Искра рождает пламя

Ночь окутала Бремертон тяжёлым, непроницаемым покрывалом. Уличные фонари отбрасывали тусклые, болезненно-желтые пятна света на мокрый асфальт, по которому ветер с резким шорохом гонял палую листву. Где-то в отдалении надрывно лаяла собака, но этот звук быстро тонул в сырой тишине — город словно затаил дыхание, предчувствуя беду. В доме Кевина свет горел только в ванной на втором этаже. Маленькая комната с потрескавшейся голубой плиткой насквозь пропиталась запахами йода и мази. На краю раковины в беспорядке громоздились пузырьки с лекарствами, рулоны бинтов и клочья использованной ваты. Кевин, до боли стиснув зубы, осторожно втирал мазь в багровые гематомы, покрывавшие его ребра и живот. Каждый удар, полученный в лесу, отзывался тупой, изнуряющей болью, будто в кости до сих пор вбивали каленые гвозди. Пальцы мальчика дрожали, когда он обматывал талию бинтом, стараясь затянуть узел покрепче. Короткий вдох — и боль вспыхивала с новой силой, заставляя его судорожно морщиться. Светлые волосы, влажные от пота, неприятно прилипли ко лбу. Он поднял взгляд и замер, столкнувшись с собственным отражением. Мальчик в зеркале казался ему совершенно чужим: лицо, которое раньше всегда светилось улыбкой, теперь было искажено мукой. Тёмно-голубые глаза, обрамлённые длинными ресницами, покраснели от слёз, которые он из последних сил сдерживал весь вечер. Губы предательски задрожали, и горячая капля скользнула по щеке. Кевин мгновенно прижал ладонь ко рту, заглушая рвущийся всхлип. Мать спала в соседней комнате, и он меньше всего хотел, чтобы она услышала его отчаяние. Мальчик тяжело оперся о края раковины, до белизны в костяшках сжимая холодный фарфор. — Ты справишься, — едва слышно шепнул он себе, но голос предательски сорвался. Образы из леса — истошный крик Мелоди, металлическая бита, опускающаяся на крошечное тельце щенка, — огненными вспышками проносились в его сознании. Кевин зажмурился, пытаясь отогнать это видение, но слёзы потекли сильнее, и сдерживать их больше не было смысла. В доме Френка, расположенном в паре кварталов, за круглым обеденным столом царила давящая тишина. Густой аромат крепкого кофе смешивался с запахом старых книг, ровными рядами стоящих на полках. Лампа под зеленым абажуром разливала мягкий свет, но он не мог смягчить мрачные, осунувшиеся лица сидящих: Френка, Кайла, Лукаса и Мелоди. Кайл заговорил. Его голос звучал негромко, но твердо — он привычно взял на себя роль старшего в их компании. Его пальцы нервно перебирали край скатерти, а тёмные волосы беспорядочно падали на лоб. — …И тогда он ударил её, дядя Френк. Мелоди упала, а он даже не подумал остановиться. Если бы Лукас не выхватил баллончик, а я не успел вызвать полицию, я не знаю… не знаю, что бы он сделал дальше. Кайл замолчал, уставившись в столешницу. Лукас, сидевший рядом, судорожно теребил кудрявые волосы; веснушки на его бледном лице казались угольно-темными в тусклом свете лампы. Он порывался что-то добавить, но лишь тяжело сглотнул и опустил взгляд. Мелоди сидела напротив, до белизны в пальцах сжимая кружку с давно остывшим чаем. В огромном, не по размеру свитере её хрупкая фигурка казалась совсем крошечной, но в глазах полыхала мучительная смесь боли и вины. Она упорно молчала, хотя её взгляд кричал громче любых слов. Френк, сидевший во главе стола, не отрывал от неё глаз. Его добрый взгляд за стеклами очков был подернут дымкой глубокой тревоги. Усы мужчины едва заметно дрогнули, когда он тяжело выдохнул. Френк резко поднялся — ножки стула со скрипом проехались по деревянному полу — и потянулся за своей кожаной курткой. — Я еду в больницу. Мне нужно узнать, что с ним, — произнес он. Голос Френка был твердым, но в нем всё равно сквозила та мягкая забота, с которой он всегда относился к племянникам. Мелоди вскочила с места, вцепившись в его рукав. — Дядя Френк, я с тобой! — её голос дрожал, но в нем прорезалась стальная решимость. Большие, полные слез глаза смотрели на него с отчаянной мольбой. Мужчина замер. Его первым порывом было оставить её дома, укрыть от новых потрясений этой ночи, но этот взгляд — взгляд девочки, которая потеряла слишком много, но всё ещё отчаянно пыталась удержаться за брата, — заставил его сдаться. Он положил ладонь ей на плечо, ободряюще сжав его. — Хорошо, Мелоди. Но только туда и обратно. И никаких разговоров с ним, пока я сам во всем не разберусь. Он повернулся к Кайлу и Лукасу, которые замерли в нерешительности. — Ребята, идите по домам. Уже поздно, ваши родители с ума сходят от волнения. Кайл кивнул, поправляя воротник потертой джинсовки. — Если что-то узнаете — сразу звоните, — сказал он, бросив короткий взгляд на Мелоди, словно проверяя, не сломалась ли она окончательно. Лукас неловко поднялся. Его пухлые щеки густо покраснели от волнения. — Мы... мы будем на связи. Если что, ты знаешь, — пробормотал он. Его слова звучали искренне, хоть и были полны мальчишеской неловкости. Мелоди слабо, почти призрачно улыбнулась: — Спасибо вам. Френк открыл входную дверь, и в прихожую ворвался резкий, холодный ночной воздух. Он посмотрел на Мелоди, натягивающую куртку, и его сердце болезненно сжалось. Она была такой хрупкой на вид, но в её глазах внезапно обнаружилась сила, которой он раньше не замечал. — Пойдем, — тихо позвал мужчина. Они шагнули в темноту ночи, оставляя за спиной уютное тепло дома и давящую тяжесть слов, которые так и остались невысказанными.

***

Больница была погружена в тяжелую ночную тишину, которую лишь изредка нарушали мерный скрип колес медицинских тележек и приглушенный шепот дежурных медсестер. В воздухе завис едкий запах антисептика, смешанный с чем-то тревожно-металлическим — почти осязаемым напоминанием о боли, пропитавшей эти стены. Длинные коридоры, залитые мертвенно-белым светом флуоресцентных ламп, казались бесконечными, а их стерильная пустота отражала каждый звук, до предела усиливая эхо шагов. В палате на третьем этаже лежал Деймон. Его левая нога, замурованная в тяжелый белый гипс, неподвижно покоилась на приподнятом крае больничной койки. Тонкая трубка капельницы тянулась к его руке, где игла, вогнанная в вену, медленно подавала прозрачный раствор. Лицо мальчика, обычно резкое и дерзкое, теперь было мертвенно-бледным, с глубокими темными тенями под глазами. Потеря крови высушила его тело, но не сломила дух. Пальцы Деймона с такой силой сжимали край простыни, что костяшки побелели и стали похожи на камни, а в глазах полыхала чистая, неразбавленная злоба. Он смотрел в потолок, но видел перед собой лишь ночной лес: искаженное лицо Мелоди, капли крови на металле биты и тот последний, полный муки вой. Челюсти мальчика плотно сжались. Они заплатят. Все до единого. Кевин, Мелоди, эти ничтожные Лукас и Кайл — все, кто посмел его предать. Он не простит этого. Никогда. Дверь палаты с грохотом распахнулась, и в комнату ворвались Френк и Мелоди. Мужчина в своей потертой кожаной куртке замер на пороге; его добрые глаза за стеклами очков расширились при виде искалеченного племянника. Мелоди, стоявшая за его спиной, судорожно вцепилась в рукав дяди. Её губы дрожали, а лицо было белее больничной стены. Она смотрела на брата, и сердце разрывалось от невыносимой смеси любви и леденящего страха. Френк сделал шаг к койке, инстинктивно протягивая руки, чтобы обнять Деймона, но тот резко вскинул голову. — Не подходи! — голос мальчика был хриплым, сорванным и полным ярости. Он молниеносно схватил с прикроватного столика пластиковый стакан и с силой швырнул его в сторону Мелоди. — Убирайся! Стакан с глухим стуком ударился о стену и отлетел на пол. Мелоди вздрогнула всем телом, её глаза мгновенно наполнились слезами. Она попятилась, но Деймон, приподнявшись на локтях и превозмогая боль, схватил металлическую ложку и с силой бросил её вслед. — Никто мне не нужен! Вон отсюда! Девочка не выдержала. Горькие слёзы хлынули по щекам, и она отвернулась, спрятав лицо в ладонях. Френк тут же притянул её к себе, укрывая от гнева брата и мягко поглаживая по волосам. Он посмотрел на Деймона — взгляд его был строгим, но в глубине зрачков светилась невыносимая боль. — Ты не прав, Деймон, — произнес он тихим, но удивительно твердым голосом. — Сейчас ты ранишь тех, кто тебя по-настоящему любит. Деймон лишь презрительно фыркнул и откинулся на подушки. Его глаза метали молнии. — Любят? Они предали меня! Все вы! Уходите! Он демонстративно отвернулся к окну, его грудь тяжело и неровно вздымалась. Френк только открыл рот, чтобы возразить, но в палату вошла врач — женщина средних лет с усталым лицом и холодным, строгим взглядом. Она окинула посетителей оценивающим взором и нахмурилась. — Вам нельзя здесь находиться. Представьтесь, пожалуйста. Френк выпрямился, по-прежнему крепко обнимая Мелоди. — Я его дядя, Френк Уилсон. А это его сестра, Мелоди. Врач коротко кивнула, и её тон стал чуть мягче. — Понимаю, но сейчас посещения строго запрещены. Прошу вас подождать в коридоре. Френк послушно кивнул, хотя его взгляд оставался полным тревоги. — Как он? С ним всё будет в порядке? Врач посмотрела на Деймона, который продолжал неподвижно смотреть в окно, комкая в кулаке простыню. — Мы ввели ему противостолбнячную вакцину, тщательно промыли рану и наложили гипс. Из-за большой потери крови пришлось подключить капельницу для поддержки организма и профилактики инфекции. Состояние стабильное. Френк шумно выдохнул, и его напряженные плечи наконец немного расслабились. — Сколько времени уйдет на восстановление? Врач перелистала бумаги в папке. — Всё зависит от тяжести повреждений. Перелом берцовой кости очень серьезный, мышечные ткани сильно пострадали. Реабилитация может занять месяцы, а в худшем случае — до года. Организм молодой, но многое зависит от его собственного желания восстанавливаться. Френк помрачнел. Он мягко подтолкнул Мелоди к выходу. — Спасибо, доктор. Врач вышла первой. Френк ещё раз оглянулся на Деймона, но тот даже не пошевелился. Мелоди снова всхлипнула, и дядя, обняв её за плечи, вывел в коридор. Дверь за ними тихо закрылась, но тяжесть их горя, казалось, осталась висеть в стерильном воздухе палаты.

***

Дни в больнице тянулись медленно и вязко, словно густой сироп, но для Деймона они были наполнены яростной, почти маниакальной решимостью. С того самого утра, когда он впервые осознал себя в гипсовом панцире, юноша поставил перед собой единственную цель: встать на ноги любой ценой и доказать каждому, на что он способен. Его потемневшие, лихорадочно блестящие глаза бросали вызов всему миру, даже когда изломанное тело отказывалось повиноваться. Первые недели прошли в четырех стенах, пропитанных запахом антисептика и раздражающим скрипом металлических пружин. Гипс сдавливал голень, становясь физическим воплощением того самого капкана, что разрушил кости и планы. Боль сделалась его постоянным спутником — тупая, изнуряющая, она порой вспыхивала так остро, что мальчик до хруста стискивал зубы, лишь бы не сорваться на крик. Редкие попытки передвижения на костылях казались ему позорными оковами. Каждый шаг отзывался внутри раскаленной иглой; Деймон обессиленно падал на кровать, впиваясь ногтями в ладони до кровавых лунок. Но он не сдавался. Перед внутренним взором то и дело всплывали лица Кевина и остальных — всех тех, кто, по его убеждению, бросил его умирать. Эта жгучая злоба стала его единственным топливом. Спустя месяц, когда снимки показали первые признаки срастания костей, врачи позволили расширить режим. Костыли сменились ходунками — неуклюжей металлической конструкцией, которая жалобно стонала под весом подростка. Деймон ненавидел этот каркас всей душой, видя в нем символ собственной слабости. Во время первой прогулки по коридору поврежденная нога подкосилась, и он рухнул на холодный линолеум, задыхаясь от боли и жгучего унижения. Дежурный врач бросился на помощь, пытаясь подхватить пациента под локоть, но Деймон с яростным рычанием вырвался. Он поднялся сам, преодолевая тошноту, и сделал еще шаг. Потом еще один. Он падал и вставал, вставал и снова падал. Пот заливал глаза, рубашка промокла насквозь, но он упрямо двигался вперед. Френк навещал племянника ежедневно. Он приносил домашнюю еду, заботливо упакованную в пластиковые контейнеры: сытный мясной пирог, еще теплое картофельное пюре, ароматную выпечку с яблоками. Мужчина часами сидел рядом, наблюдая за мучительными тренировками. В его взгляде читалась безмолвная поддержка, он не лез с лишними расспросами, стараясь просто быть рядом. Мелоди тоже приходила, но Деймон демонстративно отворачивался к стене. Он не желал видеть её лицо, на котором любовь боролась с чувством вины. Присутствие сестры лишь сильнее раздувало пламя его гнева; он отмахивался от её попыток заговорить, как от назойливого насекомого. Время шло, и ходунки наконец уступили место трости. В реабилитационном зале Деймон часами не выпускал из рук металлические поручни. Каждое движение превращалось в пытку: казалось, кости трещали под нагрузкой, а мышцы рвались в клочья. Иногда, потеряв терпение, он с силой бил себя кулаком по бедру, заставляя онемевшую конечность чувствовать, повиноваться, жить. — Быстрее, чёрт возьми... — хрипло шептал он, когда руки начинали мелко дрожать от напряжения. Врачи лишь качали головами, не рискуя вмешиваться. В глазах этого мальчика они видели то, что пугало даже опытных медиков — неукротимую, первобытную волю, сплавленную с ледяной яростью. Девять месяцев пролетели, словно затяжной лихорадочный сон. Деймон изменился: лицо осунулось и заострилось, но в облике появилась новая, хищная сила зверя, сумевшего выжить вопреки всему. Он начал ходить почти свободно, и лишь легкая, едва заметная хромота напоминала о пережитом кошмаре. Френк, в очередной раз распаковывая обед, смотрел на него с горькой гордостью и нарастающей тревогой. Мелоди всё ещё пыталась достучаться до брата, но её тихий голос безнадежно тонул в невидимой холодной стене, которую Деймон воздвиг между собой и остальным миром. Утро девятого месяца выдалось хмурым; тяжелые, свинцовые облака низко нависли над городом, обещая затяжной дождь. У главного входа в больницу Френк нервно переминался с ноги на ногу, то и дело поправляя край куртки задрожавшими пальцами. Напротив него, прислонившись к капоту патрульной машины, стоял офицер Рид — тот самый человек, который в роковую ночь изъял окровавленную биту как главную улику. Его тон был сухим и предельно деловитым. — Френк, послушай, я всё понимаю — он твой племянник, — Рид поправил фуражку, не отводя прямого взгляда. — Но закон одинаков для всех. Заявление подано, и свидетели — те самые ребята, его друзья — обязаны явиться в суд. Мы не можем просто закрыть на это глаза и замять дело. Френк нахмурился, мучительно подбирая слова, которые могли бы выгородить Деймона, но в глубине души он понимал: правда весит слишком много, чтобы её можно было сдвинуть с места. — Неужели нет иного пути? Штраф, общественные работы... Офицер, он ведь совсем мальчишка. Он просто совершил страшную ошибку. Рид лишь медленно покачал головой, и его лицо осталось непроницаемым, словно высеченным из камня. — Жестокое убийство животного, нападение на сверстников, на родную сестру... Это серьезный список, Френк. Пусть теперь суд разбирается, что с этим делать. Мужчина бессильно опустил взгляд, и его плечи поникли под тяжестью невидимого груза вины. Он коротко кивнул, признавая поражение. В это время в палате Деймон сидел на краю измятой койки, неторопливо потягивая апельсиновый сок через трубочку. Его нога, окончательно освобожденная от гипса, выглядела почти здоровой, если не считать едва заметной кривизны, которая теперь навсегда изменит его походку. Врач стояла напротив, внимательно изучая свежие результаты анализов, полученные сегодня утром. — Кости срослись на удивление хорошо, — констатировала она, не поднимая глаз от папки. — Мышечные ткани и нервные окончания восстановились практически полностью. Однако хромота останется с тобой, скорее всего, навсегда. Она будет легкой, но станет постоянным напоминанием. Деймон пренебрежительно фыркнул и отставил пустую упаковку сока на тумбочку. В его глазах вспыхнул дерзкий огонек. — Плевать. Главное, что я снова хожу. Остальное — мусор. Доктор посмотрела на него с невольным удивлением, смешанным с опаской, но все же кивнула. — Ты проделал колоссальную работу. Немногие на твоем месте справились бы так быстро. Можешь собираться, сегодня выписка. Подросток сухо поблагодарил её; голос оставался ледяным, хотя внутри он ощутил странный, колючий прилив облегчения. Опираясь на трость, он медленно поднялся и направился к выходу. В коридоре его уже ждали Френк и Мелоди. Дядя тут же шагнул навстречу, и его изборожденное морщинами лицо осветилось искренним теплом. Он крепко обнял племянника, и Деймон на какую-то долю секунды даже не стал сопротивляться, позволив этому теплу коснуться себя. Но когда вперед робко вышла Мелоди, чьи глаза лучились хрупкой надеждой, юноша мгновенно отвернулся. Его взгляд застыл, став холоднее арктического льда. Девочка замерла на полуслове, её губы беззвучно задрожали, но на этот раз она не позволила себе расплакаться — лишь до боли сжала кулаки. Офицер Рид, наблюдавший за сценой со стороны, коротко кивнул дежурному полицейскому у дверей. Деймона повели к выходу. Равномерный стук его трости по линолеуму гулко разносился в тишине больничного коридора. Френк и Мелоди, понурив головы, поплелись следом. В полицейском участке воздух был застоявшимся, пропитанным едким запахом дешевого кофе и старой бумаги. Рид опустился в своё кресло; его лицо выглядело изнуренным, а в голосе, когда он заговорил, сквозила безмерная усталость. — Деймон, дела твои плохи, — Рид устало потер переносицу. — Заявление уже в деле, и твои друзья подтвердили, что будут свидетельствовать против тебя в суде. Тебе светит четыре года в колонии для несовершеннолетних. Если будешь вести себя идеально, срок могут сократить до трёх. Деймон сидел неподвижно, его руки покоились на коленях, а пальцы до белизны в костяшках сжимали набалдашник трости. Лицо оставалось пугающе непроницаемым, словно сухой и официальный тон офицера пролетал мимо, не задевая его. Мальчик смотрел в окно, где свинцовое небо бесшовно сливалось с серыми крышами города. Внутри него бушевала черная буря, но он не позволил ни единому мускулу на лице дрогнуть. — Делайте, что хотите, — бросил парень. Голос звучал пугающе ровно, почти равнодушно, будто речь шла о ком-то другом. Рид тяжело вздохнул и кивнул стоявшему у двери полицейскому. — Отвези его в СИЗО. Суд назначен через три дня. Деймон поднялся. Его трость глухо и ритмично стукнула по деревянному полу участка. Он прошел мимо Френка и Мелоди, застывших у самого выхода, даже не удостоив их коротким взглядом. Шаги — неровные, чуть тяжелые из-за хромоты, но при этом твердые — гулким эхом отдавались в длинном коридоре, уводя его к новой клетке. К той, которую он, возможно, действительно заслужил.

***

Три дня пролетели, словно тени облаков над землей, и настал день суда. Зал ювенальной юстиции был тесным, с массивными деревянными панелями на стенах, отполированными до блеска, но пропитанными запахом старой бумаги и липкого человеческого напряжения. Лавки жалобно скрипели под весом немногочисленных зрителей, а свет из высоких окон падал на пол, рисуя длинные, холодные полосы. В центре зала, за прутьями металлической решётки, сидел Деймон. Его потемневшие глаза, горящие ледяной яростью, буквально сверлили каждого, кто осмеливался встретиться с ним взглядом. Кевин с друзьями, а также Френк и Мелоди занимали первый ряд; на их лицах застыла болезненная смесь жалости, страха и немого укора. Мелоди, судорожно сжимая руку дяди, не отрываясь смотрела на брата — её взгляд умолял, чтобы кошмар закончился хоть чем-то хорошим. Но Деймон, сгорбившись на своем стуле, оставался глух к её немому призыву. Он лишь крепче стискивал трость, так что кожа на его костяшках натянулась до предела. Дверь скрипнула, и в зал вошел судья — пожилой мужчина с лицом, изборожденным глубокими морщинами, и тяжелым, строгим взглядом. За ним проследовал прокурор, чьи шаги звучали уверенно и сухо, и адвокат Деймона — молодой человек, чьи руки нервно теребили папку с документами. Заседание началось, и воздух в помещении мгновенно стал густым и наэлектризованным, словно перед грозой. Свидетели поднимались один за другим. Первым вызвали Кевина. Его светлые волосы были в беспорядке, а голос ощутимо дрожал. Он описывал, как Деймон наносил удары битой, как боль отдавалась в ребрах, как истошно кричала Мелоди, а потом… как металл опустился на щенка. На этом моменте голос мальчика сорвался, и он поспешно опустил голову, не в силах вымолвить больше ни слова. Кайл говорил четко, но его худые пальцы мелко дрожали, когда он указывал на вещественное доказательство — ту самую железную биту, лежащую на столе в прозрачном пластиковом пакете. Улика зловеще блестела под лампами, холодная и безмолвная, но её присутствие в зале кричало громче любых признаний. Лукас, постоянно запинаясь и краснея, рассказал, как пытался остановить Деймона перцовым баллончиком, но был отброшен в сторону. Его глаза блестели от слез, которые он отчаянно пытался сдержать. Адвокат Деймона поднялся, и голос зазвучал мягко, почти просительно: — Мой подзащитный — всё ещё ребенок, ваша честь. Он совершил непоправимую ошибку, поддавшись неконтролируемым эмоциям. Мы просим назначить домашний арест, чтобы у него был шанс исправиться в кругу семьи. Он больше не повторит подобного. Прокурор, высокий мужчина с резкими, словно высеченными из гранита чертами лица, немедленно возразил. Его слова падали, как удары молота — четко и неумолимо: — Нападение на друзей, на собственную сестру, хладнокровное и жестокое убийство животного… Это не «ошибка», господин адвокат, это тяжкое преступление. Обвиняемый представляет реальную угрозу для общества. Деймон сидел неподвижно, его взгляд был намертво прикован к бите на столе. Он не слушал их. В сознании набатом гремели другие звуки: крики в ночном лесу, отчетливый хруст костей и собственная, ослепляющая ярость. Он не чувствовал вины. В его сердце жила только жгучая, пульсирующая злоба. Судья медленно поднял молоток. Зал затаил дыхание, тишина стала абсолютной. — Деймон Уилсон, вы приговариваетесь к четырем годам заключения в колонии для несовершеннолетних «Риверсайд» в Бремертоне. При образцовом поведении срок может быть сокращен до трех лет. Тяжелый молоток ударил по подставке, и этот звук сухим эхом разнесся по залу, ставя точку в его прежней жизни. Мелоди всхлипнула и уткнулась в плечо Френка. Рука мужчины, лежащая на её плече, заметно дрогнула, но он промолчал; его лицо стало белым, как мел. Кевин резко встал, его глаза пылали накопленным гневом. Он сделал шаг к решетке, и его голос, сорвавшийся на высокие ноты, заставил всех вздрогнуть. — Это всё из-за тебя, Деймон! Ты сам во всём виноват! Кайл и Лукас попытались оттащить друга назад, но Деймон, подобно раненому зверю, рванулся навстречу. Трость со стуком покатилась по полу. Подросток мертвой хваткой вцепился в металлические прутья, лицо исказила гримаса бешеной ярости. — Заткнись, Кевин! Вы все у меня заплатите! Каждый до единого! Полицейские среагировали мгновенно: мощные руки перехватили плечи Деймона, силой отрывая его от решетки. Он отчаянно сопротивлялся, поврежденная нога подгибалась, но юноша лишь рычал, пытаясь вырваться из захвата. Френк и Мелоди вскочили с мест. Девочка зашлась в плаче, беспомощно сжимая кулаки, а Френк прижал её к себе, лихорадочно шепча слова утешения. В глазах мужчины стояла влага; для него Деймон оставался не просто преступником, а частью семьи, которую он поклялся оберегать. Для Мелоди же он был братом — единственным, кого она продолжала любить вопреки всему. Деймона увели. Неровные шаги, сопровождаемые тяжелым припаданием на одну ногу, долго отдавались эхом в пустоте коридора. Вскоре его усадили в тюремный автобус. В салоне уже находились другие подростки — хмурые, с потухшими взглядами и печатью безразличия на лицах. Дверь захлопнулась с тяжелым вздохом пневматики, и машина тронулась, увозя его прочь от прошлой жизни. Кевин обернулся к друзьям. Голос звучал негромко, но в нем чувствовалась сталь. — Ребята, отвезите Френка домой. Позаботьтесь о нем, хорошо? Кайл серьезно кивнул, поправляя куртку. — Конечно. А ты как же? Кевин перевел взгляд на Мелоди. Девочка из последних сил пыталась сдержать рыдания, и это давалось ей тяжелее всего. — Я поговорю с ней, — коротко добавил он. Лукас, неловко переминаясь с ноги на ногу, пробормотал: — Ладно. Пойдем, Кайл. Кевин дождался, пока друзья уйдут, и повел Мелоди к выходу. Они брели молча, пока не оказались в парке у самой кромки воды. Деревья, тронутые золотом осени, тревожно шелестели под порывами ветра, а серое небо холодным пятном отражалось в реке. Кевин остановился у старой скамьи и осторожно коснулся плеча девочки. — Послушай, — начал он, и в мягком тоне проступила затаенная боль. — Тебе нужно отпустить его. Тот Деймон, которого ты знала... его больше нет. Он принес слишком много страданий. Тебе, мне, всем нам. Мелоди лишь отчаянно мотнула головой. Слезы вновь хлынули из глаз, и она уткнулась в плечо друга. Тело девочки содрогалось от рыданий. — Он мой брат, Кевин… Я не смогу просто забыть… Мальчик крепко обнял её, мерно поглаживая по спине. Он кожей чувствовал её горе, но не находил слов, способных унять эту пытку. Они стояли так долго, окруженные лишь шорохом листвы и монотонным плеском волн, пока плач не сменился тихими всхлипами. Трудные времена только вступали в свои права. Тем временем тюремный автобус затормозил перед массивными стальными воротами колонии «Риверсайд». Серое здание угрюмо возвышалось над пустырем, опоясанное высоким забором с витками колючей проволоки. Каменные стены казались ледяными и безжизненными, как надгробные плиты. Когда двери открылись, подростки начали выходить на гравий, чеканя шаги под присмотром конвоя. Деймон вышел последним. Трость сухо стукнула о землю. Он поднял голову, окинув мрачную архитектуру колонии долгим, изучающим взглядом. Лицо оставалось непроницаемым, но в груди разгоралось пламя решимости. Это место станет его домом на ближайшие четыре года. И он не просто выживет — он станет сильнее. Деймон едва заметно кивнул, словно скрепляя невидимый договор с самим собой, и шагнул вперёд. Хромота была почти не видна. За спиной с оглушительным лязгом захлопнулись ворота, отрезая его от мира.

***