Цена невысока

      — Нам надо сделать впечатляющую рождественскую лекцию для первокурсников в этом году, — заметил вечно занятой профессор Паладайн как бы между делом во время кофе-брейка, — и я бы порекомендовал привлечь наших постдоков к этому мероприятию. Крисания, вы не возьметесь? У вас хорошо получается ладить с людьми.       Чашка скользнула по блюдцу с неприятным хрустом: рука девушки чуть дрогнула.       — Конечно, профессор, — только и сказала Крисания. — Я вас не подведу.       Этот разговор состоялся уже две недели назад, в начале ноября. За это время Крисания успела составить новую экспериментальную программу совместно с научной группой Пар-Салиана, и сегодня ей предстояло отправиться в пасть дикого зверя — посетить лабораторию Маджере.       Проблема заключалась в том, что Маджере был сам по себе. Он не принадлежал ни одной научной группе — с тех пор, как его бывшая научная руководительница отправилась в декрет и, по слухам, звонила ему только по ночам, Маджере получил собственное финансирование и организовал свою рабочую рутину так, как будто его уже взяли на постоянную позицию в институт. Его группа буквально состояла из одного несчастного аспиранта — Даламара, на которого не хватило денег в группе Пар-Салиана.       Даламар сначала сопротивлялся, а потом согласился — и как ни старалась Крисания на протяжении своей учебы познакомиться с ним поближе для поддержания хороших связей внутри института, так ничего и не выходило: Даламар, судя по всему, оказался не меньшим затворником, чем сам Маджере.       Крисании было поручено покончить с этим и привлечь Маджере к организации рождественской лекции — идея изначально провальная, но нельзя же отказывать своему научному руководителю и директору института по совместительству.       Она стояла, замирая, перед дверью лаборатории: в бликах стекла ее собственное отражение казалось до наивного испуганным. Что-то подсказывало ей, что с Маджере станется и прикрикнуть, если она нарушит его уединение, но все же… ну что ей еще делать, если он проигнорировал все ее имейлы?       Дверь резко распахнулась в ответ на не слишком настойчивый стук. На пороге возникла фигура, очень смутно походившая на старое фото с сайта, даром что темная оверсайз-худи с капюшоном скрывала лицо и волосы…       — Вы ищете кого-то? — поинтересовался мужчина, и почему-то от звуков его раздраженного голоса у Крисании дрогнуло сердце. Она опустила глаза — смотреть Маджере в лицо было некомфортно.       — В-вас, я полагаю. Меня зовут Крисания, я в аспирантуре под руководством профессора Паладайна, он велел мне пригласить вас или Даламара принять участие в подготовке ежегодной лекции…       — А, так это вы мне писали, — Маджере оперся на дверь спиной и скрестил руки на груди. — Боюсь, я слишком занят. Отчеты по гранту.       — Но это очень важно… – начала было она, но он перебил ее.       — Я вас умоляю… Скажите старикану, чтобы он катился к черту. Было приятно с вами познакомиться, мисс.       Маджере сделал шаг назад, и дверь за ним резко захлопнулась, а затем Крисания услышала, как в замке на всякий случай провернулся ключ.       Она раздраженно повернулась на каблуках и едва удержалась от желания побарабанить в дверь в знак протеста. Сделала глубокий вдох: надо быть выше этого. Если Паладайн в кои-то веки ее заметил и даже что-то поручил, она не может его подвести. Надо придумать, где подкараулить Маджере – он все-таки лучший в своей области и его эксперименты станут изюминкой в новогодней лекции. Может, сходить к нему на потоковую лекцию – все равно туда приходит около двухсот студентов…       Крисания вернулась в свою лабораторию и беспомощно села перед компьютером. На рабочем столе пылился черновик новой статьи – такой же жалкой, как и все остальные ее публикации. Все говорили, что Крисании повезло, что она так скоро сможет идти на защиту, но она в глубине души понимала, что эта защита будет формальностью. Она ничего не добилась. Ее статьи были научным мусором.       Она бы очень многое отдала за то, чтобы Паладайн обращал больше внимания на нее и наконец взялся за научное руководство, но он был слишком занят и редко откликался на предложения встретиться и обсудить ее проекты. Приходилось думать самой, и Крисания готова была поклясться, что быть собственным научным руководителем – задача максимально неблагодарная.       Она подняла голову: все коллеги уже разошлись, и она осталась одна в сумрачной лаборатории. За окном медленно падал снег, и даже редкие студенты, задержавшиеся на вечерний глинтвейн, уже шли по домам.       Крисания сидела перед монитором и как никогда ощущала себя одинокой.       …На лекцию она действительно пришла: Маджере в белом, идеально выглядящем лабораторном халате рассказывал и показывал первокурсникам пять лучших способов оторвать себе пару конечностей. Вышло впечатляюще.       У него был очень спокойный голос. Он читал лекцию так размеренно, как будто говорил о погоде – и при этом орудовал какими-то горелками, склянками, записывал уравнения на доске… Крисания слушала и смотрела – и совершенно не понимала, почему же он не хочет иметь дела с остальными членами института.       Она подошла к нему после лекции: Маджере методично собирал колбы на тележку, когда Крисания остановилась рядом с ним.       — Снова вы? – разом раздражаясь, спросил он. – Мое мнение не поменялось.       Крисания сделала глубокий вдох. Надо действовать неожиданно, упрашивать толку нет.       — Я не за этим пришла. Вы не хотите сходить на кофе? Мне очень интересно узнать, чем вы занимаетесь в вашей группе.       Маджере опешил и как-то разом изменился в лице, но тут же, будто опомнившись, открыл рот, чтобы сказать “нет”, но вместо этого почему-то ответил короткое “давайте”. В его глазах блеснуло торжество.       Теперь настала очередь Крисании впасть в замешательство. Она не рассчитывала, что этот план сработает.       — Вы свободны сегодня в час? – Маджере явно попытался помочь ее замешательству. Крисания улыбнулась и по старой привычке натянула рукава свитера поверх ладоней.       — Да, конечно. В LabCoffee?       Он кивнул и принялся внимательно смотреть на нее, будто пытаясь понять, что она задумала. Крисания абсолютно точно знала, что Маджере не купился на ее притворный интерес к его группе, и точно так же она знала, что он наверняка что-то задумал.       ***       Идти на кофе с Таринской было дурацкой идеей, и Рейстлин это прекрасно осознавал, но у девочки во взгляде было столько отчаяния, что ему показалось отличной идеей затащить ее к себе в группу на постдока и показать Паладайну, какой алмаз он упускает.       Конечно, для этого стоило сначала заполучить должность доцента, но Рейстлин знал, что у него получится. Всего несколько публикаций отделяли его от повышения, а там – наконец-то стабильность, уверенность в завтрашнем дне и все такое прочее…       Из всех студентов Паладайна Таринская была самой “необработанной”: ее работы отличались от других работ в группе – чувствовалось, что она присоединилась сюда только во время аспирантуры, а не проторчала под крылом профессора всю бакалаврскую и магистерскую. Под правильным руководством из нее многое могло бы получиться, и на групповых семинарах Рейстлин неоднократно ловил себя на невероятном желании высказаться, дать ей совет – но понимал, что совет пойдет лишь на благо Паладайну, а этого он не мог допустить.       Телефон в кармане завибрировал, и ему пришлось отвечать на еще один из тех звонков, которые он больше всего на свете ненавидел.       …этот препарат тоже не помог… анализы не ухудшились, но желаемого улучшения нет…       Как и всегда, слова врачей доносились к нему будто сквозь какую-то завесу. Он привык их фильтровать, но от этого не становилось легче: каждый новый звонок дарил ему надежду, но тут же отнимал безжалостным “шансов снова нет”.       Рейстлин поймал себя на ощущении, что он до боли сжал ключи от офиса в левой руке – на ладони выступили капельки крови. Проклятая больница! Чертовы врачи, которые все никак не возьмут в толк, что маму надо просто отключить. Она и так слишком долго мучилась, прежде чем превратиться в овощ, опутанный проводами. Овощ, забота о котором легла на плечи Рейстлина, ведь у Карамона работа в другом городе и своя семья… Но нет, именно Карамон запретил им это делать, сказал, что это неправильно, и она должна бороться до последнего…       Злость душила, и Рейстлин ослабил затяжки худи: чертов Карамон, чертова больница, чертова работа…       Он сделал несколько глубоких вдохов и упрямо зашагал по ступеням лестницы на пятый этаж против потока студентов.       Не думать об этом. Сосредоточиться на работе… Вечером будет зум с Такхизис, она хочет увидеть его прогресс… надо придумать, что ей показать.       Ах да, совсем маленькая деталь – чтобы стать доцентом, ему надо убедить Такхизис не возвращаться на работу из декрета, хотя она, кажется, уже и не планирует…       ***       Крисания не любила черный кофе: она определенно предпочитала капучино. В институте пили исключительно черный или ту дрянь из кофемашины, которую кофе называли только из-за высокого содержания кофеина.       Как логичный итог, у Крисании в кошельке постоянно водились карточки на “десятый кофе бесплатно” в ближайшей кофейне. Сейчас она определенно планировала воспользоваться одной из них – в этом сезоне она максимально экономила на себе, стараясь все “лишние” деньги тратить на подарки и пожертвования в фонды.       Удивлением для нее стало, что Маджере молча оплатил ее кофе – она даже пикнуть не успела. Он так и не вылез из своей любимой кофты с капюшоном, но при этом поверх нее накинул пальто. Крисания считала, что худи с пальто – это преступление против стиля. Она искренне надеялась, что это не очевидно для Маджере: коллеги считали, что ей к лицу приделали субтитры, транслирующие каждую мысль.       — Так что, мифы, окутывающие мою личность, уже запрещают читать мои статьи? – язвительность в голосе Маджере определенно его не красила, но Крисания послушно опустила взгляд, думая, какого ответа он от нее ждет.       — Вы перестали публиковать новые, когда получили последний грант, и ходят слухи, что следующие выйдут после публикации патентов…       — Так и есть, — он осторожно отпил пару глотков флэт уайта, — но почему вы интересуетесь, разве вы не близки к тому, чтобы закончить ваше кандидатское приключение?       — Да, но я думаю… я думаю, что я недостаточно хороша для этого статуса. Понимаете, человек должен по-настоящему любить науку, быть любопытным, а я, я… — она сжала чашку в руках и сделала глубокий вдох. Было очень стыдно за собственную никчемность. — Когда вы поняли, что без науки не можете жить?       Маджере усмехнулся.       — Я это всегда знал, еще со школы. Просто понимал, что ничего другого в жизни не хочу ни знать, ни видеть. Не представляю себя офисным работником. В науке должно быть интересно. Это единственный критерий.       Крисания не выдержала и заглянула ему в глаза, благо Маджере на миг откинул капюшон.       У него были бы очень красивые глаза — медово-ореховые, но белки глаз все были исчерчены бесконечной краснотой: казалось, в них полопались все сосуды. Маджере нахмурился, будто поняв, что привлекло ее внимание.       — Это хроническое, — пробормотал он и отпил еще кофе, — периодически проходит. Крисания почувствовала, что расспрашивать и выражать сочувствие не стоит.       — Вам нравится работать с Паладайном? Я мог бы предложить вам больше, чем этот старый козел… подумайте, может быть вам нужны дополнительные эксперименты, ведь я мог бы предложить совместный проект, только вы и я, никаких лишних имен…       Последующие двадцать минут потонули в объяснениях того, чем он мог бы быть полезен Крисании и какие дополнительные исследования она могла бы совершить, которые улучшили бы ее статьи и сделали бы их более подходящими для публикации в Q2 журналах. “Хватит довольствоваться малым, — говорил ей Маджере. — Вы можете сделать больше, гораздо больше… у вас есть доступ к вашему оборудованию, у меня к моему, неужели мы не сможем вместе сделать что-то кардинально новое?”       И Крисания не могла отказаться. Маджере знал каждую ее слабую и сильную сторону, будто бы он действительно по какой-то неведомой ей причине изучил все ее статьи.       У нее было только одно условие: он взамен примет участие в рождественской лекции. На удивление, Маджере согласился.       ***       С началом декабря жизнь вошла в привычное предновогодне-рождественское русло: отовсюду играли Jingle Bells и Last Christmas, каждый второй студент искал подарок для своего подопечного в Тайном Санте и каждый третий поглощал неприличные количества кофеина, чтобы сдать сессию.       Рейстлину казалось, что нет ничего хуже этого периода: в голову лезли всякие воспоминания — то о детстве, отчего так и тянуло позвонить в больницу, то о собственном студенчестве до взрыва в лаборатории. Не то чтобы он хорошо вписывался в тогдашнюю тусовку, поскольку был единственным, у кого была подработка по специальности, но в целом опыт был сносным. Однокурсников он на дух не переваривал, но учеба была интересной.       И все шло хорошо, пока он однажды в декабре на работе не перепутал баллон с газом. Рвануло так, что на лице остались шрамы, но больше всего не повезло глазам несмотря на защитные очки — сосуды с тех пор лопались при малейшем стрессе, чудом оставив ему зрение.       Потребовались месяцы восстановления, и ему строго запретили напрягать зрение — и единственным из преподавателей, кто не пошел ему навстречу, был Паладайн. Он вычеркнул юношу из своих проектов и предложил ему поискать более подходящую группу.       Вот тогда он и попал под крыло к Такхизис.       Теперь о происшествии почти ничего не напоминало, кроме временами усиливающейся боли в глазах да необходимости часто надевать солнцезащитные очки или прятаться в капюшон.       Прятаться приходилось много: с появлением в лаборатории Таринской, все шло наперекосяк.       Она приносила с собой аромат ладана и сантала, садилась за приборы и долго-долго снимала. Чаще всего работать Таринская начинала в восемь утра. LabCoffee открывалась в девять, и он всегда спускался туда за капучино. Таринская улыбалась, как-то даже смущенно, порывалась платить, но потом молча принимала. До обеда они почти не разговаривали: утро он всегда посвящал Даламару во избежание профессиональной ревности. А после обеда, когда Даламар уезжал в соседний корпус, он мог любоваться Таринской столько, сколько ему вздумается.       У нее были очень красивые тонкие запястья и пальцы. Густые волосы струились по ее плечам, и Рейстлин ощущал, как воздух электризуется от одного только его взгляда на нее.       В голову постоянно, постоянно, постоянно лезли неправильные мысли!       — Доктор Маджере, — окликнули его, и Рейстлин поморщился: он слишком глубоко ушел в свои мысли, а тут какому-то студенту в коридоре от него что-то понадобилось, — вам просили передать подарок от тайного санты. Рейстлин раздраженно хмыкнул.       — Что за бред! Я никогда не участвую. Вы, наверное, ошиблись, молодой человек.       — Нет-нет, это точно вам, — третьекурсник (Рейстлин смутно припоминал его) выглядел напуганным, и пришлось принимать.       Коробка была небольшой, а от бантика пахло ладаном и санталом. Это определенно внушало надежду.       Рейстлин едва утерпел, чтобы не развернуть подарок до того, как он окажется в своем офисе.       Внутри была черная термокружка и маленькая записка, выведенная привычным ему округлым почерком: “Чтобы кофе оставался горячим”.       Подарок был глупым, но Рейстлин не смог устоять и улыбался весь остаток дня.       ***       Крисания ужасно переживала, сдержит ли Маджере свое слово насчет лекции, но тот только сквозь зубы сообщил, что опасаться нечего.       Почему-то каждый раз имя Паладайна вкупе с экспериментами приводило его в бешенство.       Ей ужасно не хотелось его злить или огорчать: сердце подсказывало ей, что у Маджере есть какая-то печаль, которой он ни с кем не делится, но она тяжелым грузом лежит у него на плечах. Эта печаль омрачала его, когда все вокруг радовались предстоящим праздникам. Эта печаль была неустанно рядом, когда Крисания обмолвилась, что на праздники поедет к семье. И эта печаль неустанно заставляла его прятаться все глубже в ту же самую толстовку изо дня в день.       Только раз она мельком видела, как Маджере закалывает волосы в узел и прячет их под капюшон: очень, очень длинные волосы, надо отметить. В остальное время он прятался в уютные объятия капюшона и следил за каждым ее движением возле своих драгоценных приборов.       В тот декабрьский день, когда Крисания в очередной раз зашла в лабораторию, дверь была приоткрыта. Маджере с кем-то говорил по телефону, долго, монотонно, и Крисания уловила только “зачем тебе приезжать… что ты там не видел… ну хватит уже, не надо”. Потом она услышала раздраженное шипение, хлопок одной из внутренних дверей — и хозяин появился на пороге, разгневанный и одновременно сам не свой.       — Доктор Маджере, что… — начала было она, но Маджере резко перебил ее.       — Сколько можно! Зовите меня Рейстлином. Слышать не могу эту фамилию больше! — он весь буквально кипятился, и Крисания осторожно, будто подходя к неисправному прибору, впервые произнесла его имя.       — Рейстлин, что произошло?       Его имя было медом на языке. Рейстлин посмотрел ей прямо в глаза: короткий, полный боли и тоски взгляд. У Крисании побежали мурашки по коже.       — Мой брат, — нехотя сказал он, — хочет приехать и навестить нашу маму. Она давно больна. Я считаю, что в этом нет никакого смысла… она уже давно не приходит в сознание и вряд ли придет. Эта худи — ее последний подарок мне на Рождество, и вы сами видите, в каком она состоянии и как давно это все было…       Крисания обомлела, и он успел истолковать ее растерянное молчание по-своему.       — Простите, вам, наверное, нет до этого никакого дела… но я прошу, не рассказывайте об этом своим друзьям. Мне бы не хотелось быть предметом сплетен.       — Рейстлин, я не… — она задохнулась, не зная, как найти нужные слова. Вместо этого она порывисто положила руку ему на плечо и чуть сжала: и от этого прикосновения он вдруг слабо улыбнулся и положил свою руку поверх ее.       — Ничего. Я сам не знаю, как об этом говорить, мисс Таринская.       Она сделала глубокий вдох. Сердце заходилось в странном безумии.       — Просто Крисания.       И снова — этот его отчаянный взгляд, от которого ее глупое сердце все сильнее бьется. И его рука поверх ее руки чуть подрагивает.       И становится совершенно неважно, что Паладайн только пожал плечами, когда она ему радостно сообщила, что Маджере примет участие в лекции. Его безразличие было Крисании как ножом по сердцу — но почему-то сейчас, когда она и Рейстлин стояли так близко друг к другу, все это было неважно.       Магия не рассеивалась: Рейстлин сделал осторожный шаг к ней и очень бережно обнял. Крисания утонула в этих объятиях: мягкая ткань старой худи и горячее тепло, исходящее от Рейстлина — и по телу растекается нежность.       Его сухие губы коснулись ее лба.       — Вы… — наконец прошептала она, — я… я не…       На компьютере завибрировал звонок от Такхизис.       — Я прошу прощения, Крисания. Давайте поговорим позже, — неожиданно собранно попросил Рейстлин, разрывая объятия и бросаясь к компьютеру, — а сейчас уходите! Мне нужна тишина!       Чувства Крисании смешались в один запутанный комок, и она была счастлива сбежать из лаборатории в свой удивительно пустой офис, чтобы остаться наедине с внезапно вспыхнувшими чувствами.       Ее щеки отчаянно пылали.       ***       Легче не становилось. Крисании давно не было в лаборатории, но Рейстлин не мог перестать думать о ней. То, с какой поразительной нежностью она смотрела на него. То, как чуть дрожала ее рука от волнения.       Он совершенно не хотел ни в кого влюбляться.       Но эта девушка с ее искренней страстью к науке (“о нет, я не подхожу для науки, я всего лишь буквально живу на работе”), с ее открытым сердцем и с ее смешными историями о жизни в институте — все это было гораздо сильнее его намерений.       И Рейстлин сдавался под этим натиском; натиском, в котором он сам виноват.       Ради нее он был даже готов вновь оказаться с Паладайном по одну сторону преподавательского стола.