, как в его живот вонзается горячий, отвратительный кинжал. Он чувствует подкатывающую тошноту. У него здесь нет никаких прав. Но это чувство – грубое, глупое чудовище, пожирающее его, и ему плевать на права, когда он просто видит, как кто-то прикасается к тому, что он все еще, по глупости, считает своим. Хлоя, не замечающая внутренней борьбы Майка, оборачивает все внимание на него своим вопросом: — Что насчет тебя? Идешь на открытие? Будет бесплатное вино и невыносимая скукота речей руководства. Майк замирает, с помидором, наколотым на вилку, наполовину на пути ко рту. Его не приглашали. Уилл даже не упоминал ему про выставку, единственная причина, по которой он знает об этом хоть что-то — Нэнси. Появиться там означало бы вторжение, очередным выходом Майка Уилера, когда он навязывается туда, где его не хотят видеть. Он смотрит на Уилла, ища знак, разрешение, сигнал. Уилл слегка пожимает плечами. Он опускает взгляд на свою тарелку, затем снова переводит его на Майка. — Приходи, если хочешь, — говорит он небрежным тоном. Слишком небрежным, чтобы показать, что ему все равно, хотя на самом деле — совсем нет. Майк кивает. — Хорошо, — выходит куда мягче, чем он планировал. — Я приду. Уилл кивает в ответ и больше не смотрит на него. — Супер! Оно в эту пятницу, — хлопает в ладоши Хлоя. — Мы все придем, очевидно. Будем петь оды своим работам и критиковать чужие, — подмигивает она ему. — На каком ты факультете? — переводит она тему, закидывая в рот морковную палочку. — В нашем корпусе я тебя не видела, запомнила бы, — она приподнимает брови, и Майк ощущает, что он краснеет от этого… намека на флирт? Он кидает беглый взгляд на Уилла, но тот ковыряется в своей тарелке, не смотрит на него. — Хм, политика. Доюридическая подготовка, в каком-то смысле, — говорит он незаинтересованно. — Рубашечки и галстуки, — констатирует Лео. — Храбро. Я бы лучше стекла пожевал. Хлоя выпускает смешок. — Нравится? — спрашивает Сэм. Этот вопрос его мучает с самого начала семестра. Обычно он отвечает на него невразумительное “Ничего так”, и меняет тему. Но здесь, в окружении людей, которые излучают страсть к своей работе, ложь кажется особенно пустой. Он не смотрит, но чувствует на себе взгляд Уилла. Тихое давление его интереса. — Я… не уверен, — осторожно произносит он, смущаясь. Отодвигает тарелку подальше, чувствуя, что аппетита больше нет. — Как будто в этом есть смысл, разве нет? Найти… что-то, что имеет смысл, приносит пользу и деньги, и двигаться по этой траектории, — он повторяет слова отца, и они оседают на его языке, как пыль. — Но занятия скучные. Ощущение, что преподы только и говорят о системах, которые красиво звучат на бумаге, но абсолютно нереалистичны, — он выдыхает. — Я не знаю, хочу ли я этим заниматься, — эти слова одновременно пугают и освобождают его. Он ожидает. что сейчас на него польются реки жалости и сочувствия, но никто даже не шевелится. Наконец, Сэм произносит: — Польза и деньги переоценены, — он поджимает губы и пожимает плечами. — Я два года потратил на биологию, чтобы, наконец, признаться, что я лучше буду рисовать почки, чем резать. — Что тебе нравится? — из любопытства интересуется Лео. — Я присоединился к университетской газете, — говорит Майк. Он чувствует, как внимание Уилла обостряется. — В "Хронику". Мне нравится. Находить историю и… придумывать, как её рассказать, — он не говорит, что это похоже на стратегию, на составление плана кампании. Он не говорит, что это первая вещь, которую он сделал в университете, которая не ощущается как ношение чужой кожи. Разговор становится более оживленным, смещаясь от теории искусства к всеобщей панике первого курса. Они обсуждают еду в общежитии, непосильную рабочую нагрузку, странности жизни вдали от дома. Майк начинает говорить чаще, делая сухое замечание о стиральных машинах в их общежитии, и как его друг (Стив, по телефону, прямиком из Хоукинса) учил его пользоваться ими, отчего Хлоя фыркает от смеха. Он рассказывает историю о том, как его редакторка затащила его в оранжерею, и когда доходит до своего собственного описания "там пахнет жизнью", он инстинктивно смотрит на Уилла. И на протяжении всего обеда его взгляд неизменно останавливается на Уилле. На том, как его волосы отражают свет люминесцентной лампы. На едва заметном синем пятнышке, все еще остающемся на его подбородке. На внимательном, обдуманном слушании и на редкой, искренней улыбке, которая появляется, когда Сэм рассказывает невероятно нелепую историю о неудачном проекте. Майк наблюдает, и получает в ответ осторожный кивок, который он считывает, как “все хорошо. ты не опозорился”, и тугая пружина тревожности в нем немного ослабевает. Когда они собирают подносы, Сэм непринужденно закидывают руку Уиллу на плечи и спрашивает: — Сходишь со мной до студии, Байерс? Интересно услышать твое мнение по поводу контраста на домашке по введению в композицию. — Окей, — говорит он, а потом, словно между прочим, оглядывается на Майка? — Увидимся в комнате? — Ага, — кивает Майк. — Увидимся. Он смотрит им вслед, анализируя, как рука Сэма все еще обнимает Уилла, как тот трясет головой, отмахиваясь от какой-то дурацкой шутки. Жаркое чувство накрывает его вновь, и он бредет к выходу, не понимая, что оно означает. * Когда Уилл возвращается, Майк кивает ему в приветствие и разворачивается обратно к столу. В четверг тест по первому модулю и, если он не будет учиться все это время напролет, он безбожно его завалит. Даже если он будет готовиться нон-стоп, шансы все еще пятьдесят на пятьдесят. Он подчеркивает маркером нужный абзац, а затем говорит: — Твои друзья довольно крутые, — говорит он, не отвлекаясь от учебника. Слышит, как Уилл шуршит где-то за спиной, а затем включает чайник. — Ага. Они очень талантливые. — Сэм кажется… интересным, — Майк пытается звучать непринужденно, но у него не выходит. Голос слишком напряжен. Уилл фыркает. — Сэм — это Сэм. Он похож на… бомбочку с блестками, в человеческом обличии. В хорошем смысле, конечно же, — Уилл смеется. — Он флиртует со всем, что видит: секретаршей на кафедре, скульптурами в музее. Один раз я видел, как он пытался очаровать кофемашину. Не воспринимай его слова близко к сердцу… и не думай об этом всерьез. Я не воспринимаю это слишком близко к сердцу, хочется взорваться Майку, и он зависает над страницей, выдыхая. Я просто вижу, что он в тебе заинтересован. — Окей, — кивает он, оборачиваясь. — Просто его фишка. — Ага, — улыбается Уилл. — Просто его фишка, — чайник издает финальный звук, и Уилл наливает две кружки. — Завтра идем с ним в библиотеку, собирать материал для исследования к семестровому проекту по истории искусства. Слова приземляются в желудке Майка, как камни. — Круто, — говорит он. — Это не свидание, Майк, — выдыхает Уилл, его голос ровный, спокойный, ясный. Он не поднимает взгляда, размешивая сахар. — Я этого и не говорил, — обезоруженно мямлит Майк. Он не знает, почему его это беспокоит, но беспокоит. — Тебе и не нужно, — Уилл наконец смотрит на него, и выражение его лица нечитаемо. Смесь легкой досады, терпения и чего-то еще, что Майк не может назвать. — Мы просто выпьем кофе и поищем подходящие ресурсы для цитирования. Майк кивает, не в силах произнести ни слова. Уилл ставит перед ним на стол чашку чая, и садится на кровать со своей, закрывая глаза и наслаждаясь мгновением. Майк смотрит на него еще секунду, и возвращается взглядом к учебнику по политологии, не зная, что его глупое сердце имеет в виду. * Ночью Майк погружается в беспокойный, тревожный сон, с учебниками, разбросанными вокруг него, с запахом допитого чая в носу. Он просыпается не от привычного звона будильника, но от ощущения, едва уловимого и тревожного, что за ним наблюдают. Серый предрассветный свет проникает сквозь окно, окрашивая комнату полосками тени и света. Майк моргает, ощущая, как глаза слипаются. Он поворачивает голову, и его взгляд, сначала рассеянный, останавливается на Уилле. Уилл уже одет, сидит на стуле, чуть сгорбившись, повернувшись лицом к кровати Майка. Он склоняется над большим альбомом для эскизов, лежащим на коленях, и быстрыми, уверенными штрихами рисует угольным карандашом. Его брови нахмурены так, как это бывает только когда он рисует, уже привычный вид. Утренний свет оставляет поцелуй на его щеке. Он рисует его. У Майка перехватывает дыхание, в горле застревает тихий, непроизвольный звук. Он не двигается. Не смеет пошевелиться. Он притворяется мертвым, дыша медленно и ровно, но сердце бешено бьется у него в груди. Взгляд Уилла ощущается физически. Майк чувствует, как он скользит по лицу — по углу его челюсти, где она соприкасается с подушкой, по невероятной глупости его приоткрытого во сне рта, по хаотичному клубку волос на голове. Карандаш двигается, запечатлевая не только форму, но и ощущение сна: уязвимость расслабленной шеи, тень от выбившейся пряди волос. Это акт глубокого, молчаливого внимания. Затем, словно почувствовав изменение атмосферного давления в комнате, рука Уилла замирает. Его взгляд отрывается от страницы и встречается с полуприкрытым, сонным взглядом Майка. Уилл вздрагивает, будто его ударили. Резкий, испуганный вдох. Его руки опережают мозг, он захлопывает альбом для эскизов со звуком, похожим на выстрел в тихой комнате. Угольный карандаш с грохотом падает на пол, закатываясь под кровать Майка. — Я… — голос Уилла мягкий, хриплый. Он вскакивает со стула, прижимая альбом к груди, как щит. Его уши меняют цвет на выразительный красный. — Свет. Он был… хорошим. Из окна. На твоем… Просто практика. Практика освещения. Майк молчит. Он просто смотрит, опираясь на локоть, его растрепанные сном волосы падают на глаза. Он видит панику на лице Уилла, неприкрытое смущение, но под ним — напряженность художника, застигнутого врасплох. — Доброе утро, — предлагает Майк, надеясь, что в звучании его голоса Уилл прочитает я не против. Уилл кивает, резким, дерганным движением. Не поднимает карандаш. Он просто поворачивается, хватает сумку, висевшую на спинке, и тремя быстрыми шагами выскакивает за дверь, тихо закрыв ее за собой, кидая лишь “Я спешу!” и исчезая. Комната внезапно пустеет. Майк снова ложится, глядя на потолок, покрытый паутиной мелких трещин. Все еще слышит бешеное биение собственного сердца в ушах. * Он видит в канцелярском чернила, которые упоминал Уилл, сапфировый синий. Цена отзывается легким уколом в солнечном сплетении. Майк покупает, не дыша. Оставляет флакон на краю стола Уилла, как оставляют подношения божествам. Не говорит ни слова. * Накануне политологии, в параличе зубрежки, он находит записку. Не стикер — пергаментный листок, на нем единой, уверенной, сапфировой линией — стилизованный демогоргон. А ниже, тем же совершенно аккуратным, знакомым почерком: Спасибо. * Тест он заваливает. Безоговорочно. Сидит, уставившись в лист, и видит не вопросы о системах правления, а только эту одну, идеальную, синюю линию. * Майк опаздывает. Чрезвычайная ситуация с газетой на самом деле оказывается не чрезвычайной. Проверка фактов в последнюю минуту для статьи о финансировании библиотеки перерастает в лихорадочные поиски потерянного исходного документа. Хлоя раздает приказы, Майк ползает под партами, и к тому времени, как они находят эту чертову бумажку — прилипшую ко дну кофемашины — открытие выставки первокурсников уже начинается. Он бежит через кампус, ощущая резкость холодного октябрьского воздуха. Художественный корпус не отличается от остальных зданий кампуса, такое же кирпичное, старинное, с большой лестницей прямо напротив входа, в главном холле, и, подбегая, Майк видит горящий в холле свет, море людей за окнами. Его кроссовки, старые и растрепанные, едва не поскальзываются на луже у входа. Он чувствует себя идиотом в белой рубашке, которую он надел, чтобы не выбиваться из толпы художником, ощущая, как потеет. Он открывает дверь и слышит шум голосов, тихое мурчание фоновой музыки, цоканье пластиковых бокалов и ощущает смесь запахов из разных парфюмов, красок и вина. Все пространство холла заполнено людьми: профессорами, студентами и гордыми родителями, которые смотрят работы своих чад, довольно качая головами. Майк выдыхает и сканирует комнату взглядом, пытаясь найти знакомую каштановую макушку, но проваливается. Он видит Хлою (фиолетоволосую Хлою, не его), стояющую возле женщины, очень на нее похожую (за исключением волос), рядом с фотографиями фабрик, видит Сэма рядом с двумя мужчинами в галстуках. Уилла нет. Майк сворачивает направо, петляя по коридорам, едва ли обращая внимание на висящие с обоих сторон от него картины. Протискивается мимо нескольких компаний в платьях и костюмах, с расстегнутыми верхними пуговицами рубашек. И в конце холла, рядом со студиями старшекурсников, он замечает толпу, внимательно рассматривающую чью-то работу. Он едва кидает на нее взгляд — и замирает, пробираясь ближе. Это не похоже на другие работы Уилла. Здесь нет ни теплого заката, ни нежного портрета. Это карта. Но не карта какого-либо реального места. Это топографическое изображение человеческого разума, в смешанной технике. Основой служит фактурная, темная поверхность, напоминающая зернистую, пикселизированную черноту экрана автомата в аркаде, когда игра зависала. В эту темноту вкраплены фрагменты — фрагменты их жизни. В одном углу, искусно выполненная в миниатюре с использованием чего-то похожего на настоящий припой для печатных плат, металлически-блестящего, силуэт замка Байерсов, ветви, его составляющие, превращаются под видением Уилла в тонкий, золотой каркас. От него исходят тонкие, светящиеся линии, похожие на линии силы на фантастической карте, но они сделаны из тщательно наложенной полупрозрачной папиросной бумаги выцветших синих и желтых оттенков, прокладывая путь к подвалу Майка. В другой части работы темный фон уступает место грубой, вихреобразной текстуре из молотого кофе и чернил — Изнанке. Но из нее, словно саженец, пробивающийся сквозь асфальт, показывается крошечный, идеально выверенный кубик D20, двадцаткой кверху. Рядом — наполовину погруженный в землю рыцарский шлем, нарисованный тонким серебряным карандашом. Центр работы занят огромным пустым пространством. Каньоном. Его края потрепанные и обгоревшие, словно карта пострадала от повреждения, системного сбоя. Но внутри этой пустоты, ползком поднимаясь от нижнего края в пустоту, находятся две фигуры. Это не человеческие фигуры. Это всего лишь два простых, угловатых восьмибитных спрайта, как из старой видеоигры. Один чуть выше, нарисованный в ярком, глубоком синем цвете. Другой, в теплом желтом, на несколько пикселей позади. Они карабкаются по отвесной скале, сделанной из слоев тетрадной бумаги, покрытой выцветшими рукописными уравнениями и каракулями — старая домашка Майка. Синий спрайт тянет руку к желтому. Не совсем касаясь. Но линия зрения между их простыми, пикселизированными лицами была ясна. По карте, словно ориентиры, разбросаны другие артефакты, большинство нарисованные акварельными карандашами: крошечный, настоящий разъем для наушников Walkman, пятно фталоцианинового синего пигмента, настолько насыщенное, что напоминает озеро, призрачный отпечаток посоха волшебника, выполненный углем. А в правом нижнем углу закреплен единственный настоящий предмет: дешевая пластиковая антенна рации, отломанная у основания. У Майка перехватывает дыхание. Он смотрит и видит картографию их общего мира, созданного из кампаний, велосипедных поездок, болтовни до утра по рации. Он видит катастрофический сбой: восемь месяцев молчания, пропасть между ними, которая изображена здесь не как поражение или злой умысел, а как системный сбой. Ошибка в коде. Он опускает взгляд на подпись и видит: “Перезагрузка”, Уильям Байерс, смешанная техника. Незаметно для самого себя, он делает шаг ближе, желая коснутся тонкой бумаги, и рядом с ним раздается тихий голос: — Я думал, ты не придешь. Майк вздрагивает, оборачиваясь. Уилл стоит, с двумя пластиковыми бокалами нетронутого вина, взгляд направлен прямо на него. Он не улыбается, во взгляде неприкрытое беспокойство. — Я— В газете, — его голос дрожит. — Уилл, это- Он не может найти слов. Потрясающе. Ужасающе. Слишком. — Это для введения в композицию, — говорит Уилл мягко, как будто это объясняет что-либо. — Тема была “создание композиционного центра и группировка элементов”. Майк делает шаг назад и встает рядом с Уиллом. Они стоят бок о бок, вместе разглядывая полотно, не в силах объясниться друг с другом словами, но понимая все до мельчайших деталей. — Мне жаль, что я отдалился, — наконец, произносит Майк. — Я не хочу терять тебя. Уилл делает медленный, глубокий вдох, его взгляд прикован к двум пиксельным фигуркам на скале. Его пальцы сжимаются вокруг пластикового бокала. — Я знаю, — говорит он наконец, тихо, но без упрека. Его голос звучит так, будто он повторяет давно усвоенный факт. — Я тоже отдалился. Но это… это было похоже на ожидание, когда другой игрок вернётся к контроллеру. А он всё ставил на паузу. Этот образ — такой точный, такой их — заставляет сердце Майка сжаться. Он кивает, глядя на синий спрайт, протягивающий руку. — Пауза снята, — говорит Майк, и слова звучат как клятва, простая и ясная, по крайней мере, в его голове. — Я… я здесь. Я хочу играть. Тогда Уилл поворачивается к нему. Напряжение в его плечах, которое Майк видел целый год, начинает таять, уступая место чему-то другому. — Тогда…, — Уилл делает глоток из своего бокала и морщится. — Это вино отвратительное. Похоже на яблочный сок с запахом ног. Нервный, хриплый смешок вырывается из Майка. Это не смех из столовой с друзьями. Это их собственный, старый смех — немного неловкий, сбитый с толку, но общий. — Хуже, чем тот самогон, который мы нашли в погребе Стива? — спрашивает Майк, уголки его губ тянутся вверх. Уилл закатывает глаза, улыбаясь. — Ничто не может быть хуже него. * Майк просыпается от запаха кофе в дни, когда Уиллу к десяти, как и ему. У Уилла теперь есть небольшой френч-пресс — покупка на зарплату из арт-магазина, где он подменял пару раз Лео. Он заваривает кофе на двоих, оставляя кружку Майка, точную копию своей, но без трещин, дымящейся на его столе, чтобы Майк ее нашел. Майк начинает покупать мед для чая. Их плееры больше не являются их стенами, превращаются в двери. Однажды вечером Майк бросает кассету на кровать Уилла. — Её сделала Хлоя. Говорит, что это “пост-панк для тех, кто слишком много думает”. Она… очень громкая. Уилл слушает её два дня подряд, делая наброски под резкие ритмы. В ответ на столе Майка появляется микстейп с простой надписью “Учеба” и крохотными дудлами тетрадей акриловым маркером. Всё инструментальное — саундтреки к фильмам, синтезаторы — и это единственное, что помогает ему справиться с учебником по политологии и пересдать тест на три с плюсом. Их комната больше не похожа на комнату соседей, разделенную пополам. Рисунок демогоргона Уилла, с надписью “Спасибо”, приклеен к стене Майка. Любимая кисть Уилла, с мехом белки, живет на столе Майка неделю, и он использует ее как барабанную палочку, саботируя выполнение домашки, пока Уилл не отбирает ее назад. Они ругаются из-за бытовых мелочей. — Твое мокрое полотенце на моей кровати. — Между твоей кроватью и полом практически нет различий. — Это наглая ложь. Оно еще и пахнет болотом! — А твои носки пахнут бензином и отравой для тараканов. Чем ты их стираешь, сожалениями? Уилл оставляет дверцы шкафа незакрытыми. Майк оставляет тарелки с хлопьями зарастать плесенью на подоконнике. Уилл слушает The Smiths на репите всю ночь, когда у него дедлайн. Майк беспрестанно щелкает ручкой, переписывая черновики для статей раз за разом, пока на листах не остается пустого места. Они жалуются, фыркают, бросают друг на друга взгляды, полные показного раздражения. И Майку это кажется чудом. Потому что ты не делаешь так с кем-то, кого не считаешь своим другом. Иногда они обедают вместе. Они говорят о безопасных вещах: странное пятно на потолке в душевой, высокомерный парень из класса истории Майка, непомерная стоимость стирального порошка. Иногда они вообще не разговаривают. Уилл рисует, на его лице легкая сосредоточенность, а Майк читает учебники или работает над газетой, единственные звуки — шорох карандаша по бумаге, перелистывание страниц, шипение радиатора. Но это не молчание избегания — это молчание сосуществования. В один из четвергов Майк возвращается из библиотеки промокший до нитки после внезапного ливня. Уилл, не говоря ни слова, бросает ему стопку сухой одежды — спортивные штаны и старая футболка спортивной команды Хоукинской средней школы, которая ему теперь мала. Они теплые, лежат в ящике Уилла. Майк переодевается, практически рвет футболку, натягивая ее на себя, и Уилл смеется. Ткань слегка пахнет стиральным порошком Уилла. Майк ничего не говорит об этом. Он просто надевает одежду, чувствуя себя странно уравновешенным. В другой вечер Уилл засыпает за своим столом, положив голову на блокнот для эскизов, с полоской угля на щеке. Майк не будит его. Он просто выключает настольную лампу Уилла, накидывает на него свое одеяло и ложится спать в темноте. * На двери их комнаты (и почти всех комнат вокруг) приклеено объявление, ярко-красным маркером: “ОБЯЗАТЕЛЬНАЯ ПРОВЕРКА НА СОБЛЮДЕНИЕ ТРЕБОВАНИЙ ЧИСТОТЫ. ЗАВТРА, 14:00. НЕСОБЛЮДЕНИЕ ТРЕБОВАНИЙ = ШТРАФЫ.” Майк недовольно ворчит, срывая листок, и заходит в комнату. Уилл — удивительно — не рисует, читает последний выпуск студенческой газеты. Обводит взглядом помещение. Сторона Уилла, как всегда, представляет собой тщательно убранную музейную экспозицию, все на своих местах. Его собственная сторона скорее же напоминает склад безумного барахольщика. Коробки, коробки, куча одежды, тарелки из-под еды. Штраф — это последние, что ему нужно. Голос Теда Уилера с лекцией про финансовую ответственность уже живет у него в голове, без арендной платы. — Надо убраться, — с неудовольствием констатирует Майк. Уилл хмыкает. — Проницательно, — он складывает газету пополам. Следующие два часа превращаются в мастер-класс по удовлетворению мистера Пропера. — Ты просто размазываешь средство по окну, — вздыхает Уилл, выхватывая бутылку из рук Майка. Он демонстрирует, как правильно нужно делать, быстрыми круговыми движениями. — Видишь? Это элементарно. Майк делегирует задачу мытья окон Уиллу, принимаясь за протирание пыли и сбрасывая на пол целую кучу бумаг и исписанных ручек. Главным предметом спора становятся коробки Майка. Они портят вид и представляют опасность споткнуться. — Мы должны их спрятать, — говорит Уилл, толкая коробку ногой. — Под кровать больше не поместится, — морщит нос Майк. Он чихает от витающей в воздухе пыли. — К потолку приклеим? Уилл закусывает губу, нахмурившись. — В шкаф. Спрячем за зимней одеждой. И так начинается неловкий, интимный танец перетаскивания вещей Майка в шкаф. Их плечи соприкасаются. Майк ловит знакомый, чистый запах стирального порошка Уилла на пальто. Он ничего не говорит. Сердце у него странно, тихо сжимается. К концу они потеют от усердия. Комната, хоть и не сверкает чистотой, по крайней мере, выглядит нормально. Майк стоит на коленях, оттирая мыльной тряпкой загадочное липкое пятно возле стола, а Уилл пытается отмыть его тарелки. Тишина приятная, наполненная звуками работы: мытье, распыление воды, стоны Майка от напряжения. Затем Уилл говорит, его голос небрежный, почти теряется под звуками воды из только что открытого крана. — Сэм говорил про тебя на днях. Рука Майка останавливается. Все мышцы спины напрягаются от упоминания этого имени. Он опускает голову, наблюдая, как лопаются мыльные пузыри на линолеуме. — Да? — спрашивает он, стараясь выглядеть безразличным. Уилл ополаскивает губку. — Сказал, что ты очень напористый. Вот оно. Осуждение из нового, спокойного мира Уилла. Майк готовится к этому, к согласию, к "да, он может быть очень эмоциональным". Старая защитная реакция, та, из-за которой он срывался на учителей, полицейских и монстров, уже готова выйти в свет. — И что ты ему ответил? — вопрос звучит тихо и напряженно. Нервно. Уилл отжимает губку, вода брызгает в раковину. Он не поднимает глаз, его внимание, кажется, полностью сосредоточено на крошечном пятне в тарелке. Его голос, когда он наконец звучит, очень спокойный и ровный. — Что ты всегда напорист, когда дело касается вещей, которые тебе важны. Глухой удар. Слова прилетают прямо в сердце, пропуская уши. Вещи, которые ему важны? Их тусовка. Эль. Он сам. Уилл. Уилл всегда был важнее всего, и напористость Майка не отталкивала его, наоборот. Он ничего не говорит, лишь делает кивок, едва заметный, который Уилл никак не может увидеть, и возвращается к оттиранию липкого пятна, словно пытаясь стереть вместе с ним и пелену перед глазами. * Звонок запланирован на вечер субботы, в девять, в редкий момент, когда Лукас не на тренировке, Макс не на физиотерапии, Дастин не завален работой в лаборатории, а Эл не работает в университетской библиотеке. Запланировать его было целым квестом, потребовавшим одиннадцать звонков и двух таблиц в блокноте Майка. Телефон в их коридоре, старый и потертый, прикрученный к стене, с трещинами, сегодня превращается в портал. Происходит сущая нелепость. Майк возвращается из душа, волосы мокрыми сосульками падают на лоб. Он балансирует пластиковой корзиной, набитой чуть влажным бельем после сушилки, в старых спортивных штанах, надетых наскоро, и футболке, прилипшей к сырой спине. Мыслями он уже предвкушает звонок, представляя, как через несколько минут их наполнится далекими и родными голосами. Уилл вылетает, как торпеда. В его руке зажата пара купюр и монет — спуститься к автомату со снэками внизу, — под мышкой блокнот с именами и временными слотами, которые Майк так тщательно составлял. Дверной проем оказывается узким. Очень узким. Майк, пятясь задом с корзиной, и Уилл, летящий вперёд, впечатываются друг в друга со всей силы. — Ой! — Чёрт! Это дуэт из сдавленного выкрика и раздражённого вскрика. Пластиковая корзина валится из рук Майка, переворачивается, и только постиранное белье — носки, футболки, простыни — вываливается на них обоих. Монеты из кулака Уилла звякают и катятся по полу. Блокнот шлепается рядом. Ноги Майка путаются в простыне. Уилл, пытаясь удержать равновесие, хватается за дверной косяк, но поскальзывается на футболке. Они рушатся на пол. Вместе. Майк чувствует, как его спина с глухим стуком бьется об пол. Секундой позже на него сверху обрушивается тяжесть чужого тела — Уилл, не сумевший удержаться. Они валятся в кучу, в хаосе одежды, блокнотов и звенящих монет. На мгновение мир сужается до ощущений. Грудь Уилла, прижатая к его груди, через тонкую ткань футболки. Тёплый, частый стук сердца — чьё? Его или Уилла? Колено Уилла, неловко упёршееся ему в бедро. Дыхание — сбитое, горячее, пахнущее мятной жвачкой — прямо у его шеи. Запах — не стирального порошка, а собственный аромат Уилла: мыло и хлопок. Майк чувствует каждую косточку позвоночника Уилла под своей ладонью, которая инстинктивно схватилась за его бок, чтобы остановить падение. Они лежат. Замершие. Запутавшиеся. Соприкасающиеся по всей длине. Это первый настоящий, полноценный контакт за долгие месяцы. Не мимолётное касание, не отдернутая рука — целая география: бедро к бедру, живот к животу, щека к виску. И это... шокирующе, оглушительно реально. Где-то в конце коридоре громко смеются. Кто-то кричит: — Хэй, у вас все в порядке? Потом, как по команде, они инстинктивно отстраняются друг от друга. Отползают, откатываются по полу, задевая разбросанное белье. Майк садится, опираясь на локти, сердце колотится где-то в горле. Уилл вскакивает на ноги быстрее, его лицо заливается ярким румянцем от шеи до кончиков ушей. Он тут же наклоняется, начинает лихорадочно собирать монеты. И Майк не выдерживает. Из его груди вырывается звук — не смех, скорее короткий, астматический выдох. Потом ещё один. И вот он уже сидит на полу, в хаосе из только постиранного белья, и хохочет. Настоящим, грудным, слезливым смехом, от которого сводит живот. Вся эта ситуация — их военная операция по звонку, дурацкое столкновение в дверях — кажется ему настолько абсурдной, что иначе, как смехом, на неё нельзя реагировать. Уилл смотрит на него, сначала с ошеломленным непониманием. Потом фыркает. И вот они уже оба, сидя и стоя посреди этого бардака, созданного их телами, смеются — нервно, с отзвуком шока, но вместе. Они, все еще улыбаются, — неуверенно, смущенно, но улыбаются — и начинают собирать разбросанное. Пальцы Уилла протягивают Майку носок, и их кончики едва касаются друг друга. Они выходят из комнаты, неловко топчутся возле телефона, прижавшись к трубке, как только трель звонка раздается и эхом отражается по коридору. Из динамика раздается оглушительный гул спорящих голосов. — Алло? — Я же говорила, в девять по их времени- — Я слышу дыхание, Майк, Уилл, вы?- — Убери свой локоть, Синклер! — Чуваки! — кричит Майк в трубку. — Мы тут! Уилл, включи громкую связь, — они сползают на пол, усаживаясь спиной к стене. Следующий час превращается в сумбурную череду обновлений. Хаос рассеивается, смягчается, уступает место симфонии их голосов. Дастин в мельчайших, великолепных подробностях описывает свой клуб и занятия по физике — миллиону разных видов физик. Его звуки “с” превращаются в “ш” из-за недавнего удаления зуба мудрости. Лукас рассказывает о разминке и упражнениях на выносливость на своих тренировках. Его тренер — тиран, но когда Лукас говорит об этом, в его голосе слышится только удовольствие, и Макс пихает его плечом. — Мой мозг успокаивается на несколько часов. Ни монстров, ни горя, только я, мяч и линия на полу. Это потрясающе. Макс рассказывает, что они с Эль делают графический роман. — Это не искусство, просто кривые человечки и диалоги. Про девочку с суперспособностями, которая спасает мир от монстров, разъезжая на своем скейтборде. Веселая глупость. — Это не глупость, — говорит Лукас, и все затихают на мгновение. — Девочка злая, — говорит Эль. — Мне нравится ее злость. Майк рассказывает о газете, новой статье про закрытие лаборатории биологического факультета, где исследуют устойчивость местных растений после экологических потрясений (эта тема преследует его). Уилл рассказывает про работу, про занятия, про вечера в студии. Почти не говорит про выставку, выдает про нее очень сухо и фактологически, будто сообщает прогноз погоды, опуская момент их разговора и несколько месяцев, которые он провел в студии, пряча работу ото всех. Майк, не выдерживая скромности Уилла, вмешивается. — Он будет знаменитым, — выдыхает он в трубку, голос срывается, становится низким и горячим, полным неподдельной, неконтролируемой гордости. — Не могу дождаться! У Эль начался новый модуль, и она рассказывает про класс психологии травмы. — Он… странный, — произносит она медленно, будто пробуя каждое слово на вкус. — Странно читать в книге о том, что с тобой произошло. Признаки. Симптомы. Стадии. В книге это представлено, как будто все просто. Но это не было просто. За словами Эль повисает тишина, заполненная лишь легким шипением проводов. В этой паузе звучит общее понимание, тяжелое и прозрачное, как стекло. Вдруг Уилл произносит: — Я заметил недавно у друга учебник по биологии, — Майк поворачивается к нему и видит, что у Уилла закрыты глаза. Он закусывает губу. — Открыл его от скуки в случайном месте, там была глава про паразитов. И я подумал... вот так. С точностью до слова. Так меня и описывают. — Я помню демопсов на свалке, — продолжает Макс, и ее голос становится плоским и острым, как лезвие. — Этот запах. Как гниющие трупы и бензин. До сих пор иногда его чувствую, когда засыпаю. — Я помню, как мне сломали ногу, — выдает Дастин с показным безразличием, сквозь который видят они все. — Ноль из десяти, не рекомендую. Гипс чесался адски. Разговор медленно, будто оттаивая, поворачивается к будущему. Дастин с энтузиазмом болтает о планах на магистратуру и космических станциях, Лукас — о возможности стать помощником тренера через год или два. — Я хочу работать с детьми, — говорит Эль. — Чтобы дать им понять, что светлая сторона обязательно победит. И Майк впервые признается: — Я думаю сменить направление, не знаю пока, на что, но… Я ненавижу юриспруденцию. Всей душой, — он корчит лицо, и Уилл смеется. — Он был бы ужасным президентом, — говорит Байерс в трубку, не отводя взгляд от Майка. — Прямо представляю заголовки газет: “В Овальном кабинете обнаружены грязные носки и пустые банки из-под кока-колы”. — на том конце раздается взрыв всеобщего хохота. Разговор бежит дальше, легко и неспешно, как вода по знакомому руслу. Они вспоминают макароны с кетчупом авторства Стива, которые тот хотел выдать за болоньезе. Как они играли в боулинг в подвале Майка, и разбили за вечер три стакана. Как напились первый раз дома у Стива, и тот нес над ними вахту, обещая, что больше никогда не пустит их в свой дом, и как потом утром заботливо все равно принес им парацетамол и минералку, спасая от похмелья. И сказал “на будущее, запомните две вещи: первая, не мешайте вино и самогон. Вторая: всегда используйте презервативы”. Самая мудрая вещь, которую они от него слышали. Они расходятся в районе десяти, когда девушка из соседней комнаты требовательно и настойчиво просит отдать телефон, и Дастин обещает подготовить кампанию ко Дню благодарения. — Ладно, ребята, — вздыхает Лукас. — Меня ждет растяжка. — Спокойной ночи, придурки, — весело кидает Макс, отправляя следом воздушные поцелуи. — Спокойной ночи, — откликаются они хором. Щелчок. Тишина. Майк впервые понимает, что ладонь Уилла лежит на его ладони, чуть сжимая. Уилл улыбается ему. Они поднимаются с пола, отдают телефон девушке, которая недовольно закатывает глаза, и плетутся обратно в комнату. * Электричество отключается беззвучно. Это не щелчок выключателя, скорее задержка дыхания самой материи — внезапная, абсолютная остановка жизни. Гул холодильника, едва уловимая вибрация люминесцентной лампы под потолком — всё это растворяется в одной точке времени, оставляя после себя вакуум, наполненный лишь тихим звоном в ушах. Свет съедается. В одну секунду Майк щурится, разглядывая плохо отксерокопированную страницу политической теории, в следующую — его погружает в такую ​​кромешную тьму, что она кажется осязаемой. Он замирает, все еще щурясь, теперь уже бессмысленно. Перед его взглядом все еще пляшут желто-зеленые буквы текста. — Ох, — раздается звук с другого конца комнаты. Мгновение спустя резкая вспышка молнии освещает мир за окном, окутывая комнату резким, сине-белым светом. Майк видит Уилла, застывшего за столом с кистью в руке, четкий силуэт на фоне ярости бури, словно кадр фильма. Затем тьма снова поглощает их, теперь уже глубже, прерываемая оглушительными раскатами грома, от которых трясутся оконные стекла, словно от ужаса. Дождь начинает со всей силы литься с неба, издавая неистовый барабанный стук, обрушиваясь на землю плотной стеной. — Свечи, — бормочет Майк себе под нос. Он резко отодвигается от стола, скрипя ножками стула об пол. Он роется в верхнем ящике в попытках найти фонарик, хоть свечи точно есть где-то у него в коробках. Мысль механическая, привычная, влияние Хоппера и Джойс, вбивших в подкорку всегда будь готов. Он находит фонарик, он жмет на кнопку, но в ответ получает лишь жалкое, умирающее “пик” и тусклое оранжевое пятнышко, которое тут же гаснет. Батарейки сели. Он беззлобно ругается, приступая к запасному плану. Опускается на пол, роясь под кроватью, между учебников и носков, в поисках нужной коробки. Ещё одна вспышка молнии. В ее свете он видит весь бардак. Вещи. Он достает ее, пытаясь поднять на руки, но старый скотч на дне, высохший и потерявший клейкость, сдается без боя. Все содержимое валится на пол с грохотом, листы и рисунки разлетаются по комнате. — Черт возьми, — не выдерживает он, опускаясь обратно на пол. Буря снова сверкает, и он видит их: драконов, нарисованных карандашами, рыцарей, карты раскинувшихся, несуществующих континентов. Рисунки Уилла. Он замирает не столько из-за беспорядка, но и потому, что слышит тихий шорох носков Уилла по полу. Тонкий луч фонарика разрезает темноту, падая ему на лицо. Уилл ничего не говорит. Луч света перемещается с виноватого лица Майка на разбросанные рисунки. Он зависает, а затем тоже опускается на колени рядом. Ставит фонарик, его луч создает небольшой, интимный круг на полу между ними, импровизированный костер света. В этом круге света они одни, отрезанные от бушующего за окном мира. Гром рычит за окном, следом вновь на мгновение вся комната оказывается освещена, и Уилл поднимает с пола один из рисунков. Это шедевр детской руки, нарисованный цветными карандашами. Рыцарь в громоздких серебряных доспехах (окрашенных некогда ярким серым цветом) стоит спиной к спине с волшебником в развевающихся фиолетовых одеждах. Они защищают неказистый коричневый замок от полчища драконов. Шлем рыцаря… выглядит абсурдно. На нём есть что-то похожее на гигантское перо, но карандаш выходит за контуры, превращая его в нечто, напоминающее осевшее суфле. — Вау, — произносит Уилл, выпуская смешок. — Я нарисовал паладину реально дебильный шлем. — Я тогда сказал, что ты нарядил волшебника в платье, — шепчет Майк, его голос почти сливается с дождем. Уилл снова усмехается, только глазами, и произносит ужасно по-деловому, с видом эксперта, оценивающего свою раннюю работу. — Это и было платье. Он был волшебником в стиле глэм рока. Майк смеется. Звук выходит коротким, удивленным и искренним. В его голове мгновенно возникает образ: маленький, хрупкий Уилл, высунувший кончик языка от сосредоточения, с карандашом, зажатым в побелевших от усилия пальцах. Он бросает вызов не только драконам на листе, но и их восьмилетнему миру, где мальчики должны были рисовать машины и самолеты, а не фиолетовые платья для волшебников. — Ну конечно, — кивает Майк, в его голосе звучит нежность. — Как я мог не догадаться! Почему ты тогда ничего не сказал? Уилл пожимает плечами, проводя подушечками пальцев по линиям на листе. — Ты не спрашивал. Правда, мягкая и сокрушительная, оседает в пространстве между ними. Ты не спрашивал. Это была история последних восьми месяцев, сжатая до одного детского рисунка. О чем еще он не спрашивал, не догадался спросить? — Зачем ты все это взял с собой? — спрашивает Уилл, не поднимая взгляда. — Это же просто… детские рисунки. Макулатура. Потому что это ты нарисовал, думает Майк. Потому что это про нас. Потому что, когда я пытался быть кем-то другим, это было единственным доказательством того, что я когда-либо был самим собой. — Не знаю, — говорит он, слова застревают в горле. — Не мог оставить их дома, или выкинуть. Рука не поднялась, — очередная вспышка освещает комнату, и Майк замечает, что Уилл пристально смотрит на него, так пронзительно, так понимающе, что ему хочется спрятаться от этого взгляда. — Это просто часть истории, Майк, — наконец, медленно произносит он. — Не призраки. — Ага, — он, наконец, сгребает свечи с пола, оставляя остальное там. Роется под листами в поисках коробки спичек и, наконец, нащупывает ее. Спичка вспыхивает с сухим треском, бросая на стены гигантские, пляшущие тени, и тонкий запах серы смешивается с запахом воска. Свет свечей куда приятнее. Он танцует на лице Уилла, смягчая черты, отражая золотистый оттенок его волос, задумчивую улыбку его губ. Шторм продолжает бушевать всю ночь. * Весь следующий день электричества нет. Занятия отменяют, к вечеру в кампусе все еще царит тьма, и мир сужается до радиуса мерцающего света свечей. Уилл находит кассету. Ту, что с надписью “Дорога до аркады”. Он осторожно склеивает пленку и вставляет кассету в свой плеер, протягивая один наушник Майку, а другой оставляя себе. Дребезжащий, объединяющий звук The Clash заполняет пространство между их висками, когда они сидят на полу, прислонившись спинами к кровати Майка, все еще окружённые археологическими раскопками своего общего прошлого. Уилл держит в руках блокнот, делает наброски при свете свечи, чуть нахмурив брови от сосредоточения, но его внимание сосредоточено не на чудовищном пейзаже или сложной композиции, а на нелепом, детском комиксе. На нём изображён очень угрюмый паладин (с непослушными волосами Майка), пытающийся сразиться с желеобразным кубом, но его меч застревает в нём. Волшебник (с внимательным взглядом Уилла и нелепой остроконечной шляпой) изображен на заднем плане, закрывающий лицо руками. Майк наблюдает за его процессом. Он наблюдает, как Уилл слегка высовывает язык в уголке рта, когда сосредотачивается на какой-то детали. Он наблюдает за следом угля на его костяшках, за легким движением ресниц в приглушенном свете. Он наблюдает, и чувство, которое нарастало в нем все это время, согреваясь от их общей свечи, наконец, кристаллизуется. Это не происходит внезапно. Это не похоже на удар молнии. Это тихий, отчетливый щелчок в его голове. Понимание оказывается настолько простым, настолько очевидным, что это больше походит на возвращение воспоминания, чем на открытие. О, думает он. Это ты. Это всегда был ты. Осознание подобно сверхновой в его груди — ослепительно теплой, всеобъемлющей. Как радость от находки книги, которую, как ты думал, потерял навсегда. Как утешение от песни, каждое слово которой ты знаешь. Как возвращение домой после долгого, запутанного путешествия и осознание того, что дом — это не место, а человек. Этот человек. С руками, испачканными углем, и тихим, верным сердцем. Но по мере того, как распространяется тепло, за ним следует холодный ужас, скользящий по его венам. Потому что эта новая, прекрасная истина резко противоречит старой. Как он может любить Уилла — с этим ужасающим, всепоглощающим, иным чувством — если он любил Эль? Он любил Эль. Он готов клясться в этом. Он говорит это искренне. Он строил все свое будущее вокруг нее. Эта любовь была настоящей, пылающим солнцем, которое отгоняло монстров из его мира. Но это… это сила притяжения, что скрепляет его мир. Это не солнце — это земля под его ногами. Воздух в его лёгких. То, что он чувствует к Уиллу, настолько фундаментально, что раньше было невидимо, а теперь, когда он способен это видеть, замечает повсюду. Это противоречие душит его. Лжец ли он? Лгал ли он Эль, самому себе, всем вокруг, годами? Или в сердце могут храниться две настолько несовместимые истины? Эта путаница оставляет неприятный привкус в его рту. Уилл заканчивает комикс, поднимая кулак с все еще сжатым карандашом, к небу, оставляя над головой волшебника облачко с надписью: “Просто порази его клубком огня, королева драмы!”. Он поднимает взгляд, на его губах играет ухмылка, готовность показать Майку результат своего труда. Их взгляды встречаются в свете свечи. И Майк, оказавшись в эпицентре собственного осознания, делает единственную невозможную вещь. Он позволяет своей радости победить. Всего на один вечер. Он запирает ужас, смятение, чувство вины в маленькой коробочке внутри своего подсознания. Он откроет её позже, в темноте, в одиночестве. Но не сейчас. Сейчас он видит ожидающее, смеющееся лицо Уилла, залитое золотом, с огнем, сияющим в его глазах. Он видит их общую историю там, общее настоящее в проводе наушников, соединяющем их, обещание общего, неопределённого будущего в лёгкой кривой улыбке. И Майк улыбается в ответ, широко и ярко. Он хватает комикс, и его смех рвется наружу — настоящий, насыщенный звук, который эхом разносится в их маленьком коконе света. — Огонь? В замкнутом подземелье? Да огонь испепелит нас всех, ты, маньяк! — Это лучше, чем быть медленно переваренным кубиком разумного желе! — парирует Уилл, и его смех смешивается со смехом Майка. И до конца этого идеального вечера, перетекающего в ночь, Майк просто существует внутри своей новой правды. Он смеется над шутками Уилла до боли в боках. Он достает пакет черствых зефирок с верхней полки их кухонного шкафа, и они пытаются поджарить их над свечой, превращая все в липкую, горелую кашу. Он рассказывает историю о Хлое (своей Хлое) и её эпической борьбе с неисправным принтером, преувеличивая её ярость, пока Уилл не начинает задыхаться от смеха, со слезами на глазах. Он наблюдает, он слушает, он существует на сияющей орбите Уилла Байерса. Он любит его. Это ужасно. Это непонятно. Это самая естественная вещь на свете. И он не говорит ни слова. Он просто держится за момент, позволяя счастью, острому и сладкому, как зефир, растаять на языке, наслаждается им, не дожидаясь, когда же реальный мир со всеми его сложностями снова загорится ярким электрическим светом. * В подвале профсоюза пахнет сырым бетоном, дешевым кофе, и коллективной тоской, которая витает в воздухе. Хлоя объявляет поход сюда “необходимым полевым исследованием” для статьи Майка о субкультурах, и затаскивает его на еженедельный поэтический слэм. — “Там сталкиваются претенциозность и необузданное сердце”, Уилер, — шевелит бровями она, уже продумывая заголовок. — Золотая жила для твоей заметки. Майк сидит неподвижно на складном стуле, который скрипит от каждого малейшего движения его тела. Прожектор на маленькой сцене бьет беспощадно белым, клиническим светом, освещая дрожь в руках поэта, блеск нервного пота на верхней губе. Первые несколько чтецов вполне себе нормальные — тревожные выпады против администрации, ироничная ода самому грустному библиотечному уголку. Майку удается набросать несколько отрывочных заметок: “Перфоманс уязвимости”, “общественный катарсис”. Его ручка отбивает отрывистый ритм по бумаге, крошечный, контролируемый разряд. Затем микрофон берет парень с хриплым голосом, гладко выбритой головой и синяками под глазами. Его стихотворение рассказывает о разделенной сигарете на пожарной лестнице, о том, как он видит весь город в тлеющих углях между ними. Но дело не в сигарете. Дело в пространстве, настолько маленьком, что оно вынуждает к близости, в общем, мимолетном свете во тьме. “…и в этом общем пламени, в этом молчаливом переходе туда-сюда, я вижу чертеж дома, который мы так и не построили”. Колено Майка начинает подпрыгивать. Он заставляет себя успокоиться и сидеть ровно. Стук ручки усиливается. Чертеж. Дом. Слова, как мины замедленного действия. Он видит правую половину комнаты триста четырнадцать, организованную, обжитую, дом, построенный в четырех стенах из шлакоблоков. Он видит пол, усеянный артефактами из их детства. Прекрати. Следующая - девушка, чье стихотворение представляет собой серию метафор о лучшем друге. Компас, всегда указывающий на север. Якорь в буре. Безопасная гавань. Это приторно, чересчур сладко, и от этого кожа Майка кажется ему на два размера меньше. Потому что это неправильно. Уилл — не безопасная гавань, он бурный, прекрасный, ужасающий океан, весь целиком. Он — это буря и затишье в его эпицентре. Он и карта, и неизведанная территория. Поэтесса заканчивает под одобрительные аплодисменты. Руки Майка остаются так крепко сжаты на коленях, что костяшки пальцев белеют. Внутренний конфликт гудит оглушительным рёвом. Он любил Эл. Да, любил. Эта любовь была пылающим солнцем, интенсивной и всепоглощающей любовью, за которую он без страха смерти сражался с монстрами. Она была настоящей. Он верил в неё всем своим существом. Даже мысль о том, что сейчас трепещет у него в ребрах, тёмное, прекрасное и ужасающее, кажется ему величайшим предательством. Её. Самого себя. Был ли он просто лжецом? Как он мог любить ее — тогда, и как он может любить его — сейчас? Паника холодным потом бежит по его спине. Он чувствует себя самозванцем, обманщиком в собственной жизни. Майк Уилер, любивший Элевен, был понятным ему человеком. Кто Майк Уилер сейчас, если это не вся история? Кто он, если центральным, путеводным светом его сердца является мальчик, рисовавший демогоргонов сапфирово-синими чернилами? Молодой, дрожащий поэт выходит на сцену. Он читает с листа о тихих вещах. О том, как кто-то произносит твое имя. О призраке смеха в пустой комнате. — “Ты в тишине между песнями на микстейпе”, — шепчет он в микрофон, голос тихий, пробирающий. — “Ты — белый шум в ухе, после окончания звонка. Ты — след на моей постели, который остался после ухода, негативное пространство, которое несет в себе больше веса, чем мое собственное тело”. Майк не может дышать. Негативное пространство. Восемь месяцев молчания, которые физически все еще ощущаются у него в груди, тяжелые и холодные. Отсутствие Уилла в его жизни является более определяющей силой, чем присутствие кого-либо еще. А теперь его присутствие… повсюду. В запахе акрила и черного чая. В общем, молчаливом разговоре лишь взглядами за ужасно обгорелыми котлетами. Оно в уютном, тихом общении, которое кажется более интимным, личным, душевным, чем любой поцелуй. Его ерзанье становится неуправляемым. Он до крови натирает большой палец об скол на стуле. Он скрещивает и распрямляет ноги. Металлические ножки стула скрипят и скрипят о бетонный пол, рассказывая всем вокруг о каждом его движении. Он проводит рукой по волосам, тянет их за корни. Физическое беспокойство становится жалкой попыткой убежать от вулканических изменений, происходящих внутри него. Следующая строка становится ударом под дых. — И мне остается только гадать… когда же священное писание превратилось в молитву о чем-то кощунственном? Кощунственном. Слово эхом отдается в его голове. Вот что он чувствует. Священный текст, который он неправильно истолковывал всю свою жизнь. Евангелие Майка-и-Уилла, Майка-и-Эль. Он поклонялся не тому алтарю. Или нет? Было ли это неправильно? Это кажется более правильным, чем что-либо когда-либо прежде. Это похоже на то, как если бы он наконец понял развязку шутки, которую слышал годами. Он не может сидеть здесь ни секунды больше. Стихи разрывают его на части, обнажая болезненный, пульсирующий нерв его души. Когда поэт заканчивает, комната взрывается аплодисментами, Майк вскакивает так резко, что его стул валится назад с оглушительным металлическим грохотом. Он сбегает в коридор, и ходит по нему туда и обратно, успокаивая свое бьющееся сердце, пытаясь задушить истерический смех, бьющийся у него в горле. Приглаживает рукава кофты, как будто эти автоматические движения могут помочь ему прийти в себя. Дверь скрипит, и выходит Хлоя. — Уилер, в чем дело? — она скрещивает руки на груди, но, видя его дикие глаза, выдыхает, из ее голоса исчезает привычная резкость. — Плохая поэзия — часть экспириенса. В этом весь смысл. — Она не плохая, — давит Майк из себя, не в силах остановиться, продолжая петлять вперед и назад. — Она… слишком правдива. Хлоя не давит на него. Прислоняется к стене, преследуя его взглядом. — Значит, задело за живое. — Типа того. Она пожимает плечами. Убирает собственный блокнот в сумку. — Пойдем, выпьем кофе. Или чего покрепче. Успокоишься. Он принимает ее предложение без возражений. Они останавливаются в закусочной, которая являет собой полную противоположность подвалу: светлая, шумная, пахнущая чем-то жареным и сладким. Она кажется до боли нормальной. Хлоя пододвигает к Майку огромный, пенистый, розовый молочный коктейль, со взбитыми сливками сверху. — Клубничный, — объявляет она. — Лекарственный. — Я не болен, — ворчит Майк, но всё равно делает глоток. Очень сладко. — Нет, но твое лицо выглядело так, будто ты увидел призрака. Или получил очень плохую оценку, — она размешивает свой чёрный кофе. — Тот парень с поэмой про “негативное пространство”? Ужасно. Я ставлю ему тройку с минусом. Слишком много ангста, слишком мало мастерства. Майк фыркает, напряжение в плечах немного ослабевает. — Предыдущее было ещё хуже. “Моя любовь — это компас”? Кто так говорит? — Люди, которые никогда в жизни не пользовались компасом — безэмоционально хмыкает она. Крадет вишню с его коктейля и кидает себе в рот. — Итак. Черновик должен быть сдан в пятницу. Что думаешь? В трёх предложениях. Майк делает ещё один большой глоток молочного коктейля. Аж мозг мерзнет. — Это показная уязвимость. Комната, полная людей, пытающихся переплюнуть друг друга своей тоской. Но… наверное, это даже смело — делать это на публике. — Видишь? Вот он, твой заголовок. “Смелость или пафос: театр слёз в подвале профсоюза, — она записывает предложение на салфетку и тянет ему. — Гораздо лучше, чем “таинственный чувак грустит, что не у кого больше стрельнуть сигарету”. На минуту воцаряется тишина, звон тарелок и отдаленные голоса других посетителей гудят приятным белым шумом. Майк наконец-то расслабляется, чувство тревоги отступает. — Твой сосед по комнате — художник, ты говорил? — неожиданно спрашивает Хлоя. Майк останавливается. — Да. Уилл. А что? — она пожимает плечами: — Просто пытаюсь представить твою комнату в общежитии. Моя вся в схемах по биологии моей соседки. Митоз на холодильнике. Это как-то тревожит. А у тебя что, пейзажи? — Только часть, — говорит Майк, на его губах мелькает улыбка, когда он думает о закате в Хоукинсе на стене комнаты Уилла. — Ещё есть портреты. Милые рисунки монстров. — Круто, — искренне отвечает Хлоя. — Лучше, чем митохондрии. Приносят счет. Хлоя хватает его, не давая Майку расплатиться, и кидает: — Газета платит. Считай это выплатой за моральный ущерб. На улице холодный воздух забирается в легкие. Они идут к общежитиям, разговор переходит к обыденным вещам: невозможность найти парковочное место у главного корпуса, парень из газеты, постоянно задающий вопросы невпопад, лишь бы сказать что-то, загадочный, постоянно ломающийся автомат с шоколадками в коридоре рядом с газетой. На развилке между их корпусами они останавливаются. — Ладно, Уилер, давай, — она вздрагивает от порыва ветра. — И знаешь что? Не давай этим недоделанным философам залезть к тебе в голову, — она поджимает губы, кутаясь сильнее в куртку. — Они все путают. Думают, что самое важное — это хитровыдуманная метафора, громкое слово, — качает головой. — Это не так. Она машет ему ладонью на прощанье и исчезает за поворотом. Майк вдыхает морозный воздух и идет домой. * — Как вечер поэзии? — интересуется Уилл, не отвлекаясь от тетради, когда Майк заходит в комнату. — Лучше бы остался дома, — честно отвечает Майк. * Майк смотрит, как Уилл стоит перед пустым холодильником, распахнув дверцу, будто надеясь, что полки внутри спонтанно породят что-то, кроме банки просроченных соленых огурцов, полупустой бутылки кетчупа и пакета молока, пахнущего откровенным поражением. Он вздыхает — тихий, смиренный звук, разносящийся по тихой комнате. — Поехали. Майк, пытающийся балансировать карандашом на верхней губе, роняет его с глухим стуком. Ловит в полете. — Куда? На улице ледяной ад. — В продуктовый, Майк. У нас нет еды. Мы существуем на консервантах и сожалениях. — А столовая?.. — Закрыта из-за того факультетского собрания сегодня вечером, — аргументирует Уилл, наконец закрывая холодильник. Он прислоняется к нему, скрестив руки. Его волосы взъерошены после долгой сессии в студии, на мочке уха — размазанная капля охры. — Или продуктовый, или голодная смерть. Твой выбор. Майк стонет, долго и театрально. Уилл пихает его плечом и тянет к выходу. — Поехали давай. Дорога до парковки превращается в сражение с ледяным ноябрьским ветром, который сбивает дыхание и вырывает слезы из глаз. Они движутся, прижавшись друг к другу, прислоняясь плечами в тщетной попытке согреться. — Это была ужасная идея! — кричит Майк, перекрывая порыв ветра. Они подходят к машине. Майк поворачивает ключ. Двигатель кашляет, чихает, затем рычит, заводясь, и вибрация проходит через сиденья. Он находит ручку регулятора обогрева и поворачивает ее в красный сектор. Целую благословенную минуту они просто сидят, пока ледяной воздух постепенно не становится теплым, а потом и блаженно горячим. Обдув медленно, лениво справляется с запотевшим лобовым стеклом. — О господи, — выдыхает Уилл, обмякая в пассажирском кресле. Майк ощущает внутри тепло только от одного этого вида. — Кажется, я чувствую, как оттаивает моя душа. Майк фыркает. Включает радио, оттуда раздается знакомая мелодия. Они смотрят друг на друга, и на их лицах расцветают одинаковые, дурацкие улыбки. Майк даже не думает. Его рука летит к регулятору громкости, выкручивая его до предела. Уилл, смеясь, тут же начинает отбивать сложный ритм на бардачке, которому Стив научил его годы назад. Майк, с излишней драматичностью выжав газ, выскакивает с парковочного места. Они едут по темному кампусу с закрытыми окнами (очевидно), машина — теплый, шумный, знакомый пузырь их собственного прошлого. Майк подпевает, ужасно фальшивя. Уилл ведет партию бэк-вокала. Пять минут они не студенты универа с пустыми холодильниками, они — мальчишки в BMW Стива Харрингтона, несокрушимые и громкие, с целым летом, расстилающимся впереди. В магазине знакомые поп-песни капают из колонок. Почти никого нет. Они входят в знакомый ритм: Уилл выбирает овощи и фрукты, Майк — консервы. У полки с арахисовой пастой они, как обычно, показушно спорят. — Это не арахисовое масло, это просто бежевая паста! — возражает Майк, яростно прижимая к груди банку знакомого бренда. — Это финансовая грамотность! — парирует Уилл, пытаясь вырвать ее из его рук. Паста под брендом магазина стоит на доллар дешевле. Их дурацкое перетягивание каната прерывает голос. — Майк Уилер? Бен из "Хроники" стоит в конце ряда, с пропуском на шнурке. — Привет, Бен. Это Уилл, — Уилл тихо здоровается, затихая, будто прячась. — А, сосед, — улыбается Бен. — Майк рассказывает о твоем творчестве. Рисунки монстров, да? Румянец заливает шею Уилла. Он бросает взгляд на Майка, который отвлечен выбором томатной пасты. Арахисовая уже лежит в тележке. — Э… иногда. Снова в машине Майк поворачивает ключ, и печка со стоном возвращается к жизни. Знакомый запах салона снова обволакивает их. Майк не включает музыку. Только рокот двигателя и шуршание дворников, сметающих с лобового стекла легкий мокрый снег. Наконец, когда они сворачивают на темную проселочную дорогу, ведущую обратно к кампусу, освещенную только их фарами и редкими окнами домов, Уилл спрашивает, его голос тих на фоне гула приборной панели. — Рисунки монстров? Хватка Майка на руле усиливается. Теплый воздух внезапно кажется даже горячим на его лице. Он может солгать. Может уклониться. Он не делает этого. — Да, — говорит он, слово простое и тяжелое в тишине салона. — Он видел твой рисунок демогоргона. Сказал, выглядит круто. Я согласился и сказал, что это нарисовал мой друг. Уилл не отвечает, но Майк видит, как тот слегка, почти незаметно кивает в темноте. Остаток пути проходит в молчании, но это хорошее молчание. Печка дует, двигатель мурлычет, и машина Майка везет их обратно домой. * Они договариваются встретиться на обед не в главном корпусе, как обычно, а в художественном, и если главная столовая окрашена скучным бежевым цветом и звенящими подносами, то это пространство является хаотичным коллажем. Свет льется сквозь большие, покрытые грязью окна, освещая стены, обклеенные листовками с анонсами выставок, протестных митингов и концертов музыкальных групп. Длинные столы испещрены пятнами краски, вырезанными инициалами и случайными линиями маркера, образующими своего рода коллективный, хаотичный дневник. В воздухе пахнет краской, кофе и землистым запахом глины из студии прямо у входа в столовую. Майк подсаживается за стол к Уиллу, тот кивает ему в приветствие и не снимает наушники. Сидит, погруженный в учебник истории искусств, с карандашом, делая частые заметки на полях. Завтра контрольная. Между Хлоей (фиолетововолосой Хлоей, которая, вообще-то, на прошлой неделе покрасилась в розовый), Лео и Сэмом горит жаркий спор, такой, что они забывают про собственные тарелки с едой. Майк, пользуясь моментом, крадет у Лео картошку фри. Уилл замечает это и едва заметно улыбается. — Это эстетическая колонизация, — говорит Лео, тыкая вилкой в воздух. — Заимствование визуального языка угнетения без учета политической реальности. Это просто шелуха. — Лео, спустись с небес на землю, — парирует Сэм, размахивая руками. — Это диалог. Использование собственной иконографии угнетателя для подрыва. Произведение об отсутствии связи. — Эта работа лишь для того, чтобы разозлить жюри и получить публикацию, — сухо говорит Хлоя. Майк начинает есть свой бургер, лишь краем уха прислушиваясь. — Форма выражения становится соучастницей, если убрать весь контекст, — давит Лео. — То есть работа может создаваться только из чистой, стопроцентной аутентичности? — восклицает Сэм. — Что ты хочешь этим сказать? Что работы акрилом менее ценные, потому что я не сам создавал эти краски, копаясь в земле? Майк спокойно ест, позволяя знакомому потоку их страстной, наполненной жаргоном дискуссии захлестнуть его. Это пугающе, но в то же время странно медитативно. Это стихия Уилла: мир, где идеи — это оружие, а мысли — пули. Он осторожно наблюдает за ними, боясь вмешиваться даже тихим “привет”. — Дело в целостности замысла, — наконец говорит Хлоя, ее голос становится тише, все еще сухой и плоский. — Дело не в материалах. Если цель — критика, форма должна этому служить. Если же это просто использование “модной” травмы для визуального шока… тогда Лео прав. Это просто шелуха. Дискуссия перерастает в добродушное ворчание. Разговор переходит к предстоящим проектам, ужасным профессорам, а затем, когда Сэм допивает свой сок, к миру искусства в целом. — Я вам говорю, комитет галереи одержим категоризацией, — произносит он, закатив глаза. — Недостаточно, чтобы что-то было хорошим. Это должно быть “пост-нео-абстракционизмом” или “ироничной фигуративностью”, или чем-то подобным. Им нужен аккуратный, понятный лейбл, чтобы занести вас в нужный папку в архиве. — Это маркетинг, — кивает Лео. — Люди боятся того, что не могут назвать. — Да, но это упрощение. Жизнь — это не один ярлык, — Сэм отпивает воды из бутылки Хлои. — Посмотрите на меня. Я создаю скульптуры в смешанной технике, посвященные распаду. А еще вяжу крючком шапочки для своей племянницы. Я что, "мрачный деконструктивист" или "причудливый фанат вязания"? — он разводит руками. — Ответ: да и да. И ни то, ни другое. Это все просто… я. Хлоя кивает: — Согласна. Попробуйте быть женщиной, которая рисует бруталистские архитектурные формы. Вы либо "имитируете мужскую энергию", либо "создаете женское возвращение пространства". Видимо, нельзя просто быть человеком, которому нравится бетон. — Это как… в старшей школе все должны были быть чем-то одним. Спортсменом. Ботаником. Фриком, — вносит свою лепту Майк. Первые слова, который он говорит им за всю встречу. — Это цитата Уитмена: “Я велик, я вмещаю множество”, — восклицает Сэм, щелкая пальцами. — Такова человеческая природа, детка. Ты можешь быть разным, потому что не можешь быть чем-то одним, как бы не пытался. Лео поправляет очки и добавляет: — Это основополагающая концепция в квир-теории. Отказ от бинарной системы. Или/или. Понимание того, что идентичность, желание, самовыражение — это спектр. Слово "квир" повисает в воздухе, непринужденно и академично. Майк не отрывает глаз от тарелки, размеренно жуя. Сэм наклоняется вперед, ставит локти на стол. — Серьезно. Вот, например, бисексуальность, — этот термин, незнакомый Майку, звучит мягко и отчетливо. — Это идеальный пример того, как рамки терпят крах, — его тон теряет часть театральности и становится более серьезным. — Это не “гей или гетеро”. Это не “выбор стороны”. Это самостоятельная, полноценная сторона. Способность испытывать влечение к нескольким полам. Это не значит, что человек запутался, или хочет всего и сразу, или другая чушь. Это значит, что на его карте влечения просто… есть несколько дорог. Некоторые ведут в одну сторону, некоторые в другую. Все они — его дороги. Майк чувствует головокружительное, пугающее чувство узнавания. Дело не в том, что эти слова описывают его — он даже не начинает это осмысливать. Дело в том, что они описывают возможность. Каркас, где борющиеся истины внутри него — солнце Эль, гравитация Уилла — возможно, не должны уничтожать друг друга. Они могут, возможно, сосуществовать на одной карте. Это самая пугающая и самая освобождающая мысль, которая когда-либо приходила ему в голову. Он понимает, что задерживает дыхание. Медленно выдыхает, берет последний кусок пиццы и откусывает кусочек, заставляя себя жевать и глотать. Он пытается изобразить скуку, словно разговор за этим столом только что не перевернул у него все внутри. * Майк идет в библиотеку сразу после обеда, ощущая, как сердце все сильнее бьется с каждым шагом, нервозность нарастает. Он теребит рукав кофты, приближаясь к справочнику. Скользит взглядом мимо истории, литературы, психологии и социология. Подкатегории: культурология, гендерные исследования- Вот! Он следует между рядами шкафов в отдаленный, малолюдный угол. В воздухе пахнет стариной, осевшей пылью и клеем. Отдел оказывается меньше, чем он себе представлял. Полки не помечены табличкой с кричащим словом, навсегда засевшим в его голове. Вместо этого — незаметные библиографические номера на ламинированных бирках: HQ 76… Майк стоит перед стеллажом, застыв на месте. Это кажется чем-то грандиозным — просто подойти и взять книгу. Ощущается, будто этим жестом он пересечет какую-то невидимую границу. Вдруг кто-то его увидит? Вдруг Уилл придет? Страх иррациональный, Уилл ушел на лекцию вместе с остальными, но Майка это знание не успокаивает. Он делает дрожащий вдох. Считает до пяти. Выдыхает так же медленно. Это просто исследование, обещает он себе, и обводит взглядом корешки. Названия книг представляют собой смесь чего-то медицинского и вызывающего: “Социальная конструкция сексуальности”, “Стоунволл: революция”, “Введение в квир-теорию”. Кажется, что они говорят на языке одновременно чуждом и до боли знакомом. Он протягивает руку, его пальцы касаются прохладного корешка книги с простой, ничем не украшенной обложкой: "Бисексуальный вариант". Название было таким прямолинейным, таким простым. Вариант. Он сжимает книгу в руке и снимает её с полки, почти ожидая, что прозвучит сигнал тревоги. Быстро прижимает её к груди, спрятав обложку. Он наугад достает ещё две книги: толстый сборник и небольшой томик с радужной полосой по краю, и спешит в самый уединённый уголок, который может найти, — тускло освещённую нишу, спрятанную за несущей колонной. Он опускается на жёсткий деревянный стул, спиной к открытому пространству комнаты, создавая крепость из собственных плеч. Долгое время он просто сидит, книги сложены перед ним, словно контрабанда. Единственным звуком слышится гул библиотеки. Затем, сделав еще один глубокий вдох, он открывает "Бисексуальный вариант". Проза сухая, академическая. Он бегло пролистывает главы о формировании идентичности, социальной стигме, "невидимости" бисексуальности. Фразы бросаются в глаза: "...способность испытывать эмоциональное и сексуальное влечение к более чем одному полу". "...не фаза и не неудача в "выборе"". "...стирание как в гетеросексуальном, так и в гомосексуальном сообществе". Каждое предложение отдается щелчком ключа в замке внутри него. Это не эйфория. Это глубокое, тревожное чувство узнавания. Оно вызывает конфликт. Оно представляет это невозможное противоречие как известный, задокументированный опыт. Он не являет собой единичный случай замешательства. Он... всего лишь статистическая единица. Пример из практики. Облегчение, что заливает его, ощущается чем-то острым, почти болезненным. Он переворачивает страницу на раздел с личным повествованием. От историй там у Майка сжимается горло. Он видит лицо Эль, её яркую улыбку, абсолютную правду о том, что он к ней чувствовал. Он видит руки Уилла, держащие кисть, линию его челюсти в свете свечи, новую, сокрушительную правду о том, что он чувствует сейчас. И то, и другое. Слова мерцают на странице. Это не предательство. Это способность. * Он не рассказывает Уиллу в тот вечер. И в следующий тоже. Слова из книги, отпечатанные на обратной стороне его век, дарят ему силу. Он стоит ночью перед зеркалом, когда никого нет в ванной, и смотрит самому себе в глаза. Поправляет волосы. Шепчет одними губами: Это я. Это про меня. Бисексуальность. У него есть слова, есть контекст. А мальчику, который всегда верил в силу слов — в их кампаниях, в газетных статьях, в проникновенных речах — это кажется самым главным. * Серая лента шоссе тянется перед ними бесконечно долго. В машине тихо гудит радио, в попытках отвлечь их от длины пути. Руки Майка крепко сжимают руль. Знакомые ориентиры, которые должны радостно приветствовать его в родных краях, давят, не давая дышать. Уилл, спокойный и расслабленный на пассажирском сиденье, рассматривает карту, убеждаясь, что они едут правильно. Он предложил помочь с маршрутом как будто из вежливости, но Майк понимает, что его инициатива исходит из-за статического электричества, бурлящего у Майка под кожей который день. Уилл не давит на него. Но он смотрит так, что у Майка воздух в легких кончается. Бисексуал. Он произносит это слово снова и снова, в душе, перед своим отражением, во время дороги с пар до общежития, но все еще ощущает странное чувство внутри, и мысли разливаются нервным, бурлящим озером у него в голове. Он ерзает. В сотый раз поправляет направление вентиляционной решетки. Кашляет. — Все нормально? — спрашивает Уилл, не отводя взгляда от карты, его голос мягкий, нейтральный. — Ты ведешь себя странно. Страннее, чем обычно, — Майк не смотрит, но видит улыбку в голосе Уилла. — Ага, — хрипит он, ощущая, как волна адреналина прокатывается по его телу. — Просто… думаю. — О Хоукинсе? — О разном. Уилл, наконец, смотрит на него, слегка нахмурив брови. Он не давит. Он больше не никогда не давит, и это терпение, это осторожное пространство, которое он дает, хуже допроса. Майку некуда деваться, кроме как в собственное беспорядочное сознание. Просто скажи это. Просто произнеси эти слова. Но язык словно прилипает к нёбу. До съезда в Хоукинс остается тридцать миль, и тогда настанет очередь родителей, шума, Дня благодарения, призраков в каждом уголке дома. — Хочешь остановиться? — предлагает Уилл. — Тут смотровая площадка направо, за служебной дорогой. Майк не отвечает. Он выводит машину на заброшенную смотровую площадку — участок потрескавшегося асфальта, выходящий на огромное пустое поле, застывшее и покрытое инеем. Переводит рычаг коробки передач в положение “парковка” и глушит двигатель. Внезапная тишина кажется абсолютной и тяжелой. Он смотрит на свои побелевшие от напряжения руки, не в силах смотреть на Уилла. Слова приходят, как цунами, прорывая плотину: — Я должен тебе кое-что сказать, и я не знаю как, и если я не скажу это сейчас, я взорвусь, и я не смогу спокойно поужинать с семьей, смотреть на родителей и просто притвориться, что всё как прежде, потому что это не так, здесь всё не так, как раньше, — эта фраза вырывается из него одним прерывистым, паническим вздохом, он касается ладонью груди на последнем слове. — Эй, Майк, успокойся, — голос Уилла звучит мягче, ближе. Майк чувствует его внимание своей кожей, тёплую, обеспокоенную сосредоточенность. — Дыши. Что случилось? Майк качает головой, заставляя себя сделать прерывистый глоток теплого воздуха. — Я… читал. И думал. Много. В основном думал. И я… я нашёл это слово. И оно… оно подходит. Оно подходит мне, — он находит в себе силы повернуться направо. Уилл смотрит на него, чуть нахмурив брови из-за глубокого, внимательного слушания. Это придает ему смелости, чтобы окончательно вытолкнуть этот камень наружу. — Я думаю… я знаю… я бисексуал. Вот. Слово мягко опускается в пространстве между ними, впервые звуча правильно и реально. Уилл не отшатывается. Он не ахает. Он просто… моргает. Выражение его лица изменяется с беспокойства на глубокую, ошеломленную неподвижность. — О, — выдыхает Уилл, его губы едва шевелятся. — Ага, — то ли смеется, то ли всхлипывает Майк. Он чувствует, как дрожит. — И я… я действительно в ужасе, Уилл. Сейчас это кажется таким очевидным, но в то же время кажется, что всю жизнь я читал книгу на неправильном языке, и только сейчас мне дали перевод. И я любил Эль, я действительно любил её, это не ложь, но это… это тоже правда, и это кажется огромным и ужасающим, и я не знаю, что это значит и что с этим делать, и я просто… я должен был сказать тебе. Потому что ты мой лучший друг. И если я не могу сказать тебе, то кому я вообще могу об этом сказать? — Майк, — шепчет Уилл. Он делает паузу, пытаясь подобрать слова, его шок растворяется, превращаясь в нежность. — Я… я верю тебе. Конечно, я верю тебе. Я просто… удивлен. Не из-за тебя, — быстро добавляет он, замечая проблеск паники в глазах Майка. — А потому что… я всю жизнь думал, что ты.. что тебе нравятся только девушки. Мне даже в голову не приходило, что это может быть не так, — он произносит это с тихим удивлением. — Мне тоже никогда не приходило это в голову, — признается Майк, издавая дрожащий, безрадостный смех. — В этом-то и вся глупость. Ты всегда знал, кто ты такой. Кто ты на самом деле. А мне восемнадцать, и у меня шарики за ролики едут, потому что я только что осознал элементарную вещь о себе. — Перестань, — твердо, но тепло произносит Уилл. Он протягивает руку и кладет на ладонь Майка, все еще сжимающую руль. Его прикосновение отдается электрическими импульсами внутри. — Это не гонка. И это не глупость. Узнавать себя… порой это самое трудное и смелое, что ты можешь сделать. Особенно когда это противоречит всему, что ты знал о себе и считал правдой годами, — он сжимает руку Майка. — То, что ты это понял сейчас и рассказал мне… это огромный шаг. И я… я действительно горжусь тобой. — Да? — шепчет Майк, его зрение замыливается. — Да, — шепчет Уилл в ответ, его глаза подозрительно блестят. Минуту они просто сидят, сцепившись руками в тихой машине, мир за окном затаивает свое дыхание. Холод, дорога, приближающийся праздник — всё это отходит на второй план. Остаются только они. — Как ты понял? — спрашивает Уилл. Майк рвано выдыхает. — Я… не могу пока сказать, — он сжимает ладонь Уилла в своей. — Но я скажу. Когда буду готов. Уилл кивает. — Знаешь, для паладина, ты просто жесть какой хаос, — шепчет Уилл. Майк выпускает смешок. — Отстань! У паладинов постоянно случается кризис веры, это в уставе прописано, — улыбка Уилла становится шире, и Майку, наконец, становится легче. Он ещё раз сжимает руку Уилла (игнорируя бабочек в желудке из-за этого простого жеста, по одному кризису за раз), прежде чем отпустить её и повернуть ключ. Двигатель рычит, издавая успокаивающий, обычный звук. — Окей, — произносит он, его голос выравнивается. — Поехали есть пироги. * В подвале витает запах сотни кампаний и живой, дышащей атмосферы настоящего. Запах пыли и домашнего тепла смешивается с более резким, жирным ароматом чесночного хлеба, который Стив и Робин привозят со своей новой работы в "Pizza Pit Plus". Тусовка все еще являет собой созвездие знакомых орбит, которые месяцами перемещались по галактике, а теперь притянуты обратно в общую гравитационную яму. Дастин в своей стихии: перед ним установлен экран мастера подземелий, сделанный, судя по всему, из переделанных чертежей ракет. На нем футболка с надписью “MIT: Mostly Incoherent Theorizing”. Лукас методично зашнуровывает кроссовки, рядом с ним Макс, пританцовывающая одной ногой под беззвучную мелодию у себя в голове, рисует на тыльной стороне ладони новый, замысловатый эскиз рыцарки-скейтбордистки с огненными глазами. Эл сидит, скрестив ноги, на ковре, с миской читоса на коленях, ее взгляд с тихой, внимательной сосредоточенностью скользит между всеми. — Ладно, слушайте внимательно, мои маленькие ботаны, — командует Дастин, постукивая карандашом в форме ракеты по экрану. "Добро пожаловать в "Безумие Аполлона". 1974 год. Вы — астронавты злополучной миссии "Аполлон-18", в данный момент совершающие незапланированную посадку на Луну. Ваша система связи вышла из строя. Уровень кислорода… вызывает опасения. А показания из расположенного неподалеку кратера говорят о том, что вы не одни. На Луне, похоже, существует своя собственная форма жизни. Колония миконид, обладающая удивительным интеллектом и ужасающими пищевыми предпочтениями. Майк ощущает, как их привычная атмосфера заполняет все его тело размеренным спокойствием. Он играет капитана Еву "Валькирию" Вэнс, серьезного геолога. Уилл — доктор Силос Рид, ксенобиолог миссии, уже набрасывающий воображаемых миконидов на полях своего листа персонажа. Лукас — лейтенант-командир "Эйс" Карвер, лихой пилот. Макс, к всеобщему удивлению, играет саркастичный искусственный интеллект их космического корабля, ZAX, с ровным голосом, пропитанным цифровой иронией. Эль, после некоторых уговоров, берет на себя роль главного инженера Ани Петровой, используя свои способности не для перемещения объектов, а для бросания игральных костей с ужасающей, целенаправленной точностью. — Ни за что! Категорически нет! — кричит Дастин, тыча пальцем в сторону Эль. Вмешательство суперсил! Это запрещено! — Это ее ход, она может использовать свои способности, если хочет, — возражает Лукас, ухмыляясь. — В правилах игры чётко сказано, что телекинетические манипуляции с кубиками запрещены! — кричит Дастин еще громче, размахивая своей книгой правил. Эль лишь улыбается, это маленькая, таинственная улыбка, и запихивает читос в рот. Эта кампания — шедевр уникального воображения Дастина. В ней в равной степени сочетаются научная фантастика и чистая, ничем не разбавленная странность. В один момент они вычисляют скорость потребления кислорода, используя шпаргалку, сделанную Дастином, а в следующий — пытаются договориться с телепатическим королем, который общается посредством танца на основе спор. Майк полностью теряется в игре. Он обсуждает стратегию с Лукасом, развивает безумные биологические теории Уилла о миконидах и смеется до упаду над невозмутимой манерой Макса произносить фразы вроде: “Предложение: мы выпускаем биологические компоненты и позволяем грибу завладеть кораблем. Статистическая вероятность их успеха: три процента. Занимательнее, чем ваш нынешний план”. Майк смеется вместе с всеми, но его внимание рассеяно. Его взгляд постоянно скользит по Уиллу, который склоняется над своим листом персонажа, сосредоточенно зарисовывая на полях описанный психический гриб, зажав кончик языка между зубами от напряжения. Каждый раз, когда Уилл поднимает глаза, чтобы высказать какую-нибудь безумную биологическую теорию или улыбнуться одной из нелепостей Дастина, под кожей Майка пробегает тихий, теплый покалывающий ток. Он отводит взгляд и случайно натыкается им на Робин. Она наблюдала, как он наблюдает за Уиллом. Но она не ухмыляется и не поднимает бровь. Она просто смотрит ему, прямо в глаза, слегка наклонив голову. Ее выражение лица пугающе проницательно — молчаливое: “Я вижу тебя насквозь”. Майк чувствует, как по шее пробегает жар, и быстро опускает взгляд на свой лист персонажа. Во время перерыва на чесночный хлеб и сомнительную газировку, которую принес Стив, Эль встает, чтобы взять банку, и на обратном пути встречает взгляд Майка. Она улыбается, маленькой, искренней улыбкой, которая все еще способна на мгновение перехватить его дыхание. Она невероятно красива — ее волосы стали длиннее, глаза все еще такие глубокие, проницательные карие. Она подходит и, не говоря ни слова, обнимает его. Это тепло. Это знакомо. Пахнет ее старым клубничным шампунем, подвалом и домом. Он обнимает ее в ответ, крепко, его захлестывает волна нежности, благодарности и воспоминаний. Он любит ее. Он всегда будет любить её. Но, обнимая её, он ищет тот самый тектонический сдвиг, то землетрясение в груди, которое когда-то вызывало её прикосновение. Он находит лишь глубокую, непоколебимую опору заботы. Безумное, ослепительное желание исчезло, превратившись во что-то другое — глубокую, платоническую любовь, не менее реальную, но совершенно иную. — На прошлой неделе мне приснился сон, — шепчет она в объятье, громкость ее голоса такая, что он едва может расслышать. — Плохой сон. Про лабораторию. Майк ощущает, как внутри просыпается старый, защитный инстинкт. — Ты в порядке? — Да, — она поднимает глаза, они почти касаются друг друга носами. — Во сне я снова была маленькой. В радужной комнате. Но у меня был скейтборд, — уголки ее губ чуть вздрагивают, поднимаясь вверх. — И я ударила папу им. Потом я поставила скейтборд на пол, поехала по коридору и выскочила за дверь. Майк секунду смотрит вглубь ее глаз. Затем из него вырывается непроизвольный смешок. Картина, возникающая у него в голове, такая абсурдная, такая идеально подходящая для Эл. — Ты… ударила Бреннера скейтбордом? — выдыхает он, смеясь. — Да. Очень сильно, — произносит она, и на ее лице расплывается широкая, искренняя улыбка. — Он закричал. Это был не героический крик. Это был… визг, — она издает пронзительный, испуганный звук, пародируя. Майк сгибается, утыкаясь носом ей в макушку, смех сотрясает его плечи. Они остаются так стоять, прижимаясь ближе, даже успокоившись. Взгляд Майка утыкается в Уилла. Уилл слушает Дастина, на его лице играет мягкая, раслабленная улыбка, а пальцы лениво теребят край футболки, но его взгляд приклеен к Майку. Их глаза встречаются. Уилл быстро, почти незаметно опускает взгляд на Эль, а потом поднимает обратно на Майка, вопросительно чуть опускает голову. Это едва заметное действие вызывает у Майка волну мурашек по спине. Он понимает вопрос, заданный без звука. “Друзья”, — говорит он, только шевеля губами. Уилл затаивает дыхание, едва уловимая дрожь, которую Майк скорее предсказывает, чем видит, прокатывается по тому. Тревога в его карих глазах не совсем исчезает, но успокаивается, преобразившись под теплотой молчаливого ответа Майка во что-то более мягкое. Он еще мгновение смотрит на лицо Майка, затем кивает — бессловное “хорошо”. Майк отпускает Эль, разворачиваясь к столу, его сердце колотится в груди. Он не касался Уилла. Он не сказал ему даже двух слов. Но этот разделенный взгляд, с одного конца комнаты до другого, говорит ему куда больше. Они побеждают короля не силой, а благодаря идее персонажа Уилла о симбиотическом обмене — лунные минералы на споры миконид, которые могли бы заселить Марс. Это дипломатичное, блестящее и очень в духе Уилла решение. Дастин, безумно ухмыляясь, объявляет это "триумфом межвидовых переговоров". — Хороший ход, — говорит Майк, когда они поднимаются на кухню помыть посуду. Уилл поднимает взгляд на него, руки под струей теплой воды. — Лучше, чем сравнять все с землей, — фыркает он. — В нашем стиле. — Да, — выдыхает Майк, почти мурлыча. — В нашем. Уилл выключает кран. Он поворачивается, и они внезапно оказываются лицом к лицу в тесном пространстве кухни. Громкие звуки разговоров их друзей в подвале слышатся далеким гулом. Майк видит едва заметные ресницы с золотистыми кончиками, светлые искорки в глазах Уилла, крошечные точки редких веснушек. Воздух между ними словно сгущается, начинает гудеть с громкостью гудения холодильника. Это оголенный провод, электрический разряд, а Майк стоит в луже. Взгляд Уилла на долю секунды скользит вниз, к губам Майка, а затем резко возвращается вверх. Это молниеносно, но взгляд прожигает нервную систему Майка насквозь. У него перехватывает дыхание. Он чувствует себя заряженным, словно один взволнованный, один легкий наклон вперед замкнет цепь и осветит все тусклое пространство. — У тебя крошки на лице, — едва шепчет Уилл. Его голос щекочет что-то в подсознании Майка, он сглатывает. — Да? — спрашивает, даже не обработав ни одного слова, сказанного Уиллом, в своем мозговом компьютере. Уилл кивает. Затем его пальцы тянутся к лицу Майка и легким, едва ощутимым движением стряхивает что-то с его лица. Майк прикрывает глаза. Ощущает адреналин внутри, смесь пьянящего восторга и ужаса. — Капитан дальше должен произнести победную речь, — говорит Уилл. Он отводит руку, пальцы слегка сжаты в кулак, как будто пряча прикосновение. Отворачивается, вытирает руки полотенцем. Майк ощущает, как горит его кожа в месте, где Уилл едва дотронулся до него. Прокашливается. — Пойдемте, доктор Райд, — кивает он. * Новая работа Уилла начинается не на холсте. Произведение не просто большое, оно огромное. Уилл занимает всю комнату в общежитии, все пространство между кроватями, превращая картину в масштабное панно, выполненное в смешанной технике. Слои плотной акварельной бумаги, обрезки холста и полупрозрачная плёнка для чертежей скреплены в колоссальный, замысловатый коллаж. Поверх них наложены хаотичные, органические брызги индиго и жженой амбры — Изнанка. Лежа в постели, Майк всю неделю наблюдает за рождением и прогрессом шедевра. Хаотичные брызги растекаются по краям, представляя Изнанку не как место, а как пятно на памяти. Тонкие нити золотой вышивки очерчивают что-то, что может быть линиями силы или следами бесчисленных велосипедных поездок. Самой поразительной особенностью картины является сеть почти невидимых, тончайших медных проводов, тянущихся по всей композиции. Они соединяют ключевые точки: крошечную копию замка Байерс, аркаду, засохший дубовый лист из двора Майка. По одному концу провода свисает с противоположных краев. Работа почти закончена. Уилл отступает назад, склоняя голову вбок, на подбородке виднеется очередное яркое пятно. Единственный свет, освещающий комнату, — настольные лампы у них на столах. Он молчит, кажется, целый час, просто смотрит. Майк наблюдает за ним из своей кровати, на груди лежит ненавистный учебник по политической теории. Он снова учится существовать в этих тихих местах вместе с Уиллом, позволяя творческой тишине быть общим делом, а не стеной. Голос Уилла, когда он наконец раздается, отражается эхом от стен, тихий, почти неуверенный. — Майк? — Да? — Мне нужна твоя помощь. Чтобы закончить. Проверить, что все работает, как надо. — Что угодно, — кивает он, поднимаясь с кровати. — Схема, — он указывает на два маленьких, оголённых медных контакта на противоположных сторонах массивного фрагмента — один рядом с крошечным, идеально выточенным замком Байерс, другой — рядом с фрагментом листа персонажа D&D из их последней кампании. — Это положительный и отрицательный контакты. Расстояние слишком велико. Я не могу дотянуться до обоих, чтобы замкнуть цепь и активировать её. Не в одиночку. — Окей, — говорит Майк. Подходит к одному контакту. Уилл держится за второй и протягивает ему свободную руку, ладонью вверх. Приглашение. Вопрос. Сердце Майка пропускает удар.. Он понимает: это не просто картинка. Это метафора, воплощенная в реальность. Незавершенная цепь — это расстояние между ними. Их прикосновение — это недостающее звено. Они должны стать мостом. Он выдыхает, понимая, что задержал дыхание. Протягивает руку, сплетая свои пальцы с пальцами Уилла, сжимая. Цепь замыкается мгновенно. Яркий, резкий поток энергии пробуждается в правой руке Майка, проносится вверх, до груди и вниз по левой руке до точки, где его ладонь соприкасается с ладонью Уилла. Это чистый, вибрирующий ток, теплый и живой. Он чувствует, как пальцы Уилла сжимаются, давят с обратной стороны ладони, видит, как резко от выдыхает от непривычного ощущения. Они — проводник. И картина пробуждается. Из нее доносится тихий, отчетливый гул, когда крошечные светодиодные лампочки, спрятанные вдоль медных жил, загораются. Одна за другой они начинают светиться — зажигается созвездие. Они прокладывают путь света от замка Байерс, сквозь изуродованные деревья Изнанки, по пунктирной линии велосипедной дорожки, мимо неонового свечения аркады, прямиком к дому Майка. Вся история, проложенная между ними, теперь пульсирует мягким, разноцветным светом. — Понимаешь? — неожиданно спрашивает Уилл, тихо и тревожно, не объясняя, о чем конкретно спрашивает. Не смотрит на него, лишь разглядывает огоньки на картине, закусывая губу. Но настоящий свет, настоящий ток — это тот, что пронизывает их сцепленные руки. Майк чувствует, как он вибрирует в нем. Вместе с этим током приходит поток чистого, безмолвного понимания — и вопроса, и ответа на него. Тихая, непоколебимая преданность, годы тоски, терпеливая, полная надежды любовь, которая создала эту карту. Сердце Уилла, предложенное не шёпотом, не словом, но огромным полотном. Майк выпускает провод из руки, лампочки гаснут. Их руки остаются сцепленными, и теперь оказываются единственной цепью, соединяющей их, и через них бегут электрические разряды чувств. Зрение Майка туманится. Он дрожит, или, может быть, дрожит Уилл, или, может быть, сам воздух вибрирует вокруг них, заряженный их собственным электричеством. Он еще не отвечает. Он просто осторожно тянет Уилла за их соединенные руки. Уилл покорно приближается, спотыкаясь и падая ему в объятья. Свободная рука Майка поднимается, чтобы обхватить челюсть Уилла, его большой палец проводит по пятну краски. Уилл прижимается в ответ на его касание, его глаза сияют ярче любого светодиода. Майк наклоняется вперед, пока их лбы не соприкасаются. Он чувствует легкую дрожь в коже Уилла, чувствует эхо тока, все еще пульсирующего в его собственных венах, или, может быть, это просто биение его сердца. Когда голос возвращается к нему, он хриплый и абсолютно уверенный, звучащий лишь в священном пространстве между их лицами. — Понимаю. * Тишина. Лишь горят их настольные лампы и слабое голубоватое свечение луны проникает сквозь окно, окрашивая хаос их комнаты в монохром. Огромная карта — их карта, охраняет их, словно безмолвный спящий страж. Медные провода теперь темные, созвездие огней не горит, но их эхо ощущается в воздухе, фантомный пульс. Они в постели Майка. Не по плану, не по договоренности. Так просто происходит. После цепи — после безмолвного признания, которое звучало между их соединенными руками — слова кажутся им слишком громкими, слишком неуклюжими. Они стоят там, соприкасаясь лбами, дыша одним и тем же заряженным воздухом, пока у Майка не начинают подкашиваться коленки. Он чуть покачивается, и Уилл поддерживает его, положив руку ему на талию, и простой, необходимый акт поиска опоры превращается в медленное, гравитационно неизбежное движение к ближайшей твердой поверхности. Майк лежит на спине. Уилл прижимается к нему боком, уткнувшись головой в плечо Майка, одна рука свободно лежит на его груди. Рука Майка обнимает Уилла за плечи, прижимая к себе. Они лежат так уже почти час, не засыпая. Просто существуют в глубокой, успокаивающей тишине после. Майк чувствует отдельные точки соприкосновения, прожигающие тонкую хлопчатобумажную ткань их футболок: как прижат висок Уилла к ключице, вес его руки, линия его ноги, упирающаяся Майку в бедро. Он чувствует, как поднимается и опускается грудь Уилла, ритм чуть быстрее, чем во сне. Он чувствует знакомый запах — хлопка, акрила, уникальный, теплый запах, который есть только у Уилла, — и он опьяняет сильнее любых духов. Его разум — это полная, пустая тишина. Весь страх, смятение, годы бесцельной тоски стираются перед простой, неприкрытой правдой: Уилл в его объятиях. Уилл, который составил карту их мира и дал ему другой конец провода. Уилл, который любит его. Последняя, ​​дрожащая стена внутри Майка рассыпается в прах. Он поворачивает голову, его губы касаются волос Уилла. — Уилл, — шепчет он. Это имя, молитва, вопрос и ответ в одном. Уилл слегка шевелится. Он не отстраняется. Он запрокидывает голову назад, ровно настолько, чтобы Майк увидел изгиб его щеки в лунном свете, ресницы и их тени. Его глаза открыты, смотрят на Майка, широко распахнутые, темные, и совершенно беззащитные. В них нет страха. Есть вопрос, да, и уязвимая надежда, настолько огромная, что у Майка перехватывает дыхание. — Да? — голос Уилла — тихий, хриплый, едва громче гула радиатора. Майк не отвечает словами. Хватит с него неправильных слов, невысказанных слов, слов, возводящих стены. Он двигается с такой медлительностью, что это кажется сном. Рука, обнимающая Уилла за плечи, слегка сжимается, притягивая его к себе на долю секунды. Другая рука поднимается, пальцы слегка дрожат, проводя по линии челюсти Уилла, большой палец поглаживает подбородок. Он видит, как у Уилла перехватывает дыхание. Видит, как его веки на секунду закрываются, а затем снова открываются, взгляд опускается на рот Майка, а затем возвращается к его глазам. Это тот же взгляд, что и на кухне дома, но теперь между ними нет неловкости, нет зрителей в соседней комнате, нет прошлого, от которого можно убежать и нет страха. Есть только это заряженное, залитое лунным светом пространство, которое принадлежит исключительно им. Майк наклоняется. Это не внезапное, сокрушительное столкновение. Это медленное, неизбежное сближение. Закрытие последнего, ничтожно малого разрыва в цепи. Когда их губы соприкасаются, это настолько нежно, что почти незаметно — легкое прикосновение, проверка, безмолвный вопрос все ли в порядке? А затем Уилл издает тихий, надломленный звук, прижимаясь губами к его губам — вздох, в котором заключены восемь месяцев молчания, целая жизнь ожидания, — и устремляется навстречу ему. Поцелуй углубляется. Это не фейерверк. Это не тот драматический, перевернувший мир взрыв его первого поцелуя с Эль. Это другое. Это возвращение домой. Это щелчок последнего кусочка пазла, финальный, завершающий аккорд в песне, которую он напевал всю свою жизнь, не зная слов. Губы Уилла мягче, чем он себе представлял (он правда представлял), и они двигаются навстречу его с нежной, настойчивой уверенностью, которая полностью сбивает Майка с толку. Рука Майка скользит с челюсти Уилла в его волосы, пальцы переплетаются в мягких, знакомых прядях. Рука Уилла крепче обнимает его за грудь, другая рука поднимается, чтобы обхватить шею Майка, большим пальцем поглаживая бешено пульсирующую вену. Это тепло, настоящее и настолько правильное, что из груди Майка вот-вот вырвется всхлип. Он сдерживает его, выплескивая в поцелуй все свои извинения, свое удивление, свою отчаянную, благодарную любовь. Они целуются, пока у них не кончается дыхание, силы, пока луна не скользит по небу и не рисует на полу новую серебряную дорожку. Они отстраняются друг от друга лишь для того, чтобы хлебнуть кислорода, их лбы снова соприкасаются, носы касаются друг друга. Майк открывает глаза. Глаза Уилла уже открыты, он смотрит на него с расстояния всего нескольких сантиметров, сияя ошеломляющей, лучезарной радостью, которую Майк никогда раньше в нем не видел. Это улыбка из игрового зала, из шалашей из одеял, из самого детства — и направленная исключительно на него. — Привет, — выдыхает Уилл, и это слово словно теплый глоток воздуха касается губ Майка. Из уст Майка вырывается абсолютно счастливый смех, полный той же детской радости, что пляшет у Уилла в глазах. — Привет, — отвечает он шепотом, имея в виду я люблю тебя. Он наклоняется и целует Уилла снова, потому что может. Этот поцелуй слаще, медленнее. Когда они отдаляются, Уилл ложится на его плечо, его голова находит идеальное положение. Майк обнимает его, и вселенная, которая так долго казалась сорванной с оси, наконец, тихо встает на свое место. За пределами комнаты мир холоден, мрачен и полон неопределенности. Но здесь, в тишине комнаты 314, с картой их ран и их спасения, находящейся в метре от них, и с любимым Уиллом Байерсом на руках, Майк Уилер впервые за очень долгое время находится именно там, где ему и положено быть.