Корона

      - Антон, вас зовёт Его Высочество!       В умиротворяющей тишине небольшой каморки, интерьер которой сводился лишь к узкой кровати, небольшой тумбе и коробкам с художественными принадлежностями, эти слова звучат непозволительно громко.       Надев обратно сползшие во время чтения очки, юноша досадливо прищёлкивает языком. Опять задремал во время чтения – впустую истраченная половина свечи растекается в блюдце бесформенной восковой лужицей. Устало помассировав переносицу, он переводит ещё не прояснившийся взгляд на девочку у двери в его комнату.       Та держит в одной руке почти полностью истлевший огарок на жестяном блюдце, второй прижимая к себе стопку недавно высушенных рубах. Огоньки пламени ярко подсвечивают зарумянившиеся от неловкости припухлые щёки и густые каштановые кудри, забранные в хвост простой деревянной заколкой. Точно, одна из новоприбывших рабынь захваченного полгода назад соседнего государства. И как император вообще согласился принять в дар от поверженной державы дочерей местных знатных особ? Им всем ведь явно не больше пятнадцати, в дрожь бросает от двойного дна этого «скромного» подарка. Эту Антон часто видит в Западном крыле замка. Как же её зовут…       - Лиди, что ему нужно?       Девчушка чуть вздрагивает, стыдливо пялясь на носки туфелек. Она явно не хотела потревожить придворного художника во время сна, но ведь приказал сам наследный принц – нельзя не повиноваться. Наверняка, она страшно испугалась, когда особа императорских кровей обратилась к ней. Да уж, в этом месте с лошадьми и то лучше обращаются, чем с ни в чём не повинными детьми. Опять же, по настоянию правителя.       Антон понимает, что мог напугать Лиди чуть хриплым со сна голосом или излишне резкой интонацией, а потому пытается посмотреть на девочку ободряюще, маскируя глухое раздражение за мягкой улыбкой. Это работает – служанка отвечает чуть бодрее, окрылённая заботой от не последнего в замке человека.       - Он не объяснил, сэр, просто попросил найти вас и предупредить, что уже ожидает в тронном зале. Наказал, чтобы вы отложили любые дела, если таковые имеются.       Антон крепче сжимает челюсти и учтиво благодарит девочку, а та, отвесив неглубокий поклон, перехватывает ношу покрепче, удаляясь в неизвестном направлении. Она молодец – всего несколько месяцев здесь живёт, а уже освоилась с этикетом и языком. Наверное, потому что и то, и другое малышка изучала на родине ранее. Соседи давно начали перенимать культуру их империи. Вот только неясно - из уважения или опасения.       С силой отерев лицо ладонью, Антон поднимается с постели, сменяет чуть грязную и помявшуюся рабочую рубаху на более свежую и быстрым шагом покидает комнату. В голову одна за другой закрадываются теории, зачем бы наследнику вызывать его в столь позднее время? Ещё и в довольно неподходящее место.       От одной мысли об этом парне сводит скулы в расстройстве. Роман - единственный признанный сын нынешнего императора. О количестве возможных внебрачных детей правителя даже думать не хочется. Подобный статус уже даёт юноше немало поводов для взращивания бесконечно огромного самомнения, но ухудшает ситуацию историческое наследие рода Пятифановых, облачающих его статус и законность будущей власти в непробиваемую броню.       Ходят легенды, что их предок, основатель государства, был выбран для управления народом из числа отшельников, отдавших свои тела и души в услужение Богам Стихий, сотворившим мир. Тогда все четыре Бога обрели эфирное воплощение и снизошли до пещеры, в которой нёс бремя своего существования один из отшельников, самый мудрый и усердный. За годы безгрешной жизни и стремление к познанию сути божественного замысла, заключённого в обретении вечного баланса на оберегаемых ими землях, Боги благословили его путь миротворца, призванного объединить живущих на континенте людей. Так началась их история, с малых лет вбиваемая в головы всем ребятишкам империи.       Века шли. Государства объединялись добровольно или сломленные ужасами и потерями воин. И за всё расширяющимися границами империи стоял род Пятифановых.       Их власть благословенна, божественна. Непреложна и неоспорима. Ни одна династия не насчитывала такого количества поочерёдно сменяющих друг друга правителей. И следующим императором по праву крови станет Роман.       Вот только годы исказили суть возложенных на их плечи обязанностей. Вместо того, чтобы объединять земли, последние столетия Пятифановы присваивали их. Блестящие стратеги, хладнокровные и расчётливые, они готовы были пойти на любые жертвы, чтобы исполнить «божественный замысел». Под четырьмя разноцветными знамёнами полегло столько людей, что стыдно вписывать в фолианты истории. Но им всегда и всего было мало. Их род стал воплощением жадности.       Антон грустно усмехается, лавируя по тёмным коридорам. Если Боги и правда есть, их ошибкой было выбрать первым правителем того, кто почти всю жизнь был оторван от обычных людей.       Наконец, стражники распахивают перед ним массивные дубовые двери. Антон благодарит их лёгким кивком головы и переступает порог тронного зала.       Толстые каменные стены источают ледяной холод, приумножая каждый случайный звук в сотни и десятки раз. Давят, обличают. Высокие потолки утопают в сумраке - лишь безжизненно поблёскивают золотые люстры в свете луны. Она блекло серебрит мощёные гранитом полы и лишь слегка рисует контуры четырёх массивных гобеленов в дальнем конце помещения. Красный, чёрный, синий и белый, они нависают над входящими всезнающими призраками прошлого, шепчут на ухо владыки приговоры, видят в сердцах просящих истинные умыслы. Сейчас же, скрытые тьмой, словно бы ненадолго забывшие о своём долге, они превращаются во внушающие ужас, причудливые украшения, с разметавшейся в разные стороны от долгой службы, бахромой.       Небольшой постамент украшает резной деревянный трон, отделанный драгоценными камнями и обвитый переплетающимися узорами в знак принятия во владение и управление императора множества народов.       Опустив глаза вниз, Антон следует до трона вслепую и, лишь преклонив колено невдалеке от постамента, поднимает взгляд на наследника, приложив ладонь к сердцу.       Увиденное заставляет приоткрыть рот в удивлении.       Роман восседает на троне отца, вальяжно опершись лопатками о высокую спинку позади. Кисти рук вяло свешиваются с подлокотников. Голова чуть отклонена в сторону, оголяя участок смуглой кожи под высоким воротом застёгнутой на все пуговицы белоснежной рубашки. Закинув одну ногу на другую, юноша слегка покачивает ей, словно бы устал от ожидания гостя.       На самом носке охотничьего сапога, облегающего рельеф стройной голени прямо до колена, безжизненным грузом висит императорская корона. Она чуть подпрыгивает в такт движениям ноги принца, превращая переменчивые всполохи расположившейся невдалеке масляной лампы в разноцветное, ослепляющее роскошью, поблескивание сотен камней.       - Явился, наконец.       Кому-то из прислуги эта фраза могла бы показаться попыткой устрашить, обвинить в непослушании, но Антон слишком явно услышал в ней нотки сытого удовольствия. Принц радуется началу веселья и наслаждается искрой растерянности, промелькнувшей в чужих глазах.       - Да, Ваше Императорское Высочество. Вы пожелали меня видеть?       Ухмылка трогает губы Романа, и он неторопливо оглядывает фигуру художника у своих ног, будто припоминает, отдавал ли подобное указание. Актёр из него неплохой – годы тренировки на придворных учителях и служанках сделали из парня умелого манипулятора, которому хотелось верить. Отвлекаясь, он обводит глазами контур витражного узкого окна, а после медленно, но уверенно проговаривает:       - Верно. Я крайне обеспокоен твоим присутствием в замке. Не подумай, твои портреты всё ещё чудесны. Одни из лучших, что я видел, - поворот головы, и зрачки Романа вцепляются в лицо художника. – Но мне не нравится твой настрой. Даже сейчас на меня волком смотришь. А вот это ещё и на определённые мысли наводит.       Из нагрудного кармана появляются несколько сложенных вчетверо листов. Стоит принцу развернуть первый, как затылок Антона холодеет в ужасе.       Это ведь его пропавшие наброски. На том, что наследник небрежно сминает в руке, нарисован Бог Огня в виде человека. Длинный плащ, моложавое лицо и бойкий оскал. Воплощение энергии, разрушения и перерождения.       Вот только это незаконно, абсолютно. Религиозные каноны строжайше соблюдаются всеми художниками и ремесленниками. Им не дозволяется изображать духов-хранителей земель иначе как сочетанием определённых узорных символов, сгустками эфира соответствующих цветов или величественными, легендарными зверями, служащими их воплощением. Отождествление их с простой, смертной формой карается отрубанием рук, а в особо ужасающих верховных служителей случаях – смертной казнью одного из видов в зависимости от нарисованного.       Утопление, сожжение, захоронение заживо, иссушение на кресте.       - Богохульник ты, Анти. Самый настоящий, - он снова бросает взгляд на эскиз. - Но вышло неплохо. Искусно, как всегда.       Пренебрежительные нотки заставляют даже сквозь лавину страха поджать губы в отвращении.       Анти.       Давняя традиция. Иметь длинные имя и фамилию - привилегия знатных. Отличительные, редкие, родовой и личный гербы, по пятам следующие за своими хозяевами.       Вот только отец Романа - тот ещё шутник. Нарёк наследника слишком коротким именем в надежде передать трон кому-то помладше из ненависти к насильно навязанной ещё в юношестве иноземной избраннице. Чётко обозначил собственное отношение к первому сыну - неугодный, нежеланный, чья смугловатая кожа делала его близким с работниками полей, а не пещерными отшельниками, не видевшими солнца десятилетиями. Тёмное пятно в их светлом роду, хранящее отпечаток чужих, рабских генов. Дабы не уронить собственного статуса в глазах слуг, принц обращался со всеми не иначе как в сокращённой форме, в случаях особого недовольства используя лишь первую букву имени. Ведь народ - лишь блеклая, однотипная масса рядом с сверкающими, избранными богопомазанником.       Антон же любит своё имя. В нём пять букв, в фамилии - шесть. Образец среднего класса, показатель баланса. За долгую, верную выслугу лет при правителе, тот мог пожаловать ему новое имя, добавив к существующему один или два суффикса. Служа при дворе с неполных восемнадцати, Петров рассчитывал получить новое имя примерно в тридцать, а после - обрести свободу и заниматься любимым делом без ограничений, путешествуя по континенту в поисках легендарных сюжетов других народов для масштабных полотен. Оставалось потерпеть всего пять лет.       Теперь голубые наивные мечты вдребезги рассыпались, изломанные чужой властной рукой. Нынешний Роман слишком упрям, чтобы простить придворному художнику столь тяжкий грех. Но нужно попытаться.       - Это не…       - Разрешения говорить я не давал.       Парень поражено застывает с полувздохом на губах, а серые глаза судорожно пробегают по тёмному силуэту.       Роман осматривает работу парня, дотошно исследуя каждый штрих. На лице не дрогнул ни единый мускул. Сегодня он особенно скуп на эмоции, и, возможно, холодной, скрытой ярости стоило бы опасаться в случае наследника даже больше бурлящего, громогласного гнева.       Удерживая бумагу одними кончиками пальцев, он продолжает говорить, и с каждым словом Антон белеет все сильнее, а уголки губ Романа всё отчётливее вырисовываются в лёгкую торжествующую улыбку.       - Первое - ты более других обходителен со слугами, несмотря на статус человека, приближенного к правящему роду. Второе - не носишь стихийных амулетов и оберегов, будто не веришь в их пользу. Третье - ни разу добровольно не посетил придворный храм. Бываешь там лишь по особо важным праздникам, в прочих случаях ссылаясь на незаконченную работу. Четвёртое - я видел за жизнь слишком много твоих эскизов, чтобы поверить, будто подобное могла изобразить какая-то кухарка. Почерк мастера говорит сам за себя. И пятое… - он берёт короткую паузу, подмечая, как заходятся дрожью пальцы чужой ладони, всё так же прижатой к груди уже будто не из уважения, а в попытке защитить сердце от меча или стрелы. - Эти наброски я лично обнаружил в твоей комнате. Если ты не их автор, значит - распространитель, а это в любом случае приравнивается к государственной измене.       Антон нервно сглатывает, уставившись в основание постамента, а десяток вопросов обрушиваются на сознание тяжёлой гранитной плитой. Роман говорит правду, лишь сухие факты, которые подтвердить может каждый второй человек в замке. А что касается его комнаты… Роман любил тревожить покой художника по пустякам с первых дней знакомства. Ему нельзя что-либо запретить. Для принца должны быть открыты все двери.       Сейчас любые жалкие попытки оправдаться не возымеют эффекта, поэтому Антон решает промолчать, покорно принимая свою участь.       Да, он ненавидит императора. Да, он не верит в божественное начало власти правящего рода. Да, он считает, что народ достоин большего, лучшего - хотя бы жизни без страха и голода из-за вечных войн.       Принц роняет сверху скупой вздох и опирается на кулак, прищурив сверкающие в темноте зелёные глаза.       - Так и думал, Анти. Ты упрямец, попирающий веру, а значит, и корону, ниспосланную нашему роду Богами. Пойми, ты слишком приближен к слугам, чтобы мы не опасались мятежа в замке. Однако лишнее кровопролитие никому не нужно. Не хочется собственными руками лишать тебя жизни за подобную неосторожность. Хотя бы пока ты не напишешь портрет к моей коронации, раз уж пообещал.       Петров вздрагивает всем телом, чувствуя, как затекли вмиг обессилевшие от облегчения ноги. Он позволяет себе робко поднять голову.       Лицо Романа украшает тёплая, дружелюбная улыбка, обещающая такие нужные теперь защиту и покровительство. Надежда на осуществление мечты о свободном существовании окрыляет. Как же художнику хочется засыпать без тревоги сделать хоть один неверный штрих на очередной картине по заказу Его Величества. Антон медленно выдыхает полной грудью, сжимая ткань рубахи в кулак.       - Благодарю, Ваше Высочество. Подобного больше не повторится. Я буду служить вам со всей искренностью и усердием. Да б…       Его монолог прерывается, когда Роман прыскает со смеху, обдавая тело Антона волной чистого, искрящегося озорством веселья.       - Давай без лишних формальностей, Анти. Если бы мы делали всё по правилам, ты бы уже сидел в одиночной камере.       Антон криво ухмыляется в ответ, а в голове кусочек за кусочком собирается странная, будоражащая теория.       "Да будет славен род Пятифановых ныне и вовеки" - стандартная для подобных случаев фраза, вбирающая в себя покорность и уважение к правящей династии. Так почему же Роман его прервал? Неужели выказывает пренебрежение к отцу, являющемся ныне её представителем? Неслыханно.       Корона неприглядно поблёскивает в свете лампы.       Только сейчас Антон начинает понимать, почему принц предстал перед ним в подобном виде. Простой охотничий наряд. Развязная поза. Выкраденный у отца под покровом ночи символ власти, который юноша не удосужился использовать по назначению.       Роман сейчас не похож сам на себя, являя воплощение не достойного наследника, а вольного от предрассудков бунтовщика. Такого же, как склонившийся перед ним в притворном обожании художник с осевшей в душе глухой злобой.       Вот только робкая надежда вмиг истлевает в пыль. Взгляд зелёных глаз с непогасшей задорной искоркой вперивается прямо в душу Антона.       - Мне не хочется повторения подобных казусов. Эти наброски, так и быть, я уничтожу. Взамен ты должен согласиться на три небольших урока, что скажешь?       Тревожное предчувствие с привкусом крови оседает в глотке, но выбора у художника нет. Ему нужно это место при дворе. Нужно покровительство Романа. Нужна собственная жизнь.       Парень с готовностью кивает, замечая, как принц, заранее предугадав его ответ, достаёт что-то из кармана брюк. Спустя секунду перед Антоном приземляется белый шёлковый платок с узорным вензелем.       - Урок первый - каждый житель этого государства обязан чтить императорскую династию. Докажи своё уважение делом. Корона слегка запачкалась, и водрузить её на голову в подобном виде - позор для твоего господина. Очисти.       Игнорируя отяжелевшие, промёрзшие от этого развязного тона, внутренности, Петров еле выпрямляет ноги, чтобы преодолеть несколько невысоких ступеней и опуститься в прежнюю позу в непосредственной близости от трона.       - Оба колена.       Искрящееся раздражение клокочет в груди, а пальцы, сжимающие платок, начинают мелко подрагивать от невысказанных чувств. С каждой минутой страха и тревоги становится всё меньше. Им на смену приходит что-то более глубокое, вязкое… Разочарование.       Антон бы никогда не подумал, что тот яркий мальчишка с задорной улыбкой, так нагло вторгавшийся в его жизнь с первого дня службы в замке, будет теперь, спустя семь лет, обращаться со своим верным подданным столь пренебрежительно. Конечно, император внушал Антону лишь отвращение, но вот его сын был совершенно другой породы.       Охочий до общения, бурлящий силой, неутомимый хулиган и упрямец, он был полной противоположностью своего вычурно-равнодушного родителя. Честный в словах и эмоциях, жадный до знаний, он всей душой тянулся к Петрову в поисках правды. Врождённая чуткость легко позволяла Роману улавливать, когда ему лгут, и он честно признавался Антону, как же устал жить в коконе из интриг и недомолвок. С неподдельным интересом юный принц слушал рассказы подмастерья о жизни за пределами замка, буквально засыпал его вопросами и так неумело пытался скрыть удивление и тревогу от чужих слов, что художник даже сомневался, стоило ли сеять в душу будущего правителя смуту. Но останавливаться не хотелось. Петров чувствовал, что Роман достоин знать обо всём, что творится в землях, которые вскоре перейдут под его управление.       Поначалу Антон затрагивал лишь общие вопросы экономики, политики и людского быта, заполняя пробелы в кругозоре юного господина, но после откровенность вышла на совершенно новый уровень. Не называя имён, юноша делился с наследником историями из жизни своих друзей и знакомых, а после - слуг императорской обители. Иногда осторожно рассказывал и неприглядную подноготную своего отрочества, маскируя застоялую горечь отрешённостью и принятием. Кажется, это больше нужно было художнику, чем принцу, ведь тот, судя по всему, обращал к себе всё сказанное правдивой, искренней стороной. Каждое слово ударяло по Роману, все промахи родителя юноша воспринимал, как собственные. Он никогда не жалел художника и, тем более, остальных героев его историй, но взгляд обличающе стеклянел, а челюсти крепко смыкались, будто он всеми силами пытался сдержать что-то большое и важное внутри себя.       Именно рядом с Антоном наследник раскрывался. Он не отказывал себе в непринуждённой, простой радости, заботился, как умел, таскал с императорского стола лучшие сладости в надежде приободрить измотанного бессонными ночами художника. Роман – единственный, кто поддержал Петрова после кончины наставника, которого подмастерье только-только начал считать частью семьи. Принц не позволял новому другу почувствовать одиночества в кольце холодных стен замка. Делился счастливыми воспоминаниями детства, вовлекал в безобидные забавы, понимая, как трепетно Антон относится к своей ещё не укрепившейся здесь репутации. Роман был рядом, всегда. Сам искал встречи и принимал в расчёт нравоучения старшего, хотя даже на замечания отца незаметно закатывал глаза.       Где же всё это сейчас? Наследник ведь сам готов был назвать художника и другом, и братом, а теперь…       Второе колено покорно опускается. Петров застывает в молельной позе перед троном правителя, снизу вверх рассматривая фигуру принца, властно нависающую над ним. Не хочется ни говорить самому, ни слушать его слов. Лишь сбежать подальше от унижений, которых он ещё пару лет назад даже в самых страшных снах не мог себе вообразить. Сейчас перед ним истинный наследник рода Пятифановых, непоколебимый, жадный до обожания. Но отчего-то в его взгляде нет насмешки, брезгливости. Вблизи он уже не кажется Антону бесстрастным – Роман явно напряжён, всё его тело замерло в ожидании, а зелёные глаза неотрывно гипнотизируют не платок в руках художника, а его лицо. Этот цепкий взгляд проникает под кожу, да так глубоко, что хочется отмыться.       Пальцы легко касаются холодного металла короны, будто бы проверяют, реальна ли она. Реально ли всё происходящее. Одним плавным движением Антон берёт её в руки, стараясь дотрагиваться как можно меньше. Не из трепета перед местной святыней. Из отвращения. Кажется, что этот монарший атрибут впитал в себя все грязные помыслы предыдущих хозяев. Крупные рубины зловеще поблёскивают в полумраке, игра света оживляет их. Внутри драгоценных камней неохотно, вязко плещется кровь сотен тысяч подданных, отдавших жизни не за свои семьи, дом и родину. За эту корону. За её носителей. Души неупокоенных воинов в руках художника. Они зловеще шепчут, стенают, кричат в страхе. Антон держит не символ власти. Символ боли народа.       Грудь сдавливает спазмами чужого отчаяния, пробирающего тело от самых кончиков пальцев и до последнего, самого потаённого уголка сознания. В мыслях вдруг всплывает молитва за упокой бравых бойцов, верных стражей империи, что так редко слышится теперь на торжественных праздниках. Каждое её слово бесконтрольной пульсацией охватывает голову, а глаза застилает мутной пеленой трогательных слёз. В унисон с прикосновением ткани к кроваво-красным камням с губ сами собой срываются заветные слова. Шёпот наполняет тронный зал, каждый звук впитывается в тяжёлые, пропитанные смертью, гобелены знамён.       - Примите бессмертные души в свою обитель. Простите грехи земные и воздайте славу небесную. Воспойте смелость защитников, подарите покой семьям и родине их. Охраните от горя и благословите рабов земель своих…       - Довольно.       Петров словно бы погрузился в транс, в немой диалог с безвестными, безымянными воинами. Чужой голос доносится издалека, глухо и тихо. Антон не сразу понимает суть сказанного, но улавливает надлом. В воздухе, в этой незримой стене, отделяющей трон и правителя от художника, появилась брешь. Её породила боль, острая и искренняя. Боль, которую не удаётся скрыть.       Упрямо поджав губы, он поднимает голову, чтобы взглянуть на Романа. Посмотреть сквозь него. Последние крупицы страха исчезают - юноша словно бы чувствует за спиной целый легион призраков, что вот уже сотни лет держат на своих плечах этот замок, не давая ему рухнуть. Они не обвиняют художника в покорности, лишь молчаливо придают сил, ведь когда-то сами с тем же подобострастным смирением шли на поле боя, чтобы умыть свои тела и души кровью.       Взгляд Романа тяжелеет, но в нём нет злобы и раздражения. Кажется, что из глубины естества наследника прорывается то самое, что он старательно прячет от художника уже больше двух лет. Это нежность, чистая, как вода в фонтанах садов замка. Почему-то она не дарит очищения и покоя, а выкручивает нутро, отравляя сердце горечью.       Губы Антона трогает лёгкая улыбка. Как бы ни было стыдно это признавать, всё время, что Роман избегал его общества, Петров безумно скучал. Издалека оглядывал возмужавшую фигуру друга, искал в его лице отголоски того мальчика, что, казалось, готов был перевернуть всё вокруг вверх дном и достучаться до самих Богов, лишь бы заполучить желаемое. И этим желаемым чаще всего было общество художника. Холод в общении, пренебрежительное "Анти", срывавшееся с губ принца и долгие одинокие вечера, заставляли Петрова сомневаться, а не причудились ли ему все те часы, что они проводили вместе в каморке художника за искренними разговорами, свидетелями которых были лишь сгорающие одна за другой свечи и безмолвная луна. Но нет, это не сон - повзрослевший Роман смотрит на него, как раньше.       Плечи принца опускаются, ведомые беззвучным глубоким вздохом.       - Урок второй. Любой член императорской семьи разделяет с главой рода его статус. Как носящий титул Его Императорского Высочества, я имею право требовать от любого из подданных государства соответствующего обращения. Уважения и повиновения. Я будущий правитель, поэтому уже сейчас мои приказы не подвергаются сомнению. Что бы ни произошло, ты должен верить в абсолют вверенной мне власти, в моё могущество, как принца империи.       Зелёная радужка отблёскивает в свете лампы совершенно иначе. Антон никогда не видел Романа таким. Уверенным, но одновременно с тем… Чувственным. Сейчас не похоже, что он пытается принизить художника своим статусом, несмотря на сказанные слова. Его речь звучит не как приказ - это мольба. То светлое, за что наследник держится, на что уповает. И сейчас он просит Петрова разделить с ним одну из аксиом его жизни. Предназначение.       Раньше Роман ненавидел своё происхождение, стыдливо признавался, что завидует Антону и его возможности однажды обрести свободу. Раз за разом сбегал с занятий и торжественных приёмов, игнорировал многие нормы этикета при общении со знатными гостями столицы. Теперь же его речь плавна и размеренна, жесты сдержанны и выверены. Взгляд обрёл глубину, а осанка - стать. Он принял суть своего существования, осознал, для чего был рождён на свет. Править.       - Я должен убедиться, что ты меня понимаешь. И знай, что бы ни случилось, я никогда не желал тебя унизить. И сейчас не желаю. Однако мы оба должны помнить, что наша… дружба в критической ситуации не всегда сможет уберечь тебя от императорского гнева. Пока эта корона не станет моей, следует соблюдать дистанцию. Я могу навредить тебе своим обществом, каким бы желанным оно ни было.       Скулы обоих юношей трогает лёгкий румянец. Напряжение, сгущавшееся вокруг все эти минуты, плотным куполом накрывает их фигуры. Будто и не было долгих месяцев разлуки. Будто нет вокруг холодных стен тронного зала. Лишь тусклый, живой свет лампы и прямой взгляд. Глаза в глаза. Душа в душу. Апогей доверия. Взаимного и нерушимого.       - Раз я заметил, могут заметить и остальные. Может заметить отец. Я преуспел в притворстве, ты же - слишком искренний. Всегда был таким. Твои помыслы, будто на ладони. Те, что несут для тебя опасность - в особенности. Пора освоить не только художественное, но и актёрское ремесло. Что скажешь, Антон, порепетируем?       Треск. Оглушительный, обезоруживающий. Лёд во взгляде Петрова оттаял окончательно, уносимый тут же бурным течением чужой горячей крови. В забытье, в прошлое, которого никогда не было. Они снова равны. Никаких прозвищ, никаких недомолвок и секретов. Никакой лжи, лишь голая, манящая опасностью, правда. Отголоски задорной ухмылки играют в уголках губ напротив, призывая к очередной шалости. Позабытый азарт мурашками проходится по позвоночнику. Что ж, Антон принимает правила игры. Он готов бросить ответный вызов.       - Да, Ваше Высочество. Кажется, мгновения назад вас касалось нечто недостойное. Носить на себе этот след - позор для моего господина. Позвольте помочь вам.       Секундное замешательство, перерастающее в лихорадочный огонёк на дне зрачков Романа, явно стоило того, чтобы рискнуть и проявить лишнюю каплю дерзости. Антон лишь удовлетворённо следит за тем, как заворожённо наследник изучает каждый его жест.       Как тонкие белые пальцы опускают корону. Как изящно разворачивают её ребром к полу. Как она громогласно скатывается со ступеней постамента, а после - безжизненно замирает на ковре, скрытая полумраком.       Эхо металлического звона вторит гулким ударам сердца наследника, не сумевшего оторвать взгляда от серых, пронзительных глаз художника. Зачарованный, он роняет несдержанный вздох, когда голень ноги, не обременённой более драгоценным грузом, приподнимает чуть выше худая ладонь. Невесомым движением Петров показательно выворачивает платок оборотной стороной, чтобы медленно, тщательно и с нажимом отереть носок и так безукоризненно чистого охотничьего сапога.       Художник не смотрит вниз, не смеет оторваться от фигуры Романа, жадно поглощая каждую эмоцию. Обводит взглядом напряжённые бёдра, нестройный ритм подъёмов грудной клетки, крепко сжавшие подлокотник пальцы, из которых незаметно выскальзывает эскиз. Это всё сделал он, Антон, даже не встав с колен. И сейчас художник упивается своим успехом, подарившим ему доселе неизведанный вид на наследника. За стеной бравады скрывается столько уязвимости, что стоит лишь слегка надавить - щёки Романа вмиг окрасятся румянцем. Неосознанно Петров оглаживает нежным жестом чужие закаменевшие мышцы под тонкой чёрной кожей обуви.       Понятно, почему же Роман решил избегать общества дорогого друга. С каждым в замке он может искусно играть роль. И лишь рядом с художником образ непреклонного, жестокого наследника неудержимо рассыпается в прах. Он один - исключение.       "Да не хочу я рядом с тобой быть принцем, это глупо. Человек я, вот кто, как и ты".       Фраза, оброненная Романом в первый же год знакомства, стала символом их дружбы. Они всегда были равны. И всегда будут.       Смущённо прокашлявшись, наследник берёт себя в руки, чтобы заговорить вновь.       - Неплохо, очень даже. На месте отца я бы поверил, пожалуй. Только в следующий раз не забудь взгляд опустить.       Оба роняют тихие смешки, в лёгком прищуре глаз читая неподдельную, искрящуюся заботой, привязанность. Это было молчаливым обещанием – скрываться на публике, наедине оставаясь настоящими. Роман обещал уважать и оберегать, Антон - не сомневаться и ценить все приложенные другом усилия.       - Остался лишь третий урок? Встань, пожалуйста. Больше без нужды я не позволю тебе преклонять колен. И себе не прощу, если допущу подобное.       С трудом распрямив затёкшие ноги, Антон встаёт в полный рост, и тут же чуть пошатывается. Всё-таки он провёл в столь неудобном положении слишком уж много времени.       Смуглые сильные руки не дают упасть, придерживая художника за ладони и помогая выпрямиться. Обретя опору, Петров теперь возвышается над принцем. Тот же продляет прикосновение, бесконтрольно оглаживая загрубевшими от тренировок с мечом пальцами тонкие кисти с пульсирующими венками. Смотрит снизу вверх без малейшего недовольства. В зелёных омутах зреет что-то большое и тёплое, магнетическое. Это обожание, окатывающее Антона с головой. Чужие привязанность и нежный восторг приятным грузом ложатся на плечи, согревая.       - Ты прав во многом, наш род и правда проклят. Ты должен знать - я не исключение. Извращение божественного замысла карой ложится на следующего наследника. Род Пятифановых грешен жадностью, неиссякаемой, затуманивающей ясность ума. Мой отец хочет обладать всем миром. Я же - противоположность. Я хочу обладать лишь малой его частичкой. И пока не смогу заполучить, не найду покоя на этой земле.       Дрожь пронзает позвоночник Антона, когда сухие губы Романа неуверенно касаются его костяшек. Он не поднял руку художника к своему лицу. Склонил голову сам. Верно, преданно, подобострастно. Касание, длившееся всего мгновение делит их общую судьбу на полное страхов "до" и яркое, желанное "после". Наследник проложил им обоим дорогу, и теперь, кажется, собирается с духом, чтобы приветственным жестом пригласить Антона в долгое путешествие по витиеватому, неизведанному пути.       - Я знаю, как ты ненавидишь этот замок и всё, что творится вокруг него. Ты здесь, будто в клетке. И эта изящная тюрьма тебе не под стать. Ты достоин большего. Весь народ империи достоин большего. Когда я взойду на трон, ты захочешь назвать это место своим домом. Сделаю, что пожелаешь. Изобрази на холсте государство мечты, и я воздвигну его своими руками. Искореню грехи предков. Напомню всем, каков он - настоящий божественный замысел.       Антон неосознанно перестаёт даже дышать. Сейчас его мысли, его истинные желания обретают форму, наполняются новой надеждой, а на губах расцветает благодарная улыбка облегчения. Пальцы легко сжимают ладони наследника в ответ, и он, окрылённый одобрением, будто благословлённый этим небольшим жестом, продолжает ещё тише, но увереннее.       - Поверь, это время настанет уже слишком скоро. Гораздо скорее, чем все жители империи ожидают.       Заговорческий шёпот оседает на коже дурным предзнаменованием самого тяжкого из грехов. Антон растерянно вглядывается в душу Романа, ища в ней сомнения, но их давно нет. Лишь жажда, неутолимая, иссушающая любое терпение.       - Я пойду на это. Моему отцу давно пора покинуть престол. И я знаю, ты видишь во мне гораздо более достойного претендента на корону. Сам дал подсказку, пусть она и досталась мне не самым честным путём.       Хаотичный гомон мыслей на миг оглушает Петрова, вынуждая одним лишь взглядом попросить у принца ещё один намёк. Тот чуть кивает головой на пол подле трона и дарит художнику искреннюю, ослепительную улыбку, оголяя ровный ряд белоснежных зубов. Призывный оскал, выпирающие клыки, уверенный прищур.       Щёки Антона вспыхивают ярким румянцем, пока Роман лишь тихо посмеивается, любуясь его растерянностью. И как художник только не заметил, насколько его эскиз Бога Огня напоминает принца? Теперь, оглядывая наследника ещё раз, в ставшей непривычной за время разлуки, близости, он лишь убеждается в этом окончательно. Перед ним уверенно и вольно восседает воплощение самой силы жизни, неугасимое пламя вечного цикла перерождения, оживший дух перемен. И сейчас эпицентр пожара лишь доверчиво склоняет голову. Щурит искрящиеся призывным огнём глаза, опаляет жаром вечно холодные ладони творца. Бушующая, неукротимая стихия ластится к художнику в желании согреть и уберечь, и это ощущение кружит голову, пьянит быстрее любого из вин.       - Твоя вера придала мне сил решиться на это. Обещаю, я никогда не пожалею ни о том, что говорю сейчас, ни о том, что собираюсь сделать. Потому что вот мой третий урок, Антон. Чтобы заполучить желаемое, нужно отдать свои тело и душу в услужение мечте. И раз уж твоя мечта - достойная империя, вверь всего себя мне. Потому что моя мечта - ты. И я не отступлюсь, пока не почувствую, как счастье переполняет тебя с головой. Ради жизни, которая будет достойна твоего одобрения и наслаждения ею, я не остановлюсь ни перед чем. Вот моё проклятие, мой грех. Я жаден, я не позволю тебе уйти. Если ты не готов - покорно приму отказ. Но если решился, подари поцелуй. Пообещай быть рядом, когда привычный мир рухнет. И тогда я тебя никогда не оставлю.       Шаткость решимости наследника выдаёт лишь мелкая дрожь пальцев, удерживающих ладони художника в нежном плену. Антон выжидающе смотрит на принца, и, убедившись, что тот высказал всё, что хотел, лукаво ухмыляется, обезоруживая Романа подчистую. Это полная капитуляция перед властью Петрова над его душой, он не пытается скрыть ни смущения, ни растерянности, ни отчаянной мольбы на взаимность. Отдаёт на чужие поруки самое ценное - свою искренность. Каждой частичкой тела напитывается чужим присутствием, которые так страшится утратить. Весь дышит жадной, смиренной любовью. Потому что не просто желает обладать - стремится заслужить уважение предмета обожания. Борется со своим проклятьем ради чужого счастья.       И совершенно теряется, ошеломлённый вспышкой восторга, когда Антон слегка поддевает его подбородок, чтобы властно, тягуче поцеловать родные, искусанные губы.       Будто дразня, художник почти сразу отстраняется, так и не отпустив зардевшееся лицо Романа. Оглаживает длинными пальцами подбородок, а после - скулу, ощущая кожей щеки прерывистое, горячее дыхание. Чувствует чужую хаотичную дрожь и порождает новую волну мурашек, пробегающих по всему телу наследника, когда склоняет голову чуть вбок, чтобы прошептать в самое ухо нежно и уверенно:       - Да будет славен род Пятифановых ныне и вовеки.