1.
18 декабря 2025 г., 16:15
Вечер начинался как тихий кошмар. Самолеты из Москвы и Питера в этот захолустный город не летали каждый день, поэтому пришлось приехать заранее. До испытания целые сутки томления в номере хорошего, но от этого не менее тоскливого отеля. Ангелина Изосимова сидела у окна и смотрела, как закат окрашивает крыши в грязно-розовый цвет. Часы показывали семь. Настроение было ниже плинтуса, но тут в ней вспыхнуло тихое, дерзкое чувство бунта. Сегодня, черт возьми, у нее есть полное право на передышку.
Она приняла долгий душ, смывая с кожи пыль дороги и тягостные мысли. Затем надела свой тайный арсенал уверенности: идеально сидящий фиолетовый брючный костюм, а под пиджак – черный кружевной корсет, жесткий, как доспех, подчеркивающий соблазнительные изгибы ее полной, но безупречно сложенной фигуры. Туфли на шпильке, маленький черный клатч. В зеркале на нее смотрела не уставшая участница очередной магической битвы, а женщина. Женщина в свой день рождения. Она позволила себе короткую улыбку и направилась в бар отеля.
Воздух там был густым от смеси звуков: звон бокалов, приглушенный гул десятков голосов, джаз из скрытых динамиков. Все столики были заняты. Ангелина медленно двинулась к барной стойке, ее зеленые глаза, подчеркнутые черными стрелками, скользили по залу в поисках хоть какого-то свободного уголка. И тут ее взгляд наткнулся на него. На Левина.
Она надеялась отложить эту встречу до завтра, до официальной части, где все регламентировано и можно спрятаться за маской профессионализма. Но судьба, как всегда, решила подшутить. Максим уже видел ее. Его лицо расплылось в широкой, слишком довольной улыбке, от которой на скулах легли знакомые морщины. Их последние общения балансировали где-то между язвительными подколами, откровенной руганью и редкими моментами неловкого, почти братского понимания. Развернуться и уйти теперь значило признать свое поражение, испугаться. Этого она позволить не могла.
– АнгелинЮрьнааа, – растянул он, когда она приблизилась. Голос его был низким, немного хрипловатым. – Какими судьбами? Аль решили напиться до беспамятства в столь знаменательный день?
Он едва заметно кивнул в сторону, и официант тут же материализовался у их небольшого столика.
– Имею право в день рождения и выпить, – парировала Ангелина, опускаясь в кресло напротив. Осанка у нее была, как всегда, спокойно-непрогибаемая. – Хотела, правда, в не такой убогой компании, но увы. Что поделаешь.
Она взяла в руки меню, делая вид, что изучает его.
– Сделайте даме «Секс на пляже», – с легкой ухмылкой бросил Максим, его глаза, серые и внимательные, изучали ее наряд.
– Я, вообще-то, хотела коньяк, – не поднимая глаз от карты, возразила она. – Но ладно. И принесите, пожалуйста, бутылочку хорошего армянского.
Официант, молодой парень, заторопился записывать, потом вопросительно перевел взгляд на Ангелину:
–Может быть, что-нибудь из закусок? У нас отличные ребрышки и куриные крылышки.
– Ребрышки и крылышки... – она наконец оторвалась от меню и посмотрела на Максима, в ее глазах мелькнул озорной огонек. – А давай. И то, и то. Раз уж начали, попробуем все.
– На мой счет, пожалуйста, – сказал Максим официанту, и в его тоне не было бравады, лишь констатация факта.
Ангелина тихо рассмеялась, откинувшись на спинку кресла. Темные волосы с аккуратным пробором мягко упали на плечи.
– Ого-го, – протянула она. – Какой джентльмен выискался. Ты что, будешь еще цветы мне дарить и двери открывать?
– Не перегибай, Юрьна. Цветы тебе уже, наверное, целый вагон подарили. А вот дверь... – он усмехнулся, поигрывая массивным кольцом на пальце. Его руки, лежавшие на столе, были крепкими, с заметными венами и слегка шероховатой кожей, руками человека, который не боится работы. – Дверь я тебе в любой номер вышибу, если надо. Так, почему сегодня такая злая была? Весь день ходила, будто тебя обухом по голове.
– Да так, – она махнула рукой, но в этом жесте была усталость. – Пустяки.
Они заговорили о нейтральном: об отеле, о еде, о том, как тут убирают. Выпили первые коктейли, потом коньяк, разлитый по широким бокалам, закусывая острыми крылышками. Напряжение понемногу таяло, как лед в их бокалах. Тело Ангелины расслабилось, но внутри все еще клокотало что-то темное и горькое.
И тут ее телефон, лежащий рядом с клатчем, взорвался вибрацией. Экран осветился настойчивым, надоедливым светом. Она посмотрела на него с таким отвращением, будто видела не звонящего, а нечто мерзкое и ползучее, и безжалостно заглушила звук.
– Кто-то очень хочет тебя услышать, Юрьна, – заметил Максим, прихлебывая коньяк. Его взгляд был пристальным, почти рентгеновским. Он умел считывать эмоции, как открытую книгу. Это было и его силой, и постоянным раздражением.
– Тот, кого я слушать не хочу, – сквозь зубы процедила она. Пальцы сжали тонкую ножку бокала так, что костяшки побелели. – Устроил мне с утра такую истерику, в день рождения, представляешь? Целый спектакль с обвинениями и упреками. Будто я ему что-то должна.
Максим молча смотрел на нее. Проседь в его коротких темных волосах серебрилась при свете лампы. Он не стал расспрашивать дальше. Они оба были из того мира, где личные драмы часто оборачивались слабостью, а слабость на испытаниях могла стоить дорого. Но здесь, в этом шумном баре, под мягким покровом алкоголя и вынужденного товарищества, существовало негласное перемирие.
– Ну, значит, сегодня он не имеет голоса, – наконец сказал он, поднимая свой бокал. – А имеет право только дорогой армянский коньяк и убогая, но компанейская компания. За твое здоровье, Изосимова. Чтобы завтра твои щиты держались крепче моих.
И в его тоне, сквозь привычную издевку, прозвучало что-то вроде понимания. Почти как у старых солдат накануне боя, которые знают цену и страху, и гневу, и этому короткому затишью перед бурей.
Они говорили о завтрашнем испытании, вычерчивая в воздухе пальцами возможные схемы полей, споря о тактике, но оба понимали – это лишь фон. Истинное напряжение витало между ними, старое и знакомое, как запах грозы перед дождем.
Вдруг Максим заметил, как Ангелина чуть вздрогнула от особенно громкого взрыва смеха где-то за спиной. Ее плечи, такие уверенные прежде, слегка сжались. Он наклонился к ней, и его голос, обычно такой резкий, стал чуть тише, почти интимным в общем гуле.
– Скоро тут начнется ад кромешный, живая музыка и пляски, – сказал он, его дыхание на миг коснулось ее щеки. – Шум тебе уже, чувствую, по костям дерет. Может, сменим дислокацию? Найдем место потише.
Она отвела взгляд от своего бокала, зеленые глаза, теперь чуть затуманенные коньяком и усталостью, встретились с его взглядом.
– Куда это? – в ее голосе прозвучало недоверие, но и любопытство.
Максим откинулся на спинку стула, и на его лице расплылась та самая нахальная, самоуверенная ухмылка, которую она знала слишком хорошо.
– Ко мне в номер. Вид неплохой, тишина, минимум свидетелей. – Он сделал паузу, давая словам просочиться в сознание. – Не приставать не обещаю, – добавил он, и довольная улыбка стала еще шире, превратив его на миг в того наглого мальчишку, каким он, должно быть, был когда-то.
Ангелина собиралась огрызнуться, отшить его с привычной язвительностью. Но в этот миг клатч на столе снова замерцал настойчивым, ядовитым светом. Тот же номер. Тот же человек. Очередной приступ ревности, контроля, скандала сквозь сотни километров. Это было последней каплей. Холодная ярость, чистая и острая, вытеснила все сомнения.
– Да, – сказала она твердо, поднимая взгляд. В ее глазах больше не было ни усталости, ни нерешительности. – Пошли.
Он кивнул, поймав взгляд официанта, и жестом попросил счет. В баре тем временем сменилась музыка – низкий, чувственный саксофон пополз по залу, обволакивая голоса. Ангелина уже встала, поправляя пиджак. Вдруг его рука – твердая, теплая, с привычными кольцами – легла на ее талию, а другая взяла ее руку.
– Что ты… – начала она, но он уже мягко, почти нежно, повел ее в такт медленному ритму, сделав пару шагов на месте. Это было не танцем, а скорее шутливой пародией на него, легким, бесшабашным кружением.
Она невольно рассмеялась, коротко и искренне, и шлепнула его ладонью по плечу.
–Дурак, выпусти! Увидят же нас… – но протест звучал уже беззлобно.
– Пусть глазеют, завидуют, – парировал он, но отпустил, позволяя ей пройти к выходу. Его прикосновение, однако, будто оставило на ее талии отпечаток тепла.
В лифте, когда тяжелые зеркальные двери с мягким шипением закрылись, отрезав их от внешнего мира, тишина стала вдруг оглушительной. Максим повернулся к ней, облокотившись спиной на поручень, и снова напустил на себя ту же вызывающую ухмылку. Но теперь в его глазах читалась лишь игра, приглашение к этому странному, шаткому перемирию.
Ангелина покачала головой, и снова вырвался смех – сброшенное напряжение, глупость ситуации.
– Чучело, – выдохнула она, но с улыбкой. – Хватит корчить рожи.
Номер его был таким же, как и у нее, но с другим, мужским беспорядком: развернутый ноутбук на столе, скомканная на спинке кресла рубашка, пара книг в твердых переплетах с закладками. Он провел ее к небольшому диванчику у панорамного окна, за которым темнел чужой город, усеянный огнями.
– Садись, располагайся, – сказал он, снимая пиджак и натягивая его на стул. Его силуэт в светлой футболке, плотный, с развитыми плечами, на мгновение заслонил свет от лампы. – А я как раз припас кое-что получше того коньяка.
Он достал из мини-бара нераспечатанную бутылку коньяка, темное стекло которой отливало янтарем, и поставил ее с глухим стуком на низкий столик между ними. Затем взял два чистых бокала.
– Так-то лучше, – проговорил он, откручивая пробку. Звук был сочным, обещающим. – Никто не дергает, не пялится. Только мы, армянское солнышко в стакане и… нерешенные вопросы.
Он налил, передал ей бокал. Аромат – ваниль, дуб, что-то глубокое и согревающее – заполнил пространство между ними.
– Какие еще вопросы? – спросила Ангелина, принимая бокал. Ее пальцы на миг коснулись его. – Ты уже все про завтрашние моменты испытания рассказал, я тебе про свои видения намекнула… О чем говорить?
Максим опустился в кресло напротив, не на диван, давая ей пространство. Он сделал глоток, задумчиво покрутил бокал в руках.
– Да хотя бы о том, – начал он, глядя не на нее, а на темноту за окном, – почему такая сильная, страшная колдовка, как Ангелина Изосимова, позволяет какому-то ничтожеству портить себе день рождения.
Коньяк обжигал горло, оставляя за собой шлейф тепла. Ангелина смотрела в темноту за окном, избегая его взгляда.
– Все было нормально, – начала она, медленно вращая бокал. – До самого утра перед вылетом. А потом кое-что произошло. И я… я, в общем-то, отчасти была виновата. Он и так бесконечно ревнует меня к тебе, а тут еще я… – Голос ее сорвался, она не решалась выговорить эти интимные, нелепые подробности вслух.
Максим молчал, давая тишине сделать свою работу. Потом подвинулся чуть ближе по дивану, не вторгаясь в ее пространство, но сократив дистанцию.
–Так, – проговорил он спокойно. – А я-то при чем? Как я вообще оказался причиной вашей ссоры, сам того не подозревая?
В этот момент его взгляд упал на ворот ее пиджака – он был чуть отогнут, открывая тонкую полоску кожи у ключицы. Не думая, движимый каким-то автоматическим порывом, он потянулся, чтобы поправить ткань. Кончики его пальцев коснулись ее кожи.
И мир на миг съежился до этой точки соприкосновения.
По его руке, от кончиков пальцев до самого плеча, прошел резкий, почти болезненный разряд. Не физический, а вспышка информации, смутной, но от этого не менее ясной. Перед ним пронесся сгусток образов: спутанные простыни, жар, прерывистое дыхание, и… запах. Запах секса, но странный, какой-то несвежий, пресный, лишенный той животной, завершенной сладости, которая обычно остается после настоящей страсти. Это было как эхо, отзвук чего-то несостоявшегося.
Он одернул руку, будто обжегшись. Его серые глаза, всегда такие насмешливые, стали пронзительными, вопрошающими. Секс. Он. Ссора. Ревность Михаила. Обрывки пазла висели в воздухе, но картина не складывалась.
– Да, – выдохнула Ангелина, заметив его реакцию. Она поняла. С таким уровнем чувствительности скрыть что-либо было бессмысленно. – Случайно ты был заочно втянут в наш скандал.
Максим медленно, будто пробуя слова на вкус, отпил коньяку. Потом посмотрел на нее прямо.
–От тебя пахнет сексом, колдовка, – произнес он без укора, скорее с оттенком странного любопытства. – Вернее, его тенью.
Она фыркнула, пытаясь вернуть себе налет бравады, и гордо поправила волосы.
–Я всегда им пахну, забыл? Я, вообще-то, и есть секс в его чистом виде.
– Да я не про твою природную сущность, душа моя, – он покачал головой. – Я про то, что утром у тебя он был. И был, прости за прямоту, каким-то… неудачным. Так что произошло?
Ангелина зажмурилась, будто от боли. Потом открыла глаза и выпалила, глядя куда-то в пространство над его плечом:
–Боже, да я просто… во время всего этого… случайно выкрикнула твое имя.
В баре у них бы, наверное, лопнули бокалы от такой тишины. Здесь, в номере, тишина стала плотной, осязаемой. Максим смотрел на нее, его лицо было маской чистого, шока. Ухмылка медленно сползла с его губ.
–Мое? – переспросил он, не веря ушам. – С чего бы? У нас с тобой, если память мне не изменяет, давно ничего не было. Или… соскучилась? – Последнюю фразу он добавил уже механически, стараясь вернуть привычную колею подколов, но вышло неубедительно.
– Ох, Максим, – она сгорбилась, обхватив бокал двумя руками, будто ища в нем опоры. Вся ее показная уверенность испарилась, осталась лишь раздраженная откровенность. – Просто он меня не удовлетворяет. Он такой… нежный. Такой ласковый. И я вечно сверху. Ненавижу это. Вечно работать, как ломовая лошадь, ты же знаешь. Мне его-то до оргазма довести – целый квест, а уж себя как-то умудриться… Не знаю, как вышло. Закрыла глаза, а передо мной… ты. Решила, что так будет проще. А в итоге просто проебалась, в прямом и переносном смысле.
Максим молчал еще несколько томительных секунд, переваривая этот поток откровений. Потом провел рукой по лицу, смахивая удивление.
–Я… даже не знаю, что сказать, – признался он наконец, и в его голосе не было ни капли насмешки. Была какая-то смесь изумления и странной, неловкой ответственности. – Ладно, я – дело наживное. Но что это за мужик такой, если тебе вечно приходится быть сверху и самой себя, прости, «домучивать»? Он что, импотент?
– Нет! – почти вскрикнула Ангелина, закатив глаза. – Он просто… весь ванильный. Боится сделать больно, сдувает пылинки. Фу. Я ненавижу, когда со мной вечно нежничают, как с фарфоровой куклой. Я хочу страсти, Максим. Огня. Грубости, если надо. А не этого… припадочного, осторожного топтания на месте. Это не секс. Это какое-то упражнение по правильному обращению с хрупким предметом.
Она отпила крупный глоток коньяка, и ее рука дрожала. Максим наблюдал за ней: за сжатыми губами, за огнем унижения и ярости в зеленых глазах. Он видел не просто обиженную женщину, а могущественную ведьму, загнанную в клетку чужих ожиданий и собственного разочарования.
– И что, так всегда? – усмехнулся Максим, растягивая слова с едва скрываемым сарказмом. – Вечный праздник взаимного неудовлетворения? Не может быть, Ангелина...
– Да брось, ты же сам помнишь, как мы с тобой целовались? – Ангелина выдохнула. – Это был огонь, искры из глаз, кровь стучит в висках. А он? Он мастерски умеет лабзаться, как котенок. Ни тебе страсти, ни огня. Меня, понимаешь, зажечь надо, как костер сырыми дровами, а он спичку боится об коробок чиркнуть.
Максим фыркнул, сдерживая смех.
– Он, серьезно, так считает? Что нежные посиделки с вздохами – это верх блаженства? Ангелин, тебя не гладить надо, а… разряжать. С треском и дымом.
– Во-о-от! – она ткнула в него пальцем, чуть не расплескав коньяк. Ее глаза сверкали от азарта жалобы. – Ты в точку! Я ему раз, говорю: «Шлепни меня хоть разок, сделай что-нибудь эдакое!» А он смотрит на меня такими глазами, будто я ему предложила цыпленка живого ощипать. «Тебе же будет больно, я не хочу». А Я ХОЧУ, ЧТОБ БЫЛО БОЛЬНО, БЛЯТЬ!
Последнюю фразу она выкрикнула так громко, что оба невольно оглянулись на глухую дверь номера. И рассмеялись одновременно – громко, с надрывом, снимая напряжение.
– Я с испытаний приползаю, – продолжила она, уже сквозь смех, но с неподдельной яростью. – Вся на нервах, с головы до пят в магической грязи, с желанием кого-нибудь придушить голыми руками. И мне что нужно? Чтобы из меня эту дурь выбили. По-честному. По-звериному. А не чтобы гладили по голове, шептали «бедненькая» и чаек с ромашкой подносили! Я не кошечка блядь раненная, я – ведьма, которую только что чуть не разорвало на куски!
Максим откинулся на спинку кресла, смотря на нее с нескрываемым восхищением.
– Ромашковый чай, – произнес он с благоговейным ужасом. – После битвы... Это сильно. Это даже не ванильно. Это… гомеопатически.
– Не смейся! – она швырнула в него декоративной подушкой с дивана, но улыбка не сходила с ее губ. – Понимаешь, в чем дело? С тобой… – она запнулась, подбирая слова, не такие откровенные, как раньше. – С тобой было просто. Хотела – дралась. Хотела – дралась по-другому. И не надо было ничего объяснять. А тут целая наука: «Мишенька, можно погрубее?» – «Нет, солнышко, мы же цивилизованные люди».
– «Цивилизованные люди», – передразнил ее Максим, скривив губы. – Настоящий цивилизованный человек после рабочего дня, на котором чуть не сожгли его астрал, понимает, что его женщине надо не чаю, а чтоб ее против стены… цивилизованно приложили. Без нежностей. Для терапевтического эффекта.
– Именно! – Ангелина оживилась, словно нашла родственную душу. – Это же элементарно, Ватсон! А он – «ой, ты устала, давай я тебе спинку помассирую». Да я сама себе могу спинку помассировать! Мне не массаж нужен!
Она допила коньяк и поставила бокал со звонким стуком.
–Короче, проехали. Раз уж ты в курсе моего позора, – она посмотрела на него, и в ее взгляде вновь запрыгали озорные чертики. – Можешь считать, что у тебя теперь надо мной вечная власть. Шантажируй, если хочешь.
Максим поднял бровь, медленно наливая ей еще.
–Шантажировать? Да ну, скучно. Это ты сейчас интереснее, чем любая власть. Редкостное зрелище – Ангелина Изосимова, повелительница колдовской традиции, в ярости из-за того, что ее недостаточно жестко… цивилизованно приложили к стене. Это вдохновляет.
– На что вдохновляет? – поинтересовалась она, принимая бокал.
– На мысль, – он прищурился, – что твой Михаил – не просто ванильный. Он – идиот стратегический. Держать рядом такую гремучую змею и пытаться усыпить ее поглаживаниями… Это все равно что заряжать артиллерийское орудие лепестками роз. Рано или поздно рванет. И, судя по всему, сегодня утром как раз и рвануло.
– Давай и ты поделись чем-нибудь, раз уж пошла такая пьяная откровенность, – подначила Ангелина, перебирая ядрышки орешков с низкого столика. – Не может же быть, что только у меня такие цирковые номера в личной жизни.
Максим задумчиво покрутил бокал, глядя на золотистую жидкость. Потом хмыкнул, и в уголке его глаза собрались лучики смешковых морщин.
–Дааа, – протянул он. – Была, конечно, история. Тоже из разряда «непонятно, кто кого пытал». Девушка. Неглупая, красивая… ну ты знаешь, в общем. Вся как из этого самого эстетического артхаусного кина – каждое движение выверено, поза, томный взгляд. Статуэтка.
Он отпил, поморщился – не от коньяка, а от воспоминания.
–А мне, извини за прозу жизни, эта эстетика в постели до лампочки. Мне нужна жизнь, понимаешь? Пот, слезы настоящие, хрип, следы от укусов, чтоб наутро плечо болело от царапин. А эта… – он развел руками, изображая нечто хрупкое. – Она меня гладила. Тихо так. И приговаривала: «Максим, будь же ласковее…» Представляешь сцену? Я как загнанный зверь, а она гладит по шерсти и просит быть ласковее. Я даже ускориться не мог – сразу: «Не надо так резко, милый». Я, блять, в тот момент сам не знал, чего хочу больше – зарычать от ярости или разорваться от жалости к себе.
Ангелина фыркнула, подавив смех, и окинула его оценивающим взглядом – его крепкие, исчерченные венами предплечья, плотную шею, широкие ладони.
–Ты… и ласков в сексе? – она приподняла бровь с таким скептицизмом, будто он заявил, что умеет летать. – О, ну это я могу отнести к разделу фэнтези. Нет, Макс, ласковость – это не про тебя. Ты из тех, кто берет штурмом. С боем. С грохотом. Ласковость в твоем исполнении – это как если бы медведь в балете пытался станцевать «Лебединое озеро». Зрелище, я уверена, было эпическое.
– Зрелище было жалкое, – с готовностью признал он, и его ухмылка вернулась. – В итоге, после месяца этих балов с глаженьем, я, кажется, сам себе наступил на горло. Однажды просто встал и ушел посреди… процесса. Сказал, что забыл выключить духовку в астрале. Больше она мне не звонила, слава всем темным богам.
– Духовку в астрале, – повторила Ангелина, закатывая глаза, но плечи ее тряслись от беззвучного смеха. – Гениально. Ну что ж, выходит, мы с тобой два сапога пара. Нам подавай не гламур и нежность, а… чтоб с матом и треском.
– Чтоб как на полигоне, только без правил техники безопасности, – кивнул Максим, и в его глазах блеснуло что-то знакомое и опасное. Он наклонился вперед, облокотившись на колени. – И знаешь, в чем самый главный подвох? Такие, как та моя статуэтка или твой Мишенька-лапочка, они искренне считают, что делают как лучше. Что они – оазис цивилизации в нашей дикой, колдовской жизни. Что спасают нас от нас же самих.
– О, да! – Ангелина оживилась, ее глаза вспыхнули. – Это же самое невыносимое! Этот снисходительный взгляд: «Ах, ты устала, ты вся в делах, давай я тебя укрою от этого жестокого мира своим нежным одеяльцем!». Блять, да я сама – жестокий мир! Мне не от него укрываться, мне в нем царствовать!
– Вот именно! – Максим стукнул ребром ладони по столу, заставив бокалы звякнуть. – Они пытаются приручить бурю, накормив ее зефиром. И обижаются, когда та сносит им крышу.
Он откинулся назад, развалившись в кресле, и смотрел на нее с новой, веселой оценкой.
–Так что выходит, Юрьна, мы с тобой – неправильные. Ненормальные. Нам подавай не конфетки, а чилийский перец в самое сердце. Нас не убаюкать, нас – только вышибить из колеи. Иначе скучно.
– Скучно до зевоты, – согласилась она, и ее улыбка стала медленной, томной. Она потянулась, и корсет мягко хрустнул, подчеркивая линию груди. – И знаешь что? После всего этого нытья, я, кажется, наконец-то проголодалась. Не только по коньяку. Тот заказ из бара… эти крылышки. Они еще есть?
Максим посмотрел на часы, потом на ее оживленное лицо.
–Сейчас двадцать первый век, отель круглосуточный, а мы – почетные гости. Все актуально. Хочешь, устроим пир среди ночи? В награду за наше мужественное признание в сексуальной неадекватности?
– Хочу, – заявила Ангелина с внезапной детской решимостью. – И чтоб острое. Очень острое. Чтобы глаза на лоб лезли и дышать было нечем. Безо всякой этой ванильной ерунды.
– Приказ принят, – с комической серьезностью сказал Максим, доставая телефон. – Штурмуем кухню требованиями чилийского ада. Это, кстати, отличная метафора. Как будто мы им заказываем не еду, а...
Они переглянулись, и в воздухе снова запрыгали искры. Понимания, что где-то там, за стенами этого номера, их ждет мир правильных, нежных и цивилизованных людей. А здесь, среди пустых бокалов и неловких признаний, сидят двое, кому в этом мире всегда будет тесно. И, возможно, в этой тесноте им было как-то проще дышать.
Коньяк делал свое дело, размягчая острые углы и растравляя старые раны. Максим, развалившись на диване, с хриплым смешком рассказывал про очередную свою пассию – художницу, которая пыталась «вдохновляться его аурой», но в итоге сбежала, испугавшись его «грубой энергетики». Ангелина слушала вполуха, сидя близко, так близко, что чувствовала исходящее от него тепло. Ее взгляд скользил по его губам, по движениям мускулов на шее, когда он говорил. В глазах стоял густой, пьяный туман, а внутри бушевала та самая неудовлетворенность, которая теперь, под действием алкоголя и его откровений, превратилась в дерзкую, почти злую решимость.
И она совершила налет.
Резко, без предупреждения, она наклонилась вперед и грубо, жадно прижалась губами к его губам. Это не был поцелуй – это был захват. Укус. Вызов, брошенный прямо в лицо со всей страстью, которую она так яростно описывала. Максим на миг окаменел, опешив от внезапности. Но тело его среагировало быстрее разума – губы ответили тем же, рука инстинктивно впилась ей в бок, притягивая ближе. В воздухе запахло семесью их ароматов и перегаром, смешались дыхания, резкие и прерывистые.
Она сама оторвалась первой, откинувшись назад. Глаза ее горели алым огнем.
–Вот так надо, – выдохнула она хрипло. – А он, знаешь, как?
Не дав ему опомниться, она снова налетела, снова поцеловала – так же властно, так же безжалостно. Потом отстранилась на сантиметр, ее губы почти касались его.
–А сейчас не отвечай так. Делай это… нежно. Ласково. Ну, представь, что умеешь, – прошептала она, и в ее голосе звучала странная смесь издёвки и мольбы. Она уже тяжело дышала.
И снова поцеловала его, уже давая ему пассивную роль. Максим, все еще оглушенный, попытался подыграть. Попытался отвечать теми робкими, вежливыми прикосновениями, что только что описывала. Его губы стали мягкими, почти неуверенными, движение – плавным, лишенным всякого напора. Это было отвратительно. Унизительно. Он чувствовал себя не мужчиной, а карикатурой, манекеном для уроков по «правильному» целованию.
Ангелина отпрянула, как от ожога, и смотрела на него с широко раскрытыми глазами, в которых читался чистый, неподдельный ужас.
–И… так всегда? – спросил Максим, наконец вырвавшись из ступора. Его собственный голос прозвучал чужим. – Он хоть первый целует? Или тоже ждет разрешительной грамоты?
– Да, – прошептала она, и в этом одном слове была целая пропасть отчаяния. – Сначала – в лобик. Потом – в щечку. Потом – в носик. Потом чмокнет в губки… и только потом, будто сделав одолжение, целует. Нежно. Вот так вот он умеет.
Максим несколько секунд молча смотрел на нее. А потом рассмеялся. Не весело, а с каким-то горьким, почти безумным оттенком. Звук был низким, раскатистым и немного пугающим. Он откинул голову на спинку дивана, смеясь в потолок, а потом снова перевел взгляд на нее. Его глаза, блестящие от влаги – то ли от смеха, то ли от чего-то еще, – медленно осматривали ее: растрепанные темные волосы, разгоряченное лицо, взъерошенный пиджак, под которым вздымалась грудь в черном кружеве корсета.
– Господи, Изосимова, – выдавил он наконец, перестав смеяться. – Да он же не мужчина. Он – инструкция по технике безопасности, одетая в плоть. «Лобик, щечка, носик»… Боже, да я бы сдох от такой прелюдии. Меня бы стошнило прямо на эту самую щечку.
Он резко встал, прошелся по комнате, сжав кулаки, будто ища, во что их вложить.
–Ты понимаешь абсурдность? – обернулся он к ней. – Ты, с твоей силой, с твоей… яростью жизни. Ты, которая на испытаниях может энергетикой дверь с петель сорвать. И ты позволяешь какому-то… асу по нежности… целовать себя в носик?
Он подошел к ней, не садясь, нависая над диваном.
–И самое ужасное, – продолжил он тише, но с неумолимой жесткостью, – что ты уже настолько к этому привыкла, что тебе мерещатся другие мужики...
Ангелина смотрела на него снизу вверх, не отворачиваясь. В ее глазах не было стыда. Была ясность. Та трезвая, жестокая ясность, которая иногда приходит на смену пьяному угару.
–А что я должна была делать, Макс? – спросила она просто. – Учить? Заставлять? Это же как обучать кота лаять. Бесполезно.
– Не учить! – рявкнул он, и в голосе прорвалось нетерпение. – Сжечь этот старый, гнилой мост к чертям и идти дальше! Ты же не из тех, кто латает дырявые ведра. Ты – из тех, кто их одним взглядом разносит в пыль. Почему здесь-то ты стала тряпкой?
Они замерли, смотря друг на друга в тяжелом, наэлектризованном молчании. Воздух между ними снова трещал от невысказанного, от старого, что никогда не было забыто, а лишь засыпано песком времени и чужих, неверных поцелуев.
И в этом молчании Ангелина медленно поднялась с дивана. Встала перед ним, почти вплотную. Ее каблуки почти сравняли их рост.
– Потому что, – сказала она очень тихо, глядя ему прямо в глаза, – иногда кажется, что все мосты уже сожжены. И идти некуда.
Она не поцеловала его снова. Она просто стояла, бросая вызов и признавая поражение одновременно. А он смотрел на эту женщину – сильную, сломленную, яростную, уставшую – и понимал, что алкоголь здесь уже ни при чем. Они добрались до самой сути. До той черной дыры, которая засасывает в себя и страсть, и нежность, оставляя лишь горький осадок и крик чужого имени в пустоте.
Напряжение между ними достигло точки кипения. Максим сделал шаг вперед, его пальцы сжались в кулаки от желания стереть с ее лица эту смесь вызова и уязвимости. Но судьба в лице ночного официанта с подносом расставила все по местам – сухой стук в дверь.
Он замер, его взгляд, тяжелый и темный, скользнул по Ангелине, а затем, резко выдохнув, он развернулся к двери.
Ангелина, оставшись одна, судорожно вдохнула, сбрасывая невидимые оковы. Духота плыла волнами – от коньяка, от накала, от грубой откровенности его слов. Она расстегнула пиджак, сбросила его на диван и упала в кресло. Черный кружевной корсет, новый, еще пахнущий порошком для стирки и собственным решением «купить себе что-нибудь дерзкое», туго облегал ее тело, подчеркивая пышные округлости груди с каждым вздохом.
Она взяла телефон. Экран осветил ее лицо холодным светом, выхватив десятки пропущенных и одну новую смс. От Миши. «Знаю, с кем ты. Надеюсь, он тебя хоть разок по-настоящему выебет, раз я не могу». Она фыркнула, пробежавшись глазами по строчкам. Отвечать? Бессмысленно. Она бросила телефон на стол.
– Идиот, – прошипела она. И в этом слове было окончательное решение. Она уйдет. Мысль, зревшая месяцами, закалилась сегодня, как сталь.
Вернулся Максим, внося с собой шум, запах специй и грохот подноса.
– Налетай, – буркнул он, скидывая крышку. – Голодом морить тебя не хочется. Тебе, я гляжу, и без того одного вида голода хватит, чтобы снести пол-отеля.
Они встретились взглядами и рассмеялись – нервно, с облегчением, переводя стрелки с трагедии на фарс.
– Сожжешь себе глотку, – предупредила Ангелина, хватая крылышко.
– Так и надо, – отозвался Максим, наливая коньяк садясь наротив. – Острота выжигает всю дурь, включая любовную тоску.
Они ели жадно, запивая огонь во рту жгучим коньячным пламенем. Максим, откинувшись, наблюдал за ней. Его взгляд, томный и цепкий, путешествовал по ее фигуре, теперь открытой. Он всегда любил эти формы – не хрупкие, а щедрые, полные жизни. Любил и хотел, даже сквозь гнев и соперничество.
– Что, аппетит разыгрался не только к еде? – бросила она, ловя его взгляд. В голосе – усталая игра, но не протест.
– Завидую кружевам, – откровенно сказал Максим, прихлебывая коньяк. – Им хоть есть чем дышать, прильнув к такому… капиталу. А твоему Мише, судя по всему, даже не пытается выкупить такие...
– Он пока проводит переговоры, – фыркнула Ангелина, поправляя бретельку. – Методом бережного поглаживания. Бесполезно.
– А я всегда считал, – растянул Максим, и его губы расплылись в вальяжной ухмылке, – что с таким… активом надо работать не по инструкции, а как с месторождением золота. С размахом, с техникой, и до последней жилы, в поту и пыли. Скромность здесь – прямой убыток.
– Твои аналогии, Левин, всегда пахнут святотатством и цинизмом, – рассмеялась она, низко и хрипло. – Но, черт возьми, залихватски.
– Я всегда залихватски говорю о стоящем, – парировал он, его взгляд снова утонул в глубоком вырезе. – Кстати, про этот корсет. Он у тебя новый, да? Я такой не припомню. Испытания на прочность не проходил?
– Новый, – подтвердила она, и в ее глазах мелькнул озорной огонек. – Подарок самой себе. На удачу. Ты первый, кто его видит в таком… ракурсе. Пока еще цел и невредим.
– «Пока еще», – повторил он с многозначительным придыханием. – Значит, потенциал для краш-теста есть. Допустим, гипотетически… если тебя сейчас, вот в этой новой броне, приподнять и прижать к той стене, чтобы проверить, как держит швы… Он бы треснул от восторга или выстоял, как крепость?
– Гипотетически, – она откинула голову, обнажая шею, – крепости чаще всего берутся штурмом. А не бережным прощупыванием стен. Так что вопрос не в корсете, а в… осадной технике.
– О, – лицо Максима озарилось хищной радостью. – Осадная техника – это как раз моя специализация. Я предпочитаю мощный, концентрированный удар по слабому месту. Без долгой осады. Чтобы крепость сама распахнула ворота от неожиданности.
– Наглец, – она швырнула в него салфеткой, но щеки горели румянцем. – Совсем страх потерял.
– Какой страх, Ангел? – он наклонился вперед, сокращая дистанцию до опасного минимума. – Мы с тобой оба знаем, что самые крепкие стены строятся от скуки. А самый верный способ их разрушить – это даже не таран, а… внезапная отмена правил осады. Когда защитникам вдруг становится интереснее посмотреть, что там, за стеной у нападающих.
Они замолчали, но тишина гудела, как натянутая тетива. Максим отпил, и его взгляд упал на поднос с объедками.
–Знаешь, что мне нравится в острых закусках? – сказал он задумчиво, вертя в пальцах косточку от крылышка. – Что они не терпят полумер. Их нельзя есть вполсилы, делая вид, что все в порядке. Они либо пробивают тебя насквозь – слезы из глаз, пар из ушей, – либо ты их не трогаешь вовсе. Честная игра. Никаких «лайтовых» версий.
Ангелина медленно, нарочито облизала кончик пальца, с которого стекала последняя алая капля соуса.
–Согласна, – сказала она, глядя ему прямо в глаза, и в ее взгляде была та же честность. – Или по-настоящему… или вообще не начинать. Потому что любая полугорячая попытка – это уже не попытка, а просто мучительная имитация.
Максим рухнул на диван так, что Ангелину отбросило к подлокотнику. Он не просто сел рядом – он вклинился в ее пространство, его массивное бедро придавило ее бедро. И начал осмотр. Не скрытый, а наглый, как проверка товара. Его глаза, темные и блестящие от выпитого, медленно ползли по ее лицу, задерживались на губах, слегка приоткрытых от тяжелого дыхания, сползали ниже, к трепещущей ямочке на шее, и наконец – упирались в грудь. Черный кружевной корсет, туго стягивающий пышные формы, казался в эту секунду не просто одеждой, а прямым оскорблением его терпению. Он разглядывал его так, словно видел насквозь, и на его лице застыла смесь голодной насмешки и животного восхищения.
Ангелина смотрела в черное окно, но в нем отражался только он – его темная, жадная тень. Внутри не было борьбы. Была простая, пьяная аксиома: «Это – конец. Полный и бесповоротный. Завтра мы устроим друг другу ад». И тут же, жарче и настойчивее: «Но сейчас я хочу, чтобы этот ад начался здесь. Чтобы он меня уничтожил». Ни грамма стыда. Только давно знакомый, острый спазм внизу живота, который умел вызывать только он.
– Чего замечталась, душа моя? – его голос врезался прямо в ухо, низкий, пропитанный хрипотцой и коньяком. Губы, шершавые от щетины, коснулись мочки, обжигая влажным жаром. – Составляешь план, как будешь утром делать вид, что ничего не было?
– Составляю план, как заставить тебя заткнуться, – выдохнула она. Ее рука тяжело шлепнулась ему на грудь, пальцы не ласкали, а впились в темную ткань рубашки, скручивая ее. – Сними эту робу. Надоела хуже горькой редьки.
Он коротко, громко хрипнул, и его дыхание, густое от табака, окутало ее.
–Роба? Это тебе не кружевца для продажного взгляда. Но раз уж королева приказывает… – Он развалился, давая ей волю, но его собственная ладонь тяжело упала ей на колено, а потом, с нарочитой, пьяной медлительностью, поползла вверх по внутренней стороне бедра. Пальцы вдавливались в мышцы сквозь тонкую ткань брюк, оставляя следы. – А у тебя там… все так же готово, как раньше? Или твой ласковый котенок отучил?
– Щупай и узнаешь, раз такой любопытный, – огрызнулась она, но ее бедро предательски подалось навстречу его ладони. Ее пальцы на его груди нашли воротник. Без церемоний, собрав всю пьяную силу, она схватила обе полы рубашки у самого горла и рванула на себя. Ткань затрещала. Пуговицы, мелкие и черные, защелкали по полу, как шрапнель. Рубашка распахнулась, обнажив его торс – в рельефах, татуировках и синих прожилках вен, со старыми шрамами и темными, уже набухшими сосками. Линия живота была жесткой, упругой, уходила под ремень.
– Ого, напористо, – прошипел он, глядя на свою порванную одежду, но в глазах не было досады, только дикий, разгорающийся азарт. – Рвешь, будто в последний раз. Чувствуется, терпела долго...
– Терпела то, что ты все еще дышишь, – парировала она, и ее ладони прилипли к его обнаженной коже, поползли вниз, к пряжке ремня. В это время его рука, ползавшая по бедру, резко дернула застежку ее брюк. Молния расстегнулась с громким, вызывающим звуком.
– Давай-ка погляжу, что ты там все это время от меня прятала, – пробормотал он, и его пальцы, грубые и не знающие пощады, проникли под ткань, нащупали шелк трусиков и пышную, уже залитую влагой плоть под ним. Он застонал – низко, по-звериному. – О, уже мокро насквозь. Серьезно? От одной только болтовни?
– От одного твоего вида, – выдохнула она, запрокидывая голову, когда его пальцы нашли клитор и грубо, без прелюдий, начали тереть. Ее руки лихорадочно рвали его ремень. Пряжка отскочила, звякнув о стеклянную столешницу. – Кончай лапать… С меня это сначала сними. Душит, как петля.
– Что «это»? – прикинулся он непонимающим, но его другая рука уже скользнула ей за спину. Нащупала крючки корсета. Не стал возиться. Загнул пальцы и резко, со всей силы, дернул вниз. Серия быстрых, сухих щелчков – будто ломают кости – прорезала тишину. Корсет ослаб и сполз с груди. Он не стал его снимать, лишь стащил до талии, и его взгляд, тяжелый и восхищенный, упал на обнаженную кожу, на полную, высокую грудь с темно-розовыми, налитыми сосками.
– Вот это да… – хрипло выдохнул он. – Так-то честнее. А то ходила, дразнила, все эти прелести под кружевами хранила. У меня же голова кругом шла.
– Сам виноват, куда смотришь, – она вырвалась, помогая ему стащить с себя корсет и швырнув его через комнату. Теперь она была перед ним в одних черных кружевных трусиках и спущенных до бедер брюках. Ее руки обвили его шею. Она потянула его к себе, и их губы сошлись.
Поцелуй был не любовным. Он был грязным, влажным, с борьбой языков и привкусом общей ненависти, которая в этот миг пахла лучше любых духов. Он кусал ее губы, она царапала ему язык зубами. Дышали в одну точку, хрипя, как в драке.
Вдруг он оторвался и резко поднялся с дивана, оставив ее сидеть. Она смотрела на него снизу вверх, ее взгляд, пьяный и дерзкий, медленно сполз с его лица на мощную шею, на грудь, и опустился ниже, к паху, где ткань джинсов отчаянно теснила большой, четкий бугор. Облизнула губы. Она потянулась к нему руками, но он был быстрее.
Схватив ее за плечи с силой, он рывком поднял ее с дивана и прижал к стене. Спина ударилась о обои, выбив из нее воздух. Прежде чем она опомнилась, его рот снова накрыл ее, а колено грубо втиснулось между ее ног, давя сквозь тонкую ткань туда, где она уже безумно хотела чувствовать не его ногу.
– Куда собралась, а? – прохрипел он ей в губы, его руки сжимали ее запястья, прижимая к стене. – Думала, сама все сделаешь? Не по чину. Сначала я тебя досмотрю.
Он оторвался от ее губ и, не выпуская запястий, припал ртом к ее груди. Не целовал – взял сосок в рот почти целиком, сжал зубами, заставив ее выгнуться и вскрикнуть от боли и наслаждения. Пока он занимался ею, ее руки, вырвавшись, рвали пуговицы на его джинсах, тянули ширинку вниз. Ткань сползла по его бедрам, и она всей ладонью ощутила его – большого, твердого, пульсирующего – сквозь тонкую ткань боксеров.
– Ох, и распирает же тебя от злости, – прошептала она, сжимая его, и он застонал, впиваясь зубами ей в шею.
–А тебя не распирает от того, как сильно ты этого хочешь? – он выпрямился, его глаза были мутными, зрачки расширены. – Или только языком работать научилась, как твой нынешний?
В ответ она потянула его за боксеры вниз. Они сползли, и он освободился – напряженный, влажный на кончике, готовый. Она, не отводя взгляда, сбросила с себя последние клочья кружева, спустила брюки и вышла из них. Теперь они стояли друг против друга у стены – полностью обнаженные, дрожащие от дикого желания и алкоголя, полуодетые только в свою наглую, пьяную ненависть, которая в эту секунду была единственной правдой на свете.
Он прижал ее к стене снова, уже всем телом, и она почувствовала его горячую, твердую плоть. Он не входил. Терся, заставляя ее сходить с ума, и шептал хрипло, прямо в ухо:
–Ну что, готова признать, что лучше меня никто тебя никогда не трахал и не трахнет?
– Докажи, балабол, – выдохнула она, но слова замерли в горле, когда мир резко перевернулся. Его руки схватили ее и толкнули на широкую кровать. Она упала на спину, и сразу же ее бедра оказались в его железной хватке. Он раздвинул ее ноги так широко, что мышцы на внутренней стороне бедер болезненно натянулись, обнажив все, что она так долго скрывала под строгим костюмом.
– Вот и посмотрим, чему ты там за год разучилась, – прошипел он, и его шлепок по внутренней стороне ее бедра прозвучал звонко, оставляя на коже горячий, жгучий след. Она вздрогнула, и по телу пробежала смесь боли и сладкого предвкушения.
– Сам не боишься, что разучился? – выдохнула она, но голос дрогнул, когда он опустил голову.
Его язык коснулся ее не как любовник, а как завоеватель. Плоский, широкий, обжигающе влажный, он прошелся по всей ее щели одним долгим, властным движением – сверху вниз, от клитора к самому входу и обратно. Она вскрикнула, выгнув спину, пальцы впились в его волосы.
– Да… вот так… – вырвалось у нее хрипло, почти молитвенно.
– Тише, – пробурчал он, его губы вибрировали у самого чувствительного места. – Не ори, я работу делаю.
Он не ласкал – он изучал, вспоминал, заново открывал. Его язык нашел клитор и начал давить на него быстрыми, точными движениями, точечными ударами, от которых у нее потемнело в глазах. Потом он отступил, чтобы сильными, круговыми движениями пройтись по нежным, уже набухшим губам. Он стонал сам, низкие, животные звуки, и эти вибрации доводили ее до исступления. Его рука снова поднялась и шлепнула ее по бедру, уже по другому, и снова – звонко, больно, унизительно-сладостно.
– Что, нравится, когда по-настоящему? – спросил он, отрываясь на секунду, его губы блестели. – Не то что твои там нежности?
– Заткнись и делай, если умеешь, – прохрипела она, дергая его за волосы, пытаясь вернуть его туда, где она уже готова была взорваться.
Он усмехнулся и снова погрузился в нее, но теперь его пальцы скользнули вниз, раздвинули ее еще шире, и два из них, грубые и уверенные, вошли внутрь. Она закричала, когда он изогнул их, нащупывая ту самую точку, которую, казалось, помнил лучше, чем она сама.
– Вот где ты настоящая, – прохрипел он, чувствуя, как ее внутренности судорожно сжимаются вокруг его пальцев. – Не там, в своих нежностях с ним. А здесь. Мокрая, горячая и ждущая, когда ее вынут наконец из этой ванильной тюрьмы.
Он ускорил движение пальцев, а язык снова замкнулся на клиторе, и она почувствовала, как волна накатывает, неумолимая, разрушительная. Еще один шлепок, уже почти яростный, подхлестнул ее, и она закричала, поднимаясь навстречу оргазму. Но в самый последний момент, когда все ее тело уже свело от предвкушения разрядки, он… остановился. Резко оторвал и рот, и пальцы.
Она ахнула от неожиданности и дикой, неудовлетворенной боли. Лежала, дрожа, смотря на него широкими, непонимающими глазами.
–Что… что ты делаешь?
–А что, уже? – он смотрел на нее сверху, с хищной, довольной ухмылкой. – Я же сказал – разминка. Кто тебе разрешил кончать так быстро?
Ярость, острая и пьяная, ударила ей в голову. Без слов, резким движением она рванулась, оттолкнула его и перевернула. Теперь он лежал на спине, а она нависала над ним, ее глаза горели зеленым огнем. Его член стоял колом, пульсирующий от возбуждения.
– Ах так? – выдохнула она. – Ну хорошо. Поиграем.
Она опустилась между его ног, но не сразу взяла его в рот. Она смотрела, потом медленно, с вызовом, облизнула губы и провела кончиком языка по самому чувствительному месту – уздечке. Он резко вдохнул, его живот напрягся.
– Ну? – прошипел он. – Только языком?
– Терпение, – сказала она и, наконец, обхватила его губами. Не стала церемониться, взяла глубоко, почти до горла, заставив его застонать. Она работала ртом властно, без нежностей, глубоко заглатывая и резко отпуская, ее рука сжимала основание в такт. Он закинул голову на подушку, его пальцы впились в простыни.
– Да… вот так, черт возьми… – вырвалось у него.
Она оторвалась, оставив его мокрым и дрожащим. – Что, Левин, уже не такой разговорчивый? Я же только начала...
– Кончай трепаться и соси как следует, – прохрипел он, пытаясь приподнять бедра, но она прижала его рукой к матрасу.
Она снова опустилась, и на этот раз ее атака была методичной и безжалостной. Она сосредоточилась на головке, засасывая ее, играя языком, то ускоряя, то замедляя темп. Она чувствовала, как он напрягается все сильнее, как его дыхание срывается. Он был на самой грани, его тело стало как камень.
И в этот миг она… остановилась. Резко отпустила его и отодвинулась.
Он ахнул, как от удара, его глаза широко распахнулись от шока и невыносимого, прерванного наслаждения.
–Ты… блять… Ангелина…
–Что, уже? – она повторила его же слова, и на ее губах играла злая, торжествующая ухмылка. Она поднялась на колени, смотря на него сверху вниз. – Я же только разогреваюсь. Кто тебе разрешил кончать так быстро, а?
Он лежал, тяжело дыша, смотря на нее взглядом, в котором смешались ярость, дикое желание и что-то вроде уважения. Его член, лишенный ласки, пульсировал в воздухе, все еще твердый и готовый.
– Играешь в опасные игры, – выдохнул он хрипло.
–А ты думал, я позволю тебе все контролировать? – она медленно провела рукой по своему животу. – Мы только начали, Макс. И сегодня ночью мы выясним, кто кого доведет до конца первым. Или не доведет вообще.
Он приподнялся на локтях, и в его глазах вспыхнул тот самый огонь – азартный, дерзкий, готовый на все. Как только дыхание немного выровнялось, Ангелина снова двинулась – решительно, пытаясь перевернуться и оседлать его.
Но Максим был быстрее. Его рука мягко, но неумолимо придавила ее обратно к матрасу.
– Нет, – просто сказал он, и в этом одном слове было все: и приказ, и обещание. – Со мной ты сверху не будешь.
Он вошел в нее не спеша, намеренно, давая ей прочувствовать каждый сантиметр. И начал двигаться, не в ритме, а в размеренном, глубоком темпе, который бил точно в цель. От первого же толчка из ее груди вырвался стон, долгий, низкий, хриплый, будто его вытягивали из самых глубин.
– О, да… – выдохнул он, глядя на ее лицо, и в его голосе прозвучало чистое, животное восхищение. – Вот он. Вот этот звук. Ты слышишь себя? Так не стонет ни одна приличная женщина. Так стонет… моя. Только моя. Твой Миша слыхал такое от тебя? Нет? Я так и думал.
Она впилась ему в плечи, ее ногти оставляли красные дорожки, но она уже не могла говорить — только стонать. Каждый его толчок выбивал из нее новый звук: то короткий, задыхающийся выкрик, когда он входил особенно глубоко, то долгий, вибрирующий стон, когда он замедлялся, растягивая наслаждение.
– Громче, – приказал он, и его ладонь легла ей на горло, не сдавливая, а просто чувствуя, как ее голосовые связки вибрируют под пальцами. – Я хочу слышать, как я тебя разбираю на части. Как из тебя вышибаю всю ту фальшь, что ты с ним носишь.
Он шлепнул ее по бедру,.звонко, отчетливо, и она вскрикнула, но не от боли, от нового, острого всплеска ощущений, который смешался с основным потоком. Ее стоны стали громче, отрывистее, теряя всякую связь со стыдом или приличием.
– Вот так… – он хрипло заговорил снова, его собственное дыхание сбивалось от ее криков.
Он перевернул ее на живот, одним резким движением вошел сзади, и ее стон превратился в пронзительный, почти визгливый крик, который она тут же прикусила, уткнувшись лицом в подушку. Но он не дал ей замолчать. Его рука вцепилась в ее волосы, мягко оттянув голову назад.
– Не глуши. Пусть слышат. Пусть весь этаж знает, как Максим Левин трахает Ангелину Изосимову. И как ей это нравится. Кричи. Скажи, нравится?
– Да-а-а! – закричала она ему в ответ, и это было не слово, а длинный, срывающийся стон, полный слез и дикого блаженства. – Боже, да… вот так…
– "Вот так" что? – он не отпускал, двигаясь с новой, яростной силой. – "Вот так" кто тебя сейчас...?
– Тыыы! – выло ее тело, прежде чем успевал ум. – Ты, Максим, ты!
Он зарычал от удовлетворения, и его движения стали финальными, хаотичными, сокрушающими. Ее стоны слились в один непрерывный, надрывный вопль, в котором не было ничего, кроме чистой, животной отдачи. Он заглушал ее крики своими, низкими и хрипыми, пока волна не накрыла их обоих, выбив последние звуки — хриплый, обрывистый стон у нее и короткий рык у него.
Они рухнули. Тишина, наступившая после, была оглушительной. Ее тело еще мелко дрожало, горло саднило от крика. Он лежал, тяжело дыша, его рука все еще лежала у нее на затылке.
Через время он прошептал, и в его голосе не было ничего, кроме восхищённого признания:
– Черт возьми… Твой вой… он сводит с ума. Больше такого нигде не услышу. Только тут. Только от тебя.
Отдых был обманчивым. Пятнадцать минут тишины, нарушаемой только свистом кондиционера и редкими звуками ночного города за окном. Они лежали, не касаясь друг друга, но пространство между их телами было густым, как смола. Физическое истощение наступило, но умственная пружина оставалась сжатой.
Ангелина лежала на спине, глядя в потолок, чувствула на себе его тяжелый, оценивающий взгляд. Она знала этот взгляд. Знакома была давно. Алкогольное мужество еще не выветрилось, а знакомое, едкое желание уколоть его, раскачать эту шаткую лодку снова, поднялось изнутри. Не из злости, а из той же потребности в огне, который между ними был единственной правдой.
Она медленно повернула голову на подушке, встретив его взгляд. И сказала просто, почти небрежно, глядя ему прямо в глаза:
– Знаешь, а ведь не только с тобой я так могу. Был один… по делам была в Новосибирске. Такой же напористый. Чуть кровать не разнес. И кричала я с ним… наверное, даже громче.
Слова повисли в воздухе, острые и холодные, как лезвие. Она видела, как его зрачки резко сузились, хотя все лицо осталось неподвижным. Тишина стала звонкой, угрожающей.
– Что? – голос Максима прозвучал тихо, но в нем не было вопроса. Была плоская, опасная интонация.
– Ты слышал, – она приподняла бровь, внутри ликуя от того, как легко сработала старая мина. – Говорю, был мужчина. Не Миша. Другой. И у него получалось… ну, очень даже.
Он не двинулся. Но напряжение, исходящее от его тела, стало физическим, как давление перед грозой.
–Врешь, – отрезал он, но в его голосе уже пробивалась та самая ревнивая хрипотца, которую она узнавала с полутона.
–А тебе почем знать? – она пожала плечами, делая вид, что разглядывает узор на потолке. – Ты же не следил за мной все эти годы. Я жила. В том числе и… ну, знаешь.
Он резко приподнялся на локте. Его лицо оказалось над ней, тень закрыла свет от ночника.
– Жила, говоришь? – его слова шипели, как раскаленное железо в воде. – С каким-то новосибирским уродом? И он тебя… так же? До таких же криков? До таких же слез?
– А что, разве это эксклюзив? – она притворно удивилась, глядя на него снизу вверх, и ее сердце заколотилось от предвкушения. – Я же не монашка. И потребности у меня, как видишь, вполне конкретные.
Он молчал несколько секунд, и она видела, как в его глазах кипит черная, ядовитая ярость. Не просто злость. Дикая, иррациональная ревность, которую она знала как свои пять пальцев. Он не мог вынести мысли, что кто-то другой видел ее такой же – распахнутой, неистовой, настоящей.
– Конкретные, – повторил он наконец, и его рука стремительно опустилась, грубо обхватив ее за подбородок, заставляя смотреть только на себя. – Значит, я для тебя просто… один из? Удовлетворитель твоих «конкретных потребностей»?
– А что ты думал? – она не отводила глаз, хотя его пальцы давили на кость. – Что ты единственный, кто умеет? Извини, разочарую.
Его дыхание стало тяжелым и горячим. Он смотрел на нее так, будто видел впервые и ненавидел то, что видит.
–Значит, все это… – он кивнул в сторону всей комнаты, всего только что произошедшего, – для тебя просто… техническое совпадение? Просто потому что я «напористый» и под руку подвернулся?
Она чувствовала, как бомба вот-вот рванет. И это было именно то, чего она хотела. Не мира, не усталого перемирия. А нового взрыва. Грязного, ревнивого, яростного.
–А что еще? – выдохнула она, и в ее глазах вспыхнул тот самый старый, знакомый ему вызов. – Секс как секс. Хороший, да. Но не уникальный.
Тишина после ее слов стала физической, словно в комнате выкачали воздух. Максим не шелохнулся, только его глаза, ставшие черными и бездонными, впились в нее, выискивая ложь в каждом микродвижении лица.
– Так, – наконец выдохнул он. Слово было плоским, как лезвие. – Новосибирский спец. И он, говоришь, давал тебе то, чего я не могу?
Азарт, острый и пьянящий, ударил Ангелине в виски.
–А то, – она сделала томное лицо, глядя куда-то поверх его плеча. – У него была… выдержка. Он не торопился. Растягивал так, что я готова была взвыть от каждого движения.
Он просто опустился на нее сверху, всем своим весом, входя в нее одним долгим, неумолимым движением. Это не было страстным порывом. Это было утверждение территории. Он вошел глубоко, до самого предела, и замер, нависая над ней, упираясь ладонями в матрас по бокам от ее головы.
– Растягивал, – повторил он, и его голос зазвучал опасно тихо. Он начал двигаться. Медленно. Чудовищно медленно. Каждый толчок был глубоким, властным, вымеренным до миллиметра. – Вот так? Это его темп? Он так же… чувствовал каждую твою точку? Каждую дрожь?
Он смотрел ей прямо в глаза, не отрываясь. Его лицо было напряжено, в уголках губ застыла жесткая складка.
–Да, – выдохнула она, стараясь не стонать, хотя ее тело уже отзывалось на этот неспешный, исследующий ритм волной тепла. – Может, даже… глубже. И говорил при этом… такие вещи…
– Какие вещи? – он не ускорился. Он, казалось, наоборот, замедлился еще больше, растягивая каждое движение в мучительную вечность. – Что он говорил тебе, когда был внутри? Что ты для него… лучшая? Что он никогда такого не чувствовал?
– Говорил… – она застонала, когда он особенно глубоко вошел и задержался там, – что я… самая пламенная. Самая жадная. Что таких, как я, больше нет.
Глаза Максима сузились. В них вспыхнул тот самый, знакомый ей холодный огонь ревности.
–Жадная, – прошипел он. – Это он верно подметил. А пламенная… – Он, наконец, ускорил темп, но не намного. Толчки стали резче, целенаправленнее, каждый бил в одну и ту же, самую чувствительную точку. – Это он про что? Про то, как ты горишь подо мной? Или у него были свои… костры?
– Свои, – нагло бросила она, хотя ее голос уже предательски дрожал. – И горела я у него… может, даже ярче.
Он замер на миг. Потом его тело обрушилось на нее с новой силой. Он перестал быть изобретательным. Он просто… долбил. Глубоко, грубо, методично. Одна и та же поза, один и тот же угол, один и тот же взгляд, впитый в ее лицо, выпытывающий правду.
– Ярче? – его слова выбивались сквозь стиснутые зубы вместе с дыханием. – Ты сейчас ярче горишь? Или тогда? Когда он касался тебя… вот тут? – Он одной рукой грубо провел по ее животу, потом ниже, к тому месту, где они были соединены. – Он знал, куда нажимать? Знает он, что если коснуться вот здесь, когда я внутри, ты кончишь сразу?
Она закусила губу, чтобы не застонать. Но тело ее уже вышло из-под контроля, бешено отвечая на его грубые, ревнивые прикосновения.
–Зна-ал! – выкрикнула она. – И не только это! Он…
– Заткнись, – перебил он, но не для того, чтобы она молчала. А чтобы задать новый вопрос. – Он доводил тебя до слез? До таких вот… немых, бессильных слез, когда ты уже не можешь ни кричать, ни просить? Или у него ты была… счастливая? Улыбалась?
Он не давал ей передышки. Каждое его слово было ударом. Каждый толчок – попыткой стереть несуществующего соперника, доказать свое абсолютное, безраздельное владение. Он выспрашивал детали, в которых она путалась, лгала, и с каждой ложью его движения становились все более яростными, а ее собственное возбуждение – все более невыносимым. Это был странный, извращенный танец, где слова служили лишь растопкой для огня.
– Он целовал тебя… после? – выбивал он, уже почти хрипя, его тело было покрыто потом, мышцы на руках и плечах играли от напряжения. – Или сразу выходил? Я вот всегда целую. Всегда. Чтобы ты помнила вкус. Свой. Мой. А не какой-то новосибирский привкус!
– Он… целовал… – захлебывалась она, ее разум уже плыл в водовороте ощущений. – Нежнее… чем ты…
Это было последней каплей. Он издал звук, похожий на рык, и его движения превратились в финальный, сокрушительный штурм.
– Нежнее? – хрипел он, и его лицо было так близко, что она чувствовала каждую морщину у его глаз. – А где он сейчас, твой нежный? Где он, когда я тебя трахаю до потери пульса? Когда ты визжишь подо мной, как сука?
И она не выдержала. Ни физически, ни морально. Ее тело взорвалось таким мощным, выворачивающим наизнанку оргазмом, что ей показалось, будто она умирает. А вслед за ним, из последних сил, вырвалось и признание, которое он так яростно выбивал:
–Нет его! Никого не было!
Он не кончил сразу. Он замер внутри нее, ощущая, как ее внутренности судорожно сжимаются, и смотрел на ее лицо, залитое слезами и искаженное экстазом. Потом медленно, с последним, глубоким толчком, позволил и себе сорваться в бездну.
Когда он рухнул на нее, его тело было тяжелым и бессильным. Они лежали так долго, пока дыхание не перестало хрипеть. Наконец он перекатился на бок, утянув ее за собой, прижав к своей груди так крепко, что больно.
– Вот и дура, – прошептал он хрипло ей в макушку. – Зачем врала? Чтобы вот этого добиться? Чтобы я тебя… до полусмерти?
Она не ответила.Просто прижалась к нему, слушая, как его сердце колотится, замедляясь. Превосходство было доказано. Не в постели – они и так знали, что равны. А в этом диком, ревнивом праве быть единственным, кто знал ее до самых темных, самых жадных глубин. И она, уставшая до костей, признала это право. Безоговорочно.
Сознание возвращалось неспешно, как рассвет за шторами. Ангелина почувствовала тепло и тяжесть чужого тела, услышала ровное, глубокое дыхание у самого уха. На секунду в голове мелькнула паника: «Где я? Кто?» Но тут же память накрыла ее густой, жаркой волной. Весь вчерашний вечер – от разорванной рубашки до безумных, ревнивых допросов – пронесся перед внутренним взором. Она не стала отдергиваться. Просто открыла глаза и уставилась в потолок, чувствуя на своем боку твердую руку Максима.
Он проснулся почти одновременно с ней. Без суеты, просто его дыхание изменило ритм, а тело слегка напряглось, осознавая близость. Потом он медленно повернул голову. Их взгляды встретились в мягком утреннем полумраке. Ни смущения, ни паники. Только усталая ясность и глубокая, почти физическая память о том, что произошло.
– С прошедшим, Ангелина, – тихо сказал он. Голос был низким, хрипловатым от сна.
Уголки ее губ дрогнули.
–И тебя не хворать, Левин. Хотя… – она осторожно пошевелила плечом, чувствуя легкую ломоту в мышцах, – после вчерашних твоих «поздравлений» хворать есть от чего. У меня чувство, будто меня не любовью занимали, а в небольшом ДТП побывала.
– Взаимно, – он приподнял руку, на сгибе которой красовался четкий след от зубов. – У меня вот сувенир. На память о твоей… нежности. Ты, когда кусаешься, всегда так прицельно или это специально для меня?
– Для тебя всегда стараюсь, – ответила она, переворачиваясь на бок, чтобы смотреть на него. – А у тебя на спине, я смотрю, целая карта страстей нарисована. Моих ногтей, если что. Хочешь, подпишу? «С любовью, Ангелина. Ночь такая-то».
Он хмыкнул, потягиваясь, и костяшки его пальцев хрустнули.
–Обойдемся без автографов. И так все ясно. Как самочувствие, кстати? Голова не раскалывается? Я, честно говоря, ожидал адского похмелья, а вроде… ничего.
– Коньяк был хороший, – философски заметила она. – Да и эмоции, наверное, все токсины выжгли. Осталась только… приятная усталость. И любопытство.
– Какое еще любопытство? – он насторожился.
–Ну, как мы теперь будем общаться. После всего… этого. Снова начнем рычать друг на друга при встрече? Или перейдем на новый уровень – злобно-ироничных подколов?
Он задумался, глядя в потолок.
–Рычать – энергозатратно, – сказал он наконец. – А ироничные подколы… они как раз по нашим амплуа.
– О, это уже интересно, – она улыбнулась. – Значит, я теперь официально знаю твою самую большую тайну? Максим Левин, гроза экстрасенсорных битв, на поверку оказался банальным ревнивцем?
– Тссс, – он сделал вид, что пугается. – Это разглашение карается… повторным вчерашним вечером. С усиленной программой.
Они помолчали, слушая, как за окном просыпается город. Было странно. Неловкости не было. Было спокойное, почти будничное принятие случившегося, как приняли бы факт сильного дождя, промочившего их до нитки.
– Завтрак? – предложил Максим, первым нарушая тишину.
–Только если ты заказываешь, – сказала Ангелина, устраиваясь поудобнее. – Я, как жертва твоих необузданных страстей, сегодня на иждивении.
–Жертва, – фыркнул он, но уже тянулся к телефону на тумбочке. – Жертва, которая сама спровоцировала, сама нарывалась и которая кончила в три раза громче, чем я. Классическая жертва. Яичницу хочешь или сразу торт «Затмение»?
– Яичницу. И свежевыжатый апельсиновый сок. И круассаны. Чтобы компенсировать моральный ущерб и физические страдания.
Он заказывал, а она лежала и смотрела, как лучи солнца ложатся на его профиль, на седину у висков, на знакомую, твердую линию подбородка. Ничего не изменилось. И все изменилось. Они все так же будут спорить и драться. Но теперь между ними лежала эта ночь – грубая, пошлая, откровенная – как общий секрет и общее оружие. И в этом была своя, очень странная и очень прочная надежность.
Недели после той ночи текли неровно, прерываясь редкими, словно пробные выстрелы, звонками и интимными встречами на его территории. Между ними возникло странное перемирие, хрупкое и натянутое, как паутина после грозы. Каждый держался своей крепости.
Крепость Максима представляла собой просторный, несколько аскетичный частный дом на окраине Петербурга. За высокими окнами лил осенний дождь, превращая вечер в ранние сумерки. В гостиной, за массивным деревянным столом, сидела Эмилия. Его бывшая жена. Не просто экс-супруга, а живая, дышащая мина замедленного действия, заложенная под фундамент любой его новой привязанности. Они допивали чай, разговор давно свернул с дел их общего (хотя и не кровного) сына на что-то более абстрактное и тягучее. Максим помогал парню всегда – это была его принципиальная позиция, и Эмилия, зная эту слабость, порой мастерски на нее давила.
В дверь постучали. Не звонок, а именно стук – уверенный, ритмичный, как отбитый пароль. Максим нахмурился, отложив чашку. Не ждал никого. Он вышел в прихожую, и через матовое стекло входной двери увидел смутный, но неоспоримо женский силуэт. Высокий, прямой. Узнал его мгновенно, и уголок его рта дрогнул в непроизвольной ухмылке. Открыл.
На пороге, окутанная влажным вечерним воздухом, стояла Ангелина. Но не та, которую он привык видеть на испытаниях – собранную, строгую, в рабочей одежде. Перед ним была другая версия. Волосы, обычно отдающие легкой волной, были выпрямлены идеально гладко. Макияж – четкие «кошачьи» стрелки, удлиняющие разрез зеленых глаз, густые ресницы и помада почти в тон ее родного цвета губ. На ней был длинный черный кожаный плащ. Из-под полы виднелись прямые, свободные черные брюки и алые лаковые туфли на тонком, опасном каблуке. Взгляд скользнул – под плащом угадывался силуэт, и в голове промелькнула дерзкая, пошлая догадка. «Может под плащем...ничего?» Он усмехнулся уже откровеннее, распахивая дверь шире.
– Левин, я соскучилась, – бросила она, шагая внутрь и тут же замирая, как гончая на следу. Ее ноздри чуть вздрогнули. В теплом, знакомом запахе его дома – дерева, книг, мужского мыла – висел чужой, сладковато-пряный шлейф. Духи. Дорогие, навязчивые. «Эмилия». Ревность, мгновенная и ядовитая, ударила в солнечное сплетение, но ни одна мышца на ее лице не дрогнула. Только взгляд стал чуть острее.
– Ангелин, а чего не предупреди… – начал он, но она не дала договорить. Резко поднялась на цыпочки, обвила его шею и притянула к себе. Поцелуй был не нежным, а каким-то… демонстративно ласковым, затяжным. Он ответил немедленно, его рука легла на ее талию поверх толстой ткани плаща, ощущая знакомый изгиб.
И в этот момент из гостиной вышла Эмилия. Замерла в дверном проеме, опершись о косяк, и медленно, оценивающе окинула их взглядом.
–О-о-о… – протянула она, и в ее голосе звенел лед. – Неожиданный визит.
Ангелина отстранилась с такой внезапностью, будто только сейчас заметила присутствие третьего лица. Широко раскрытые глаза изобразили чистейшее изумление.
–Боже, Эмилия? Какая… неожиданная встреча. В доме бывшего мужа. В такой час.
– У нас общий сын, – отрезала Эмилия, подбородок вздернулся в знакомом жесте высокомерия и раздражения. Она всегда шипела и лезла в бутылку при виде Ангелины, потому что ревновала. Ревновала чертовски эффективно, хоть и давно потеряла на это право. – Решали некоторые вопросы.
– Мгм, – Ангелина кивнула, прищурившись. – Как в прошлый раз, на твой день рождения? Вопросы тоже до самого утра решались?
Максим стоял, ощущая, как знакомое напряжение сковывает плечи. Он мысленно уже рылся в арсенале отговорок, но понимал, что любая будет использована против него одной из них.
– Что поделаешь, – сладко вздохнула Эмилия, и на ее губах расцвела ядовитая, победоносная улыбка. – Ночи бывают такими… ностальгическими. Вспоминается былое.
Ангелина медленно перевела взгляд на Максима. В ее глазах не было гнева. Был холодный, хищный азарт.
–Надо же, Максим Николаевич, – произнесла она с почтительным придыханием. – Настоящий герой-любовник. Ночью – ностальгия с бывшей, днем – извинения с цветами у меня. И всех успеваешь. И рыбку съесть, и на… – она искусно сделала паузу, прикусив губу. – В общем, мастер тайм-менеджмента.
Внутренне она наслаждалась спектаклем. Она-то знала, что связывает Максима с Эмилией – привычка, груз ответственности, может, даже какая-то усталая привязанность, но не страсть. Ревновать всерьез было глупо. Но позволить этой женщине думать, что она все еще имеет власть? Ни за что.
– Изосимова, видимо, твое время вышло, – прошипела Эмилия, ее пальцы впились в собственные локти.
Ангелина не удостоила ее ответом. Она расстегнула плащ, одним плавным движением сбросила его и протянула Максиму, не глядя.
–Повесь.
Он автоматически принял тяжелую ткань. В голове мелькнуло: «Лучше бы мне на этой вешалке сейчас и повеситься». Теперь Ангелина предстала перед ними во всей простоте и сложности: свободные прямые черные брюки, обтягивающая черная майка, подчеркивающая пышную грудь, и длинный, до колена, матово-красный кардиган, мягко ниспадающий с плеч. Она вопросительно подняла бровь, глядя прямо на Максима.
–Или мне развернуться и уехать? Я не хочу мешать… ностальгии.
– Нет, – твердо сказал Максим, а затем повернулся к Эмилии. Его голос стал деловым, отрезающим. – Мы все обсудили. Если что-то срочное по поводу Артема – звони. Договорились?
Эмилия фыркнула, бросила на него взгляд, полный обиды и злости, и направилась к выходу. На ходу натягивая короткую кожаную куртку, она бросила через плечо:
–Каблук. – У двери она обернулась. – И ты не забудь позвонить, – сказала она уже мягче, нарочито нежно, и, подойдя, оставила легкий, влажный поцелуй у него на щеке. Отстранилась. – До встречи. – Ее взгляд скользнул по Ангелине, и в нем читалось плохо скрываемое торжество. – Пока.
Дверь захлопнулась, оставив в доме гулкую тишину, нарушаемую только стуком дождя по крыше. Максим медленно повернулся к Ангелине. Он ждал бури. Ждал ледяного презрения, колких упреков, той самой огненной ревности, которую она так мастерски выбивала из него самого. И, к своему удивлению, обнаружил, что ждет этого почти с желанием. Потому что за этим взрывом всегда следовало очищение. Жаркое, простое, стирающее все прошлые недоразумения в прах. Он смотрел на нее, готовясь принять удар.
Тишина после ухода Эмилии повисла не просто паузой – она стала отдельной, тяжелой субстанцией, наполненной стуком дождя в стекла и ядовитым шлейфом духов, который, казалось, въелся даже в стены. Ангелина стояла, не двигаясь, и рациональная часть ее сознания вела яростный, четкий внутренний диалог.
Успокойся. Ты не имеешь на это права. Между вами – секс. Страстный, яростный, порочный, но всего лишь секс. Он не твой. Он не обязан отчитываться. Эмилия – его прошлое, его ответственность, его бывшая семья. У тебя нет здесь места для ревности.
Но другая часть, темная, цепкая и абсолютно неразумная, рычала в ответ.
Секс? Да это не просто секс! Это война, перемирие и снова война. Это понимание на уровне клеток. И эта… эта «прошлое» до сих пор ведет себя как хозяйка. Чувствует право. А она не имеет никакого права!
Особенно Эмилия. Не какая-нибудь случайная знакомая, а именно Эмилия. Она была для Ангелины красной тряпкой для быка с самого начала. Женщина, которая умела вскрывать Максима с такой стороны – уязвимой, виноватой, по-глупому ответственной – которая бесила Ангелину до белого каления. Потому что этой стороны она почти никогда не видела. Их диалог строился на силе, на дерзости, на равном противостоянии. А с Эмилией он превращался в какого-то… заложника собственного благородства.
Максим наблюдал за ней. Видел, как замерзло ее лицо, как в зеленых глазах, обычно таких ясных и насмешливых, бушевала внутренняя буря. Он ждал взрыва. Но взрыв не приходил. Вместо этого она медленно, с преувеличенной отстраненностью, обвела взглядом прихожую.
– Интересная атмосфера, – произнесла она наконец. Голос был ровным, но в нем звенел лед. – Наполовину – мужское убежище. Наполовину – салон красоты. Чувствуется раздвоение.
– Ангелин, – начал он, устало потирая переносицу. – Она была здесь по делу.
–Всегда по делу, – отвечала она, не глядя на него, разглядывая абстрактную картину на стене. – Дело, которое пахнет «Коко Мадемуазель» и длится до позднего вечера. Очень продуктивно.
Она понимала, что звучит как ревнивая дура. И от этого злилась на себя еще сильнее. Но остановиться не могла.
–Знаешь, что самое смешное? – она наконец повернула к нему голову, и в ее улыбке не было ни капли веселья. – Мне, в общем-то, плевать, с кем ты спишь. Мы же не в отношениях, верно? Просто два взрослых человека, которые… хорошо проводят время. Но когда это… время проводят на территории, которую метит другая самка… это уже вопрос принципа. Гигиены, если хочешь.
Он вздохнул, прошел мимо нее в гостиную, взял две пустые чашки и отнес их на кухню. Действия были медленными, нарочито спокойными.
–Она не «метит территорию». У нас общий ребенок.
–Не родной тебе ребенок! – сорвалось у Ангелины, и она тут же пожалела. Это было ниже пояса. Но черт возьми, это была правда, которой Эмилия так ловко манипулировала.
Он замер на пороге кухни,и его спина напряглась.
– Для меня он родной, – прозвучало тихо, но так, что по коже побежали мурашки. – И это не обсуждается.
Она сжала кулаки, чувствуя, как проигрывает эту стычку. Неправоту свою ощущала физически. Но сдаваться не собиралась.
– Прекрасно. Значит, вы – одна большая дружная семья. Зачем тогда я? Для разнообразия? Чтобы было с кем поругаться и потрахаться между… семейными ужинами?
Максим резко развернулся. Его лицо было серьезным, глаза – уставшими и жесткими.
– Хватит. Просто хватит. Ты приехала не для этого. Ты приехала, потому что хотела меня видеть. Или чтобы устроить сцену. Первое – приветствую. Второе – выдворю за порог, несмотря на эти твои смертоносные каблуки.
Они смотрели друг на друга через пространство гостиной – два опытных бойца, знающих все слабые места противника. Ревность Ангелины была иррациональной, собственнической и абсолютно несправедливой. И они оба это знали. Но знали и другое – что эта ревность рождена не из права собственности, а из чего-то более сложного. Из их странной, необъявленной войны, где Эмилия была запрещенным приемом, ударом ниже пояса со стороны прошлого.
– Она тебя использует, – сказала Ангелина уже тише, без прежней едкости. Просто констатируя факт, который, как ей казалось, был очевиден всем, кроме него самого. – Играет на твоем чувстве вины. И ты позволяешь.
– Я не позволяю, – сквозь зубы ответил Максим. – Я принимаю решения, исходя из того, что считаю нужным. И мое решение – быть в жизни того парня, которого я растил. Даже если его мать – стерва. А теперь давай решим. – Он сделал шаг к ней. – Ты уходишь, чтобы продолжить злиться на меня на безопасном расстоянии? Или остаешься, и мы попробуем… выветрить этот проклятый запах из моего дома чем-нибудь более приятным?
Он не извинялся. Не оправдывался. Он предлагал выбор. Как равный – равному. И в этом, как ни парадоксально, была та самая честность, которой ей так не хватало в его отношениях с Эмилией.
Ангелина выдохнула. Ярость медленно отступала, оставляя после себя лишь усталое раздражение и ту самую, глупую, неправильную собственническую теплоту, которую она отрицала.
–Выветрить, – пробормотала она, снимая наконец свои «смертоносные» туфли и бросая их в угол. – Только если ты будешь очень стараться. И если обещаешь, что в следующий раз «семейные дела» будут решаться в кафе. А не в твоей гостиной в десять вечера.
На его лице, наконец, дрогнули уголки губ.
– Обещаю. В кафе. При свидетелях. И без духов. – Он подошел ближе, осторожно, как к дикому зверю. – А теперь… как насчет того, чтобы перестать говорить о ней? – Его рука легла на ее талию, пальцы впились в мягкую шерсть кардигана.
– Да, – просто сказала Ангелина, позволяя ему притянуть себя. – Давай перестанем.
И в этот раз их поцелуй был другим. Не битвой за власть, не демонстрацией, а медленным, глубоким исследованием, попыткой стереть, перекрыть, заменить. Он был ответом на ее немую, не имеющую права на существование ревность. И она была ответом на его молчаливое, усталое принятие сложной реальности. Они не были парой. Но в этой прихожей, в стук дождя, они были противовесом всему миру, который пытался вклиниться между ними – прошлому, долгу, призракам в дорогих духах. И пока их губы искали друг друга, этого было достаточно. Более чем.
После бури наступила тишина, настолько глубокая, что в ней слышался только мерный стук дождя по крыше да тихое потрескивание остывающих в камине поленьев.
Ангелина стояла около кухонного стола, укутанная в его просторную темную рубашку. Рукава были закатаны, обнажая запястья, волосы, еще влажные, откинута назад. Без макияжа, без брони идеального образа, она выглядела удивительно молодо и уязвимо. В руках у нее был большой керамический чайник, от которого шел пар, пахнущий мятой и медом.
Максим стоял напротив, опершись о столешницу, и наблюдал за ней. За тем, как свет подвесной лампы ложится на ее щеку, на синеватый след от его же губ на шее – нежный и жестокий одновременно. Они молча пили чай, и это молчание было не неловким, а насыщенным, как густой бульон после долгой варки. В нем плавали все невысказанные слова, все уколы, все стоны.
И вот она подняла на него глаза. Зеленые, ясные, без привычной насмешки или вызова.
–Я ушла от Миши, – сказала она просто, как констатируют погоду. – Окончательно. Сегодня, перед тем как приехать сюда, отвезла ему ключи и забрала свои вещи.
Максим не шелохнулся, только пальцы чуть сильнее сжали чашку.
–Поздравляю с обретением свободы, – отозвался он нейтрально.
–Это не про свободу, – она покачала головой, глядя на кружащийся в чашке пар. – Это про честность. Я не могу. Физически не могу засыпать и просыпаться рядом с человеком, которого не люблю. Это… предательство. По отношению к нему. И по отношению к себе.
Он молчал, давая ей говорить.
–Он хороший человек. Но он любит какую-то другую меня. Удобную, мягкую, ту, которой нет. А я… я не хочу и не буду больше притворяться.
– А кого ты любишь, Ангелина? – спросил он тихо, и в его голосе не было издевки. Был только вопрос.
Она подняла на него взгляд, и в ее глазах была та самая, страшная и прекрасная ясность, которую он видел только в самые откровенные, неистовые моменты между ними.
–Себя, – ответила она без тени сомнения. – Себя люблю я. Научилась. Долго и больно. И теперь точно знаю – никогда больше не впущу в свою жизнь того, кто не принимает меня вот такой. Со всеми моими демонами, моей злостью, моей ненасытностью и моим… неумением быть милой.
Он отставил чашку, сложил руки на груди.
–Я тебя принимаю, – сказал он так же просто и ясно. – Такой, какая ты есть. Всегда принимал. Даже когда это сводило меня с ума.
– Знаю, – она усмехнулась, но в улыбке была грусть. – В этом-то и проблема. Ты принимаешь. Видишь насквозь. И мы… мы сжигаем друг друга дотла. Это не основа для жизни, Максим. Это основа для красивого, долгого и мучительного самоубийства.
– Мы не пробовали, – возразил он, и в его глазах вспыхнул тот самый, знакомый ей упрямый огонь. Не страсть, а решимость. – Все, что было между нами – это война. Красивая, страстная, порочная. Но война. А что, если заключить перемирие? Не на час, не на ночь. Настоящее.
Она смотрела на него, и в ее взгляде читалась внутренняя борьба. Страх – не перед ним, а перед той бездной, которая могла открыться, если они шагнут за привычные рамки вражды и страсти.
–Перемирие? Между нами? – она рассмеялась коротко, беззвучно. – Ты же знаешь, мы не умеем. Мы умеем драться, провоцировать, ревновать, трахаться до потери пульса… Но просто… быть? Не тыча друг в друга копьями?
– Может, пора научиться, – он сделал шаг вокруг стойки, сокращая расстояние между ними до минимума. Он не тянулся к ней, просто стоял близко, и его тепло, его запах – теперь уже только его – обволакивали ее.
– Я устал от войны, Ангелин. Я устал от того, что ты уходишь к кому-то другому. От того, что ты приходишь ко мне, когда тебе нужно взорваться. Я хочу… чтобы ты приходила, когда тебе нужно просто прийти. И оставалась.
Она закрыла глаза, как будто его слова были слишком ярким светом.
–Это опасно, – прошептала она. – Для нас обоих. Мы… мы не созданы для тишины.
–Кто сказал, что будет тихо? – он коснулся ее щеки, проводя костяшками пальцев по коже. – Тишины не будет. Будем ссориться, конечно. Ты будешь выводить меня из себя, а я – тебя. Но это будет… наша территория. Без чужих духов, без чужих имен. Только наши демоны. И наши призраки. Вместе.
Она открыла глаза, и в них стояла влага. Не от горя. От той самой, невыносимой правды, которая была одновременно и приговором, и спасением.
–Я тебя убью, – выдохнула она, и это звучало как клятва.
–Попробуй, – он улыбнулся, и в этой улыбке была вся его дерзость, вся его сила и вся та странная, необъявленная нежность, которую он хранил только для нее. – Но сначала давай попробуем просто… завтракать вместе. Без скандалов. Для начала.
Она медленно кивнула, не в силах вымолвить слово. Это был не ответ «да». Это было согласие на эксперимент. На шаг в абсолютную неизвестность, которая пугала ее куда больше, чем любое магическое испытание. Но отступать было некуда. Потому что за спиной оставалась только пустота жизни без него. А впереди… впереди была эта безумная, невозможная, единственно верная для них авантюра под названием «попробовать».
И они попробовали. Официально жить вместе было рано, да и не в их стиле – ставить громкие ярлыки на то, что и так работало. Но теперь ее черный внедорожник все чаще задерживался у его дома не на час, а на ночь. И не всегда за этим стояла грубая, животная необходимость свести счеты с миром в объятиях друг друга.
Она приезжала, чтобы просто быть. Сидели на кухне до ночи, потягивая вино и обсуждая астральную топографию предстоящего испытания. Или валялись на широком диване в гостиной, укрытые одним пледом, смотря какую-нибудь старую черно-белую картину, которую он обожал, а она терпеть не могла – и язвительно комментировала каждый кадр. Она привезла свою коллекцию редких трав и кристаллов, и они вместе проводили тихие, сосредоточенные ритуалы очищения пространства – его пространства, которое постепенно переставало быть только его.
Он повел ее к Финскому заливу в промозглый, ветреный день. Шли молча вдоль кромки воды, а потом она, скинув сапоги, зашла по щиколотку в ледяную воду, закричала от шока и смеха, а он стоял на берегу и смотрел, как ветер треплет ее темные волосы, и думал, что мир, пожалуй, не такое уж враждебное место.
Ее вещи начали появляться с пугающей регулярностью. Сначала – зубная щетка и тюбик ее дорогой ночной сыворотки в его ванной. Потом – пара футболок, забытых на спинке стула. Затем – целый ящик для нижнего белья в его комоде, занятый черным кружевом и шелком. Он делал вид, что не замечает этой тихой оккупации, но в душе где-то теплело от этого молчаливого признания его территории – их территорией.
Однажды вечером он вел прямой эфир в своей группе ВКонтакте, отвечая на вопросы фанатов и последователей. Говорил ровно, отстраненно. Ангелина, приняв душ, прошлась по гостиной в своем новом, черном шелковом халате, едва прикрывавшем колени. Она не попала в кадр, оказавшись прямо за телефоном на штативе. И, задержавшись в проеме, медленно, с преувеличенной театральностью, развязала пояс. Халат распахнулся, открывая новый комплект нижнего белья – черные кружева, откровенные, как грех, и безупречно сидящие на ее пышных формах.
Максим, глядя прямо на нее, на секунду забыл, о чем говорит. В эфире повисла пауза, а потом он сбивчиво попытался вернуться к теме, но его взгляд все время соскальзывал на нее. Она бесшумно рассмеялась, сверкнув глазами, запахнула халат и удалилась, сделав вид, что просто проходила мимо и ничем не мешала. Позже, уже после эфира, она нашла в сети запись и с наслаждением пересматривала момент его замешательства, пока он, ворча, пытался отобрать у нее телефон.
Они, конечно, спорили. Не так яростно, как раньше, но с той же страстью. Из-за мелочей – он разбрасывал носки, она оставляла магические кристаллы на обеденном столе. Из-за серьезного – расходились во мнениях о версиях на испытании, и тогда дискуссия могла длиться часами, переходя на повышенные тона, но уже без желания ранить – с желанием докопаться до истины.
Они даже смотрели вместе выпуски «Битвы сильнейших», где сами же и участвовали. Сидели плечом к плечу на диване, комментируя свои же действия.
–Смотри, смотри, как я тебя тут разаложил! – хвастался он, тыча пальцем в экран.
–Да ладно тебе, это я тебя на то место навела, специально!
–Удивительно, – как-то раз сказал Максим, глядя на их экранные образы – холодных, язвительных, готовых разорвать друг друга соперников. – Как мы хорошо играем ненависть друг к другу. Прямо Оскар давать надо.
–Хорошо? – фыркнула Ангелина, перематывая момент, где он на экране отпускал в ее адрес особенно колкое замечание. – Да-да, то-то нас и сводят все время. Потому что зрители чуют фальшь за версту. Настоящую ненависть не сыграть. Только… другую правду.
Однажды, после одного из таких совместных просмотров, когда в комнате остался лишь свет от торшера, Максим обнял ее за плечи и спросил тихо, почти нерешительно:
–Ангел, а может, расскажем? О наших… отношениях. Публично. Чтобы не строили догадки, не шептались за спиной.
Она замерла, потом медленно выскользнула из-под его руки, повернулась к нему лицом. Выражение было спокойным, но непреклонным.
–Нет. Во-первых, у нас контракт с продюсерами, А во-вторых… – она посмотрела ему прямо в глаза, и в ее взгляде была вся ее независимость, вся ее осторожность, весь ее страх перед тем, чтобы отдать что-то важное на растерзание чужим взглядам. – Я не хочу, Макс. Не хочу, чтобы это стало публичным достоянием. Чтобы это разбирали, комментировали, лезли в это своими грязными пальцами. Это… наше. Только наше. Пусть так и остается.
Он смотрел на нее, на это упрямое, любимое лицо, и понимал. Их крепость, которую они с таким трудом начали строить, была слишком хрупкой, чтобы выставлять ее на всеобщее обозрение. Ей нужны были стены, секретность, ощущение, что за пределами этого дома, этой их странной совместной реальности, никто не имеет к ним доступа.
– Ладно, – просто сказал он, снова притягивая ее к себе, на этот раз чтобы просто прижать к груди и чувствовать, как бьется ее сердце. – Пусть будет по-твоему. Наш секрет.
И она прильнула к нему, пряча лицо у его шеи. Это был их компромисс. Их правила. Они не были парой для мира. Они были тайной войной, переросшей в тайный союз. И пока эта тайна хранилась за стенами его – их – дома, пока они могли спорить, смеяться, молчать вместе и изредка, как в том эфире, устраивать друг другу маленькие, никому не видимые провокации – все было на своих местах. Хрупко, непросто, но невероятно, оглушительно живо.
