Ёлочный беспредел

Олег Малкин: 19:05, 31 декабря. Ресторан «Баста».

К началу восьмого кухня «Басты» напоминала поле боя после победного, но изматывающего сражения. Воздух загустел от запахов чеснока, жареного мяса и человеческой усталости. Последний клиентский заказ — семейный ужин на шестерых — ушёл в зал, и Олег громыхнул опустевшим сотейником о раковину, словно давая сигнал. — Всё! — его хриплый голос перекрыл гул вытяжек. — Хватит. С Новым годом, с праздником, чёрт вас побери. Расходитесь по своим семьям, детям, собакам. Быстро. Персонал, привыкший к его манере выражать заботу через ругань, засуетился. Повара, уже скинув кители, наскоро мыли свои ножи и уносили личные вещи. Ваня, су-шеф, стоя у плиты, лишь кивнул, не отрываясь от финишной уборки. Рядом с ним, в идеальном танце, работали Хасик и Насир, два разнорабочих, превращавшие гору грязной посуды в стерильные стопки за считанные минуты. Они оставались. Они всегда оставались до конца — тихие, эффективные, как часть механизма. Олег снял свой заляпанный китель, швырнул его в корзину для белья и натянул тёмную водолазку. Он вышел из раздевалки и зашёл в сердце своего ресторана. Стоя посреди опустевшей кухни, Олег чувствовал знакомую, тягучую пустоту, которая накатывала каждый год в этот час. Ресторан — его крепость, его смысл — замирал на пару дней. Малкин всегда давал возможность сотрудникам отметить Новый год, хорошенько оттянуться и провести праздник вне ресторана. Не важно, что прибыль первого и второго января могла быть очень высокой. Малкин не считал это поводом отрывать людей от их близких. В году много других дней, когда можно заработать, поэтому Олег позволял своей команде встретить этот праздник в кругу семьи и друзей. А вот его дома ждала тишина. Кирилл, его пятнадцатилетний отпрыск, щегол и циник, с утра отбыл «на дачу к Лёхе» с громоздким рюкзаком, набитым, как Олег подозревал, не тёплыми вещами, а заранее купленным алкоголем и другим подобным барахлом. «Не жди, пап, будем отмечать до утра. С Новым годом, старая развалина». Олег фыркнул тогда, но сейчас, думая о возвращении в пустую квартиру, которая казалась ему теперь слишком большой, Малкин впадал в уныние. Ёлки у них не было. Каждый год Олег покупал её в последний момент, с отвращением торгуясь на ёлочном базаре за эту палку с иголками, уже изрядно помятую и понурую. Каждый год она стояла, наряженная кое-как, скорее как долг перед календарём, чем символ праздника. В этом тоже был свой, малкинский ритуал. — Ваня, — бросил он, подходя к выходу. — Закроешь. Счёт проверишь. С праздником. — Угу, — хрипло отозвался су-шеф, даже не оборачиваясь. — На базар? — На базар. — Бери ту, что поцентрованней. А то опять кривая в углу стоять будет, как пьяная баба. Олег, не ответив, вышел на морозную улицу. Город сиял миллионами огней, и от этого сияния хотелось закурить. Он завёл машину и тронулся в сторону окраины, где ещё мог работать последний, облезлый ёлочный развал. Ему нужно было что-то, что заполнит визуальную тишину. Хотя бы на пару дней. Хотя бы зелёным игольчатым телом. Олег ехал по дороге, разбрызгивая шинами жижу, состоящую из снега и реагентов. С неба сыпал пушистый снег, напоминая сказку, и от этого становилось ещё противней. Будто всё проходило мимо него, а Олег смотрел со стороны на спешащих домой людей с сумками, набитыми подарками и свежими багетами, торчащими из пакетов, как деревянные палки. Олег не нуждался в праздничном столе — кухня была его работой — поэтому новогоднюю ночь он обычно проводил на диване в гостиной, глядя в зомбоящик, со стаканом хорошего алкоголя и парой бутербродов с икрой. Смотрел речь президента, следил, как стрелка курантов пересекает рубеж между старым и новым годом, и слушал взрывы салютов за окном. Пока Кирилл был маленьким, они ходили в гости или приглашали гостей к себе. Но Кир вырос и вот уже пару лет уезжает на праздничную ночь к друзьям, а Олег встречает начало нового года в одиночестве большой пустой квартиры, накачиваясь коньяком или виски. Потом отсыпается и отсчитывает часы до открытия ресторана. Там шум, движение, жизнь. А дома пустота, тишина и бессмысленное существование.

Максим Савушкин: 19:15, 31 декабря. Ресторан «Мартини».

Китель Макса сиял безупречной белизной, но на душе царила такая же слякоть, как за окном. Последний гость «Мартини», пафосного заведения с видом на исторический центр, получил свой десерт. Колонки в зале заиграли что-то плавное и торжественное. Смена заканчивалась. Макс отдал последние распоряжения младшим поварам, снял китель и повесил его на вешалку с чувством, будто скинул тяжёлый панцирь. Неделя была адской: предпраздничный ажиотаж, банкеты, и эта всепроникающая, фальшивая атмосфера «семейного счастья», от которой тошнило. А ещё — расставание. Не скандал, не драма с битьём посуды. Всего три дня назад, обычный вечер. Макс пришёл после четырнадцатичасовой смены, пахнущий дымом и тимьяном, с надеждой на горячий ужин и совместные выходные. Вместо этого застал Его — собранного, с чемоданом у двери. «Макс, нам нужно пожить отдельно. Я устал». От этих слов не отскочишь, как от горячей сковороды. Слова просто тихо вошли внутрь и застыли там комом. «Устал? От чего?» — выдавил Макс. «От всего. От твоего графика, который никогда не заканчивается. От того, что ты живешь на своей кухне больше, чем здесь. Я устал ждать. Я… просто устал». Он не кричал, не упрекал. Он просто… констатировал, как факт. И ушёл, прикрыв за собой дверь с тихим щелчком, который прозвучал громче выстрела. Оставив в их некогда общей квартире лишь гробовую тишину, чувство стыда за то, что оказался недостаточно хорош, и… отсутствие ёлки. Он так надеялся, что тот купит. Украсит. Сделает хоть что-то, чтобы создать видимость праздника. Но нет. Макс вкалывал на кухне по двенадцать часов, а дома его ждал голый, пыльный угол в гостиной, где обычно стояло дерево. Ирония заключалась в том, что Макс, су-шеф, чьи руки создавали изысканные блюда, теперь стоял в подсобке и тупо смотрел на свой телефон, не зная, куда идти. К друзьям? Смотреть, как они парочками готовят оливье? Смеются и целуются? Нет уж. Решение пришло само — импульсивное и отчаянное. Нужна ёлка. Хоть какая-нибудь. Чтобы пахло хвоей, чтобы появилось доказательство, что Новый год случился и с ним тоже. Чтобы заполнить эту зияющую дыру в квартире и в душе чем-то настоящим, простым, не требующим сложных рецептов. Он накинул пальто, вышел на улицу и поймал первую свободную машину. — На ёлочный базар, — сказал он водителю. — Тот, что у стадиона. Если он ещё работает. Машина нырнула в поток огней. Макс прижался лбом к холодному стеклу. Он не знал, зачем едет. Просто знал, что не может вернуться в пустую квартиру без этого одного, последнего, символического акта. Купить ёлку. Для себя. В одиночку. Как самый грустный и решительный поступок в уходящем году. И тут память, вероломная и живая, ударила его в висок картинкой. Прошлый год. Тот же вечер 31 декабря. Он пришёл домой гораздо раньше, с пакетами продуктов. Они вместе готовили ужин — не изысканный, а дурацкий, с котлетами «как в детстве» и салатом, где было майонеза больше, чем остальных ингредиентов. Тот смеялся, когда Макс пытался красиво нарезать селёдку. «Да брось ты свой шефский гонор, режь как все нормальные люди!» — и выхватывал нож. Пахло мандаринами, корицей и консервированным горошком, а тишина нарушалась звуком включенного телевизора и общим смехом. Потом была ёлка — купленная в последний момент, немного кривая. Они вешали игрушки, споря, куда какую, а потом Он сзади обнял Макса за талию, прижался губами к его шее и прошептал: «С новым годом, мой кулинарный зануда. Пусть он будет нашим». И тогда это «нашим» казалось таким же незыблемым и вечным, как та дурацкая кривая ёлка в углу. А теперь — тишина. Пустой угол. Слова «я устал». Искры из глаз от боли и стыда. Не дотянул. Не оправдал ожиданий. Не смог сохранить. Такси резко затормозило на светофоре, и Макс оторвался от стекла. Он глубоко, с усилием вдохнул, пытаясь прогнать призрак прошлого. Взгляд упал на руки, лежавшие на коленях. Руки, которые умели идеально свернуть равиоли и создать воздушный соус, но оказались бессильны удержать то, что было важно. — Вот здесь, да? — хрипло спросил водитель, показывая на тёмный пятачок у стадиона, где горела одна-единственная тусклая лампочка, освещая жалкие остатки ёлочного базара. Под светом жёлто-болезненного фонаря располагался пятачок, усыпанный опавшей хвоей и остатками новогодних деревьев, криво облокотившись на временную ограду ёлочного базара. — Да, — коротко бросил Макс, уже открывая дверь. Он не мог знать, что там, в этом холодном полумраке, его ждёт не просто дерево. Его ждёт столкновение с другим одиночеством — таким же упрямым, колючим и отчаянно нуждающимся в празднике.

***

Развал был последним пристанищем новогоднего отчаяния. Не ярмарка с гирляндами и глинтвейном, а просто груда деревьев, сброшенных с грузовика у обочины под жёлтым светом уличного фонаря. Продавец, похожий на медведя в тулупе, уже засовывал в карман пачку купюр и косился на остатки — три жалких, облезлых ёлки, кривых и голых. Олег вышел из машины, морщась от холода. Его взгляд выхватил одну — последнюю, что ещё хоть отдалённо напоминала дерево, а не метлу. Он шагнул к ней. В тот же самый момент с другой стороны к этой же ёлке, обходя две конченные палки с помятыми иголками, подошёл другой мужчина — высокий, в тёмном пальто, с лицом, застывшим в маске усталой решимости. Их руки схватились за верхушку ели практически синхронно. Олег поднял глаза. Перед ним стоял не просто конкурент. Стоял мужчина с глазами цвета чая, в которых читалась та же смесь раздражения, усталости и упрямого «моё». — Эй, — хрипло процедил Олег, не отпуская ветки. — Это моя ёлка. Макс, не отводя взгляда, приподнял брови, но лишь сильнее сжал хвою в руке. Внутри у него что-то ёкнуло — не страх, а знакомый азарт. Вызов. — Очевидно же, что нет, — ответил он, и его низкий голос прозвучал спокойнее, чем он ожидал. — Она явно ждала меня. Посмотрите на неё — она вся в ожидании праздника. А вы, простите, выглядите так, будто хотите её не нарядить, а расстрелять. Морозный воздух между ними застыл, пронизанный взглядами. Продавец фыркнул и отвернулся, давая двум поздним покупателям разобраться самим. А они стояли, держась за одну и ту же, последнюю в этом году, ёлку. Олег дёрнул хвойную на себя, но не тут то было: высокий широкоплечий наглец лишь крепче сжал свою клешню на стволе. — Отдай. Твоя вон лежит, отдыхает. Тебя ждала как раз. — Олег кивнул на уродливую палку с поломанными ветками, сиротливо лежащую на утоптанном снегу. — Ага, щас прям, бегу и падаю, — отвечал глазастый, метая молнии из своих блюдец. — Давай, расскажи, что у тебя пятеро детей дома и все плачут и ёлку ждут, — скривился в сарказме Малкин. — Как раз нет. Я один. И мне нужна эта ёлка, чтобы нас было двое. Олег прищурился, медленно прошёлся взглядом по Максу с ног до головы. — Один? — его голос стал тише, но опаснее. — Значит, ни детей, ни жены, ни друзей, которых можно было бы послать за этой дранью в нормальное время. Знаешь, что это значит? Макс почувствовал, как закипает от наглости этого типа. — Просветите, оракул. — Это значит, что твоё одиночество, братец, хроническое. И никакая ёлка тебе не поможет. Она через три дня осыплется, и ты снова будешь один, только ещё и с метлой в углу. А у меня сын есть, — Олег не стал уточнять, что сыну пятнадцать и что Киру эта ёлка, как собаке пятая нога. — Пусть он и уехал к какой-то дуре на дачу. Но он вернётся. И дерево ему нужно. Значит, приоритеты ясны. Отпускай. — Сын? — Макс фыркнул, и в его глазах вспыхнул нехороший огонёк. — И что, этому бедному ребёнку вы собираетесь подарить ёлку, на которую смотрите, как на врага народа? Уверен, он будет в восторге от такого семейного тепла. Да вы с ней разговаривать боитесь, не то что украшать. — А ты, значит, мастер по ёлочной психотерапии? — Олег дёрнул ствол ещё раз, и иглы посыпались им обоим на обувь. — Разбираешься в тонких материях ожидания праздника. Тогда купи себе вон ту, — он ткнул пальцем в сторону облезлой сосны, — она явно ждёт именно такого философа. С вашей аурой вы создадите идеальную пару новогоднего уныния. Макс не отпускал. Его пальцы уже немели от холода и напряжения. — Знаете, в ваших речах чувствуется фирменный стиль. Много агрессии, ноль аргументов. Вы, часом, не на кухне работаете? Там таких обычно ставят на мясо — рубить и орать. В воздухе снова повисла пауза, но теперь в ней была не просто злость, а нечто вроде профессионального любопытства. — А тебя, значит, ставят на десерты? — Олег окинул его ироничным взглядом. — Чувствительные, с тонкой душевной организацией. — По крайней мере, я умею создавать что-то красивое, а не только захватывать территории, как какой-нибудь варвар, — парировал Макс, чувствуя, как этот абсурдный спор начинает его забавлять. — Варвар? — Олег наконец позволил себе короткую, хриплую усмешку. — Милый мой, варвар — это тот, кто в канун Нового года дерётся за ёлку с незнакомцем, потому что слишком горд, чтобы выбрать другую. Мы с тобой в одной лодке, поэт. Только я это признаю, а ты прикидываешься нежной феей. Он сделал резкое движение, будто пытаясь вырвать дерево, но это был блеф. Макс инстинктивно потянул на себя, и они оба, не сговариваясь, сделали шаг навстречу, оказавшись в сантиметрах друг от друга. От Олега пахло морозом, кожей и чем-то глубоким, пряным — дорогим табаком или коньяком. — Значит, как варвары и решаем, — прошипел Олег, глядя ему прямо в глаза. — Проигравший отваливает в сторону. Макс почувствовал дикий, нелепый выброс адреналина. Он видел ту же смесь злости и азарта в серых глазах незнакомца. — Боитесь проиграть? В этот момент продавец, чавкая, вышел из будки и рявкнул. — Мужики! Или покупайте вместе, или я её сейчас посредине пилой! На дворе Новый год, а вы тут цирк шапито устроили! Олег и Макс, не отпуская ёлку, медленно повернули к нему головы, а потом снова посмотрели друг на друга. Идея была настолько абсурдной, что в ней не было никакой логики. — Вместе? — скептически протянул Олег, переводя взгляд с продавца на Макса и обратно. Макс почувствовал, как его гордое одиночество даёт трещину. Мысль тащить это дерево обратно в такси была невыносима. — И что, вы предлагаете нам пилить её? — спросил Макс, всё ещё не отпуская ствол. — Хоть на пятачки рубите! — огрызнулся продавец. — Тыщу за неё заплатите и базар закрыт. Олег фыркнул. Тысяча за последнюю, помятую ёлку была грабежом, но времени не было. Он выпустил ствол из одной руки и потянулся за кошельком. — Я оплачу, — сказал Макс и тоже выпустил ствол из онемевших пальцев. Максим вытащил купюру, сунул её продавцу. Олег грубо перекинул ёлку через плечо, как мешок с картошкой. Иглы осыпались на его куртку. — Ну что, половина этого сокровища твоя, — сказал он, поворачиваясь к Максу. — Где твоя тачка? — Я на такси, — коротко ответил Макс, чувствуя себя нелепо. Олег замер на секунду, разглядывая его. Потом выдавил короткое, хриплое: «Боже, какой позор», имея ввиду ситуацию в целом, повернулся и потащил ёлку к своему джипу, стоявшему в паре десятков метров. — Идём. Подброшу тебя до дома. Это не было предложением. Это был приказ, отданный сквозь зубы. Макс, удивлённый такой резкой решимостью, на секунду замешкался, но отступать было уже некуда. Плевать на такси. Он молча зашагал следом. Олег открыл багажник, с силой впихнул туда ёлку, так что та торчала на треть, и захлопнул дверь. Он сел за руль, не приглашая. Макс обошёл машину и уселся на пассажирское сиденье. В салоне пахло кожей, кофе и хвойным деревом. — Адрес, — буркнул Олег, заводя мотор. — У метро меня высадите, у ближайшего. Машина тронулась, погрузив их в тяжёлое, наэлектризованное молчание. Ёлка гремела в багажнике на каждой кочке. — И что, серьёзно, никого? — не выдержал Олег минут через пять, глядя на дорогу. — Что? — Макс вздрогнул, вынырнув из своих мыслей. — Дома. Кто тебя там ждёт, кроме пауков и чувства собственной важности? Макс ощутил знакомый укол. Но отвечать грубостью на грубость уже не хотелось. — Я уже сказал. Никого. — Угу, — хмыкнул Олег. — У меня тоже пусто. Сын с друзьями за городом отмечает. Они снова замолчали. Но теперь тишина была другого качества. Не враждебная, а… общая. Как будто они оба признали абсурдность своего положения: два взрослых мужика везут одну помятую ёлку в свои пустые квартиры. — И как ты предлагаешь её делить? — снова нарушил тишину Олег, свернув на широкий проспект. — Или у тебя есть ножовка с собой? Макс обречённо и грустно усмехнулся. — Никак. Я, наверное, откажусь от своей доли. Всё равно не знаю, как её в метро везти. Забирайте. Олег бросил на него быстрый, оценивающий взгляд. — Жалко стало? Или просто понял, что верхушка без низа — это как суп без кастрюли? — Понял, что вы правы, — тихо сказал Макс, глядя в окно. — Она мне не поможет. Тут притормозите. Вон метро. — Макс начал отстегивать ремень безопасности, а Олег тормознул на обочине. — Спасибо, что подвезли, — голос Макса был плоским, пустым. Всё внутри него рушилось. Этот спор, этот адреналин — всё это была лишь жалкая попытка убежать от факта: ничто не заполнит дыру. Ни одна ёлка. Ни один спор. Он вышел на улицу и, не оглядываясь, пошёл к светящемуся вдали знаку метро, засунув руки в карманы. Олег смотрел ему в спину, а в голове вертелась какая-то бессвязная брань: «Ну и идиот. Ну и слабак. Сбежал». Но под этой бранью клокотало что-то другое. Неудовлетворённость. Ощущение незавершённости. Как будто сервировал пол-блюда и бросил, не доделав. Машина рванула с места, колёса взрыхлили мокрый снег. Он проехал метров сто, резко свернул на обочину и с силой ударил ладонью по рулю. «Блять!» — выдохнул он в пустой салон. И тут же, почти не думая, включил заднюю передачу. Чёрный джип, рыча, откатился назад, поравнялся с одинокой фигурой, и пассажирское стекло со скрежетом опустилось. — Эй! Ты! Макс замедлил шаг, взгляд его был отсутствующим, словно он уже был глубоко под землёй, в шуме метро. — Ты! Я с тобой не закончил! — рявкнул Олег, и в его голосе звучала уже не злость, а то самое железо, от которого на кухне вздрагивали стажёры. — Садись в машину. Немедленно. — Что? — Макс остановился и медленно обернулся. Его лицо в свете фонаря было бледным и потерянным. — Ты слышал. В машину. Быстро. — Олег не просил. Он отдавал приказ, и в нём была странная, животная уверенность. Он не мог отпустить этого человека вот так, в ночь, с этой пустотой в глазах. Не мог, и всё. Макс, будто на автопилоте, подошёл, открыл дверь и снова сел на пассажирское сиденье. Он не сопротивлялся. Внутри только вата и усталость. Олег снова тронулся, теперь ведя уверенно, точно зная, куда. — Ты заплатил. Ёлка твоя. Но стоять будет у меня дома. Ты несёшь за неё ответственность, понял? Ты не можешь вот так взять и сбежать. — С какой стати? — слабо попытался возразить Макс, глядя на водителя. — С той стати, что я так сказал! — Олег повернул к нему голову, и его глаза в полумраке горели. — Ты испортил мне вечер, втянул меня в эту дурацкую историю, так что теперь, будь добр, доведи дело до конца. Поможешь тащить эту колючку на мой этаж. Поможешь её воткнуть. А там… — он замолчал, резко вернув взгляд на дорогу. — А там посмотрим. Но ты никуда не уйдёшь, пока я не решу, что мы квиты. Понял? Макс ничего не ответил. Он просто сидел, сжимая ткань пальто в кулаки, и смотрел в тёмное окно. Но внутри ватной пустоты что-то дрогнуло. Это было нелепо, дико, по-хамски… но в этом была какая-то жёсткая, грубая забота. Странная, но забота. Его не отпустили в эту пустоту. Его вернули. Пусть силой. И почему-то это было тем, чего он сейчас бессознательно хотел — чтобы его не просили, а приказали. Чтобы кто-то взял на себя решение, когда свои кончились. Дорога до дома Олега заняла не больше двадцати минут, но за это время тишина в салоне из напряжённой стала просто паузой, заполненной тихим гулом мотора и хрустом иголок в багажнике. — Олег Малкин, — протянул руку водитель, остановившись на очередном светофоре. — Максим. Савушкин. — Ответил пассажир и подал крепкую горячую ладонь. — Подождите… Малкин? Олег? «Баста»! — Да-да, — неохотно ответил водитель, но узнавание было лестно. — А я смотрю, лицо знакомое, а вспомнить на могу, где видел. — Рот Савушкина растянулся в искренней улыбке. — Ну точно, как и пишут в жёлтой прессе: хам, варвар и грубиян. — хихикнул Максим. — Щас высажу, щегол! — наигранно рыкнул Малкин. Он знал, что пишут о нём в интернете. — Ну? А ты? — Су-шеф. «Мартини». — Ясно. Пафос, дорохо-бохато. — закатил глаза Олег. — Так «Мартини», значит, — не глядя на пассажира, пробурчал Олег, сворачивая в свой район. — С жиру беситесь там, с вашими трюфельными маслами и бальзамическими извращениями. Макс, уже не находя в себе сил злиться, лишь усмехнулся в темноте. — А в «Басте», я слышал, порцию супа ложкой не едят, а черпают ковшом. И лавровый лист размером с ухо слона. — Чтобы дух был, — парировал Олег, но в его голосе послышалась едва уловимая нота удовлетворения. — Люди приходят за настоящим, а не за картинкой. Колкие подъёбки и достойные ответы продлились до конца поездки. Квартира Олега поразила Макса своим пустым, почти стерильным пространством. Дорого, стильно, но бездушно. Как выставочный зал. Чисто и морально холодно. — Тащи сюда, в угол, — Олег ткнул пальцем в место у панорамного окна с видом на сверкающий город. — А я пока… найду основание для неё. Пока Олег копался на балконе, вытаскивая пластиковую крестовину, Макс остался наедине с ёлкой посреди чужой гостиной. Абсурдность ситуации накрыла его с новой силой. Он стоит в квартире незнакомого угрюмого мужчины, держа в руках облезлую ёлку, которую они только что отвоевали у целого мира, торопящегося на праздник. Олег вернулся, они вдвоём установили дерево. Оно стояло криво, но держалось. — Вот, — Олег сунул Максу в руки большую картонную коробку, извлечённую оттуда же, с балкона. — Украшай. Ты же чувствительный к эстетике. — В его голосе не было насмешки, скорее — делегирование полномочий. — А вы? — Давай на «ты», — поправил Олег. — Я инспектирую холодильник. Внезапно у меня сегодня гость, — Малкин бросил оценивающий взгляд и направился на кухню. — На стол соберу. Новый год, всё-такое. Макс остался один. Он открыл коробку. Внутри лежала невзрачная мишура, несколько шаров (один с трещиной), старая гирлянда с разноцветными лампочками-свечками и самодельная звезда из фольги, явно дело детских рук. Это была не коробка с украшениями. Это была капсула времени чужого, такого же несовершенного праздника. Он принялся за дело медленно, почти с благоговением. Натягивал гирлянду, стараясь скрыть её потертые провода в гуще (вернее, в том, что от неё осталось) веток. Развешивал шары, пряча треснутый сзади. Звезду водрузил на верхушку, поправил. Ёлка преображалась. Из жалкой палки она превращалась в символ упрямого, неидеального, но настоящего праздника. С кухни доносились звуки — стук ножа, шипение масла, хлопки дверцей холодильника. Запахи поползли в гостиную — лук, чеснок, что-то мясное и согревающее. Не изысканные, а домашние. Макс закрыл глаза, вдыхая этот коктейль. От него пахло жизнью. Той, что он почти забыл. Через некоторое время Олег заглянул в гостиную. Макс сидел на полу, облокотившись спиной на диван и прикрыв глаза. Олег замер на пороге, увидев наряженную ёлку. Мерцание гирлянды отражалось в его серых, обычно колючих глазах. — Ничего так,— буркнул он, отводя взгляд. — Лучше, чем я ожидал. Пошли, поможешь. Макс последовал на кухню. На острове стояли готовые сервированные тарелки. Ничего особенного, но достаточно для ночного перекуса: маленькие бутерброды с маслом и икрой, пара видов мясной и сырной нарезки, крабовый салат на скорую руку и менажница с оливками, маслинами и корнишонами. — Неси в гостиную. — скомандовал Малкин, заглядывая в духовку. — Я так-то су-шеф, а не официант. — Макс улыбался, но подошёл и забрал сразу четыре тарелки. Олег обернулся и приподнял бровь. — Неси и не выёбывайся, Савушкин Максим. Через несколько минут Малкин принёс две тарелки с горячим: отбивные из духовки с запечёнными перцами и помидорами. Они сели на диван у столика, в свете ёлочных гирлянд. За окном начался предновогодний фейерверк, озаряя комнату вспышками. Олег разлил коньяк по бокалам и протянул один гостю. — Спасибо, — тихо сказал Макс, глядя не на еду, а на Олега. — За… за то, что позвал. — Спасибо, что не сбежал. — ответил Малкин, искренне радуясь в душе, что он не один сегодняшней ночью. Они ели молча, но это молчание теперь было тёплым, как свет гирлянд. Макс вдруг поймал себя на мысли, что ему здесь… спокойно. Не одиноко. Рядом с этим ворчуном, в этой большой, но теперь наполненной светом и запахами квартире. Олег наблюдал за ним краем глаза. Видел, как напряжение постепенно покидает плечи Макса, как он расслабляется. Видел, как огни гирлянды играют в его тёмных глазах, делая их менее потерянными. Он кивнул на ёлку, но взгляд оставался прикован к Максу. — Всё это мишура, Савушкин. Макс встретил его взгляд. В углах его губ дрогнула тень улыбки. — Боюсь, я уже втянут в эту мишуру. И, кажется, мне это нравится. Олег ничего не ответил. Просто поднял бокал. Макс последовал его примеру. Бокалы встретились с тихим, но звонким «чок». В этот момент куранты на телевизоре, который они включили, усевшись в гостиной, отбили полночь. Но здесь, в этой комнате, отсчёт был свой. И он только начинался. А ёлка, кривая и искренняя, мигала разноцветными огнями, освещая два не таких уж одиноких силуэта у подножия.

Тот же ёлочный базар ровно год спустя...

Джип резко припарковался на обочине и из него вышли двое мужчин. Они быстро шагали по направлению к остаткам ёлочного развала. Продавец в тулупе внимательно присмотрелся, прищурив глаза. Когда пришло узнавание, его глаза распахнулись. — Шо, опять!? Малкин и Савушкин переглянулись и разразились громким смехом. Малкин смотрел на Макса, который был чуть выше него, снизу вверх влюблёнными глазами, а Максим тепло улыбался, утопая в серебре глаз. — С годовщиной, мой Савушкин, — пробормотал Олег и сжал пальцы Максима в своей руке. — Люблю тебя, варвар! — Максим пожал пальцы Малкина в ответ. Теперь у этих двоих есть своя традиция на новый год: приезжать на ёлочный базар под закрытие и выбирать самую несчастную и кривую ёлку.