Ты в это веришь

Тронный зал Камелота гудел, как потревоженный улей. Свет факелов отбрасывал прыгающие тени на суровые лица рыцарей Круглого Стола и перепуганных придворных. В центре этой бури стоял Мерлин. Не за своим привычным местом у трона с кувшином, а прямо перед троном, одинокий и бледный, в рваной рубахе, с верёвкой на запястьях. Напротив, раздуваясь от важности, стоял лорд Эдрик из замка на дальних границах. Его палец, прямой и обвиняющий, был направлен в сердце Мерлина. — …и я видел это собственными глазами, Ваше Величество! Его глаза вспыхнули золотым огнём, а камни сами появлялись на мосту через пропасть! Он использовал магию! Древнюю, запрещённую магию! В зале пронёсся шёпот ужаса. Рыцари обменялись тяжёлыми взглядами. Закон Утера был ясен: колдовство карается смертью. Но на лице короля Артура не было ни ярости, ни страха. Было… недоумение. Искреннее, глубокое, неподдельное недоумение. Он склонил голову набок, будто лорд Эдрик говорил на незнакомом языке. — Повторите, — сказал Артур голосом, в котором не было ни капли гнева, только просьба прояснить очевидную ошибку. — Он — колдун! — выкрикнул Эдрик, раздражённый такой реакцией. Артур медленно перевёл взгляд с лорда на Мерлина. Его слуга стоял, опустив глаза. Его обычная улыбка, его вечные шутки и глупые комментарии — всё исчезло. Он казался призраком самого себя. — Мерлин, — позвал Артур. Его голос был мягким, почти нежным. — Это правда? Мерлин поднял глаза. В них не было золотого огня. Только глубокое, бездонное отчаяние и… предчувствие потери. Он открыл рот, но Артур вдруг замахал рукой, как будто отгоняя надоедливую муху. — Нет, знаешь что? Даже не отвечай. Это абсурд. Лорд Эдрик остолбенел. — Ваше Величество! Я свидетельствую! Он наложил чары! — На что? На камни? — Артур фыркнул. Звук был настолько обыденным, таким знакомым «Артуровским», что несколько придворных невольно выдохнули. — Лорд Эдрик, вы провели много дней в пути. Солнце, усталость, игра теней… Мерлин спотыкается о собственные ноги. Он однажды чуть не поджёг кухню, пытаясь разжечь огонь без трута. Он — сама невинность! Вы видели его со щенками? Он с ними разговаривает! — Но глаза! — не сдавался Эдрик. — Они горели! — От слёз! — парировал Артур с непоколебимой логикой. — Он боится высоты! Наверное, плакал, глядя в пропасть. А свет факела отразился. Элементарно. Гвиневра тихо кашлянула в ладонь. Леон прикусил губу. — Он… он двигал камни силой мысли! — продолжал настаивать лорд, чувствуя, как почва уходит из-под ног. — Мерлин не может поднять полное ведро воды, не расплескав половину, — заявил Артур, как будто это было неопровержимым доказательством. — Его «сила мысли» тратится на то, чтобы вспомнить, куда он положил мою запасную пару сапог. Накопить достаточно силы, чтобы двигать камни? Помилуйте. Мерлин стоял и слушал. Его страх начал медленно таять, сменяясь оглушительным, парализующим неверием. Артур защищал его. Но не хитростью, не королевской милостью, а чистым, непоколебимым убеждением в его абсолютной, вопиющей неспособности к чему-либо ужасному. Это было… и смешно, и приятно, и больно одновременно. — Он — само зло, замаскированное под глупого слугу! — завопил Эдрик в последнем отчаянии. И тут Артур рассмеялся. Звонко, искренне, от всей души. Звук эхом раскатился по напряжённому залу. — Мерлин? Зло? — Он вытер выступившую слезу. — Лорд Эдрик, он кормит с рук ворон на кухонном дворе. Он отдаёт свой ужин бездомным собакам. Он однажды прочитал Гаюсу — Гаюсу! — сказку на ночь, когда тот болел лихорадкой! Он думает, что злые феи — это просто «недостаточно любимые». — Артур покачал головой, и его взгляд стал твёрдым, королевским. — Нет. Я знаю зло. Я видел его в глазах колдунов, жаждущих власти. Оно холодное, расчётливое, гордое. Оно не выглядит так, будто готово расплакаться, если раздавить паука. Ваше обвинение не просто ложно. Оно смехотворно. Наступила тишина. Даже лорд Эдрик замолчал, сражённый не логикой, а абсолютной, слепой верой короля в абсурд. — Но… мост… — слабо пробормотал он. — Наверное, был старый, полуразрушенный, а вы не заметили, — отмахнулся Артур. Он встал с трона и спустился вниз. Подошёл к Мерлину. Взглядом приказал стражнику развязать верёвки. Затем взял Мерлина за подбородок, заставив посмотреть на себя. В синих глазах слуги блестели слёзы. — Видите? — сказал Артур громко, на весь зал, но глядя только на Мерлина. — Напуган до слёз. Из-за какой-то нелепой ошибки. — Он отпустил его и повернулся к Эдрику. — Обвинение отклонено. Лорд Эдрик, вы устали с дороги. Отдохните. И постарайтесь впредь не путать доброе сердце с колдовством. Стража, разойтись. Приём окончен. Зал начал пустеть, люди шептались, бросая на Мерлина странные взгляды — уже не страха, а жалости и лёгкого презрения к тому, кого только что назвали «плаксой» и «недоумком» перед всем двором. Мерлин стоял как вкопанный. Его секрет был в безопасности. Защищён не хитростью, а глупостью. Нет, не глупостью. Чистотой. Чистотой Артурова восприятия, которое отказывалось смешивать понятия «Мерлин» и «опасность». Когда зал опустел. Артур обернулся к Мерлину, и его строгое выражение лица сменилось на обычную, слегка раздражённую заботу. — Ну и день, а? Иди уже, принеси мне ужин. И смотри, чтобы суп был горячим на этот раз, а не тёплым, как в прошлый раз. И не хмурься так! Всё кончено. Никто в здравом уме никогда не поверит, что ты можешь быть колдуном. Это просто… вне всякого смысла. Он хлопнул Мерлина по плечу, дружески, тяжело, и пошёл прочь, бормоча что-то про глупых дворян и потраченное впустую время. Мерлин смотрел ему вслед. В его груди бушевал ураган из облегчения, стыда, невероятной любви и леденящей душу горечи. «Вне всякого смысла», — прошептали его губы в тишине опустевшего зала. Он был в безопасности. Но ощущение, что любимый человек считает слабым и бесполезным разрывало сердце слуги.

***

Следующие дни были… странными. Казалось, инцидент с лордом Эдриком не только не посеял в Артуре сомнений, но и каким-то абсурдным образом укрепил его убеждение. Он стал еще более снисходительным, еще более покровительственным. — Не тащи такую тяжесть, Мерлин, ты же надорвешься, — говорил он, забирая из рук слуги пустой (!) сундук, который Мерлин нес просто чтобы что-то делать. — Дай я. Ты же у нас хрупкий. Или, заметив, как Мерлин задумчиво смотрит на пылающий в камине огонь: — Не грусти. Никто больше не будет тебя обвинять в таких глупостях. Все знают, что ты не способен и мухи обидеть. Каждое такое слово было похоже на крошечный, острый осколок льда, впивающийся в самое сердце. Мерлин улыбался в ответ своей обычной глуповатой улыбкой, а внутри что-то ныло и кровоточило. Его бесконечная любовь к Артуру теперь была приправлена новой, горькой нотой – болью от того, что его так… недооценивали. Что его истинную суть считали не просто скрытой, а невозможной. Артур нашёл еще однин способ «утешить своего бедного, нелепого Мерлина». Он стал чаще касаться его – обнимать за плечи, трепать по волосам, поправлять воротник его куртки. Мягко, нежно с такой заботой, что Мерлин не мог даже возразить, ведь обычно Артур не был таким тактильным. Однажды вечером, когда Артур, сидя у камина в своих покоях, снова начал расспрашивать, не обижают ли его еще в замке («Скажи мне, если кто-то посмеет, я с ним разберусь»), терпение Мерлина лопнуло. — Артур, — сказал он тихо — Хватит. — Хватит? Хватит чего? — Артур поднял на него удивленные голубые глаза. — Хватит обращаться со мной, как с полоумным ребенком или с раненым щенком. Артур откинулся в кресле, озадаченный. — Я просто забочусь о тебе. После всего этого идиотского обвинения… — Именно после этого «идиотского обвинения» я больше не нуждаюсь в такой заботе! — голос Мерлина дрогнул. Он сделал шаг вперед, и его тень, отброшенная огнем, вдруг показалась Артуру огромной и незнакомой на стене. — Ты защитил меня. Спасибо. Но ты защитил не меня. Ты защитил свою идею обо мне. Ту самую, которая не может поднять ведро воды. Которая пугается пауков. Которая… которая для тебя никогда не сможет быть сильной. Никогда не сможет быть равной. Артур замер. Он видел, как дрожат руки Мерлина, но это была не дрожь страха. Это была дрожь сдерживаемой ярости. И боли. — Что ты несешь? — пробормотал Артур. — Ты мой самый близкий и дорогой человек. — Близкий, — с горечью повторил Мерлин. — Человек, которому ты не доверяешь ничего сложнее чистки сапог. Друг, которого ты считаешь слишком простым, чтобы понять твои королевские заботы. Друг, чью силу ты считаешь смешной. Он отвернулся, сжимая кулаки. Магия клокотала в нем, требуя выхода, жаждая показать себя. Сверкнуть молнией в камине, заставить мечи на стене запеть. Чтобы Артур наконец увидел. — Я не просил тебя считать меня всемогущим, Артур. Но я прошу… я требую перестать считать меня беспомощным. Я не сломался. И мне не нужна твоя снисходительность. Тишина повисла между ними, густая и тяжёлая. Артур смотрел на него, и в его глазах медленно, с трудом, начало прорастать понимание правды о том, как больно он, сам того не желая, ранил Мерлина своей заботой. — Я… — Артур встал. — Я не хотел тебя обидеть. — Знаю, — выдохнул Мерлин. — В этом-то и весь ужас. Ты не хотел. Артур подошел к нему. Осторожно, как к дикому зверю, который может спугнуться. Но на этот раз без жалости. С попыткой понять. — Что ты хочешь, Мерлин? Чего ты от меня ждешь? Мерлин обернулся. Его глаза в полумгле были темными, бездонными. — Посмотри на меня, Артур. Настоящего. Не на того, кого ты придумал. Не на слугу, не на крестьянина. Посмотри на человека, который стоит перед тобой. У которого есть своя сила. Своя ярость. Своя… боль. И который любит тебя не так, как слуга любит господина. И не так, как ребенок любит защитника. Он сделал паузу, дав словам повиснуть в воздухе. — Посмотри на меня… как на равного. Артур застыл. Как, как этот человек не понимал, что для него он всегда был равным и даже выше. И глядя в родные синие глаза он видел любовь. Такую глубокую и безнадежную, что от нее перехватило дыхание. И что-то щелкнуло. Пора было признаваться. И так, чтобы это было очевидно. — Я… я всегда смотрел на тебя, — прошептал он. — Просто, кажется, ты был слегка невнимателен, моё сокровище. После этих слов он потянулся к Мерлину. Их губы встретились не в порыве страсти, а в тихом, болезненном откровении. Это был первый, неуверенный поцелуй двух людей, тянущихся друг к другу сквозь туман лжи и непонимания, желающих стать единым целым. Когда они разошлись, Артур прижал лоб ко лбу Мерлина, его дыхание было неровным. — Ты самый важный для меня человек, я защищаю тебя не потому что считаю неспособным, а потому что люблю и боюсь потерять. Ты слишком хорош для этого мира, — почти в губы прошептал Артур и снова прильнул к ним.