Билет в один конец

Заметив протискивающуюся между солдат Лэйн с потерянным выражением лица, Лестер протянул руку к ней и вытащил из толкучки. Она едва дёрнулась, но тут же заметно расслабилась, стоило взглянуть на его довольную физиономию. — Это всего лишь я. Чего пугаешься? Сощурившись, Лэйн оглядела его с головы до ног и вдруг слабо улыбнулась. — Удивительно. Ты умеешь передвигаться бесшумно? — Ну вот, и ты туда же! Вообще-то я — солдат и должен уметь... — она выгнула бровь, и Лестер истерично хохотнул, принимая поражение. — Ладно. На самом деле народ тут такой грохот устроил, что в этой суматохе я почти ниндзя. Лэйн ничего не ответила, но её улыбка стала чуть шире. Хоть в чём-то была стабильность — она оставалась такой же немногословной, как и прежде. Была лишь одна преобразившаяся, не ускользнувшая от зоркого глаза остальных деталь — Лэйн практически перестала скрывать свои настоящие эмоции и переживания. В этом мире, висящем на волоске от смерти, Лестеру порой страшно не хватало простой человеческой искренности. К слову об этом. — Одну поймал. Ещё трое заблудились, — информировал Лестер, по ошибке кинув взгляд на нахмуренного Ноа. Его приподнятое настроение едва не разбилось в прах об эту складку меж бровей и поджатые, всё ещё немного алые от горячих поцелуев губы, но он заставил себя держать лицо. — Они скоро спустятся. Куда мне сесть? Вопрос Лэйн не дал ему погрузиться в навязчивые воспоминания, но ауру мнимого спокойствия нарушил раздражённый голос Ноа: — Сюда, ко мне. Лишь бы эта «балерина» держалась подальше. У меня уже все брюки в жире, просто невыносимо! Ну конечно. Всегда проще скинуть всю ответственность на врождённую косорукость Лестера, нежели признать, что двадцать минут назад извивался под чужими ладонями, выскуливая одну за другой просьбы не переставать его касаться. Наверняка перед сном он будет убеждать себя в том, что это ничего не значило, что Лестер его спровоцировал, и вообще — это дымка почти вымерших отродий, которые близь Роткова появлялись всё реже, и он всего лишь устал и запутался, как и все вокруг. У него язык не повернётся назвать Ноа лицемерным, но кому, как не Лестеру, проводившему с ним большую часть времени, было легче всего узнать, насколько искусным притворщиком тот оказался. И всегда по одной и той же причине: любыми способами показать всем, что между ними не было ничего, что могло выходить за рамки обычных товарищеских отношений. Казалось, он поставил на их внезапной связи прочную психологическую защиту, отрицая любую вероятность того, что происходящее — серьёзно, и оно не может решиться «как-нибудь само». Похоже, так считал лишь Лестер. Проблема только в том, что правда была слишком очевидна для них обоих, чтобы о ней молчать. Они скрывали её в тягучих поцелуях, проглатывая тихие стоны друг друга; в нетерпеливых касаниях, от которых кожа горела морозным огнём; в смешанном дыхании, когда оторваться от пылающих губ казалось непростительной ошибкой. Но Лестер был слишком привязан, чтобы пойти против установленных им правил, и слишком упёрт, чтобы пустить всё на самотёк. «Ты безнадёжный» — нашёптывало ему подсознание, но с недавних пор Лестер с ним не в ладах. Его здравым смыслом успешно завладело то, что находилось ниже пояса, и, признаться честно, он бы предпочёл вернуться в прошлое, ни при каких обстоятельствах не шагать в тот день за Ноа в комнату и не прижимать его к стене отчаянным поцелуем, чем вариться в этом вранье и невозможности быть открытым в своих чувствах. «Кого ты обманываешь» — вновь подсказал голос извне, и Лестер в привычной манере закатил глаза, садясь на стоящее напротив кресло — нарочно подальше от Ноа. — Ну наклей ещё на них значок «не есть рядом», ты ведь налепил похожий на куртку. Может, сработает. Тот оставил его реплику без ответа, уперев взгляд на тлеющие в камине дрова. Отряд, давно привыкший к их бесконечным словесным дуэлям, даже не удостоил их представление вниманием, и Лестеру пришлось напрячься, чтобы скрыть истеричный смешок. Ноа был настолько поглощён собственными тревогами — личными, болезненными, но до смешного ничтожными и незначительными на фоне вымирающей планеты, — чтобы заметить — или сознательно признать, — что всем вокруг было глубоко плевать на чужие любовные драмы. Нет, Лестер не обесценивал его проблемы. Просто ирония заключалась в том, что пока мир рушился, кто-то всё ещё боялся быть самим собой. И ему было тяжело примириться с мыслью, что этим «кем-то» оказался Ноа. Прямолинейный, рассудительный, тот, для кого логика всегда стояла выше импульсов, и чьи эмоции были лишь пособником — не слабостью, а инструментом, который позволял ему быстрее нащупать верное решение там, где сухой расчёт давал сбой. Ноа не отличался тонкостью: резкий в высказываниях, порой грубоватый, он говорил и действовал напрямую, будто не видя смысла в каких-то обходных манёврах. Зато, разобравшись, он пёр до конца — принимал быстрое решение и рисковал собой, даже когда цена была слишком высока. И эта противоречивость — острота, содействующая с самоотдачей, — всё стремительнее сводила Лестера с ума и, вопреки здравому смыслу, с каждым разом лишь сильнее притягивала. Чёртов Ноа. Въелся куда-то под кожу с этим своим холодным взглядом тёмных глаз и связал все извилины в его беспечной голове в тугой узел. Лестер даже не успел заметить в какой момент каждая мысль начала неизменно возвращаться к нему, будто мир сузился до одного имени, не желающего исчезать. Он старательно игнорировал порывы повернуться к камину и посмотреть на напряжённый затылок Ноа. Вместо этого Лестер вперился взглядом в стоящую на столе водку, — убийственное русское пойло, зато отлично вытесняло из головы всякую дурь. Но он не решился притронуться к алкоголю первым, предугадывая кое-чью реакцию. Да вашу ж мать. Почему он вообще думал об этом? — Вам не кажется, что пахнет горелым? Он услышал голос Анны сквозь слой докучливых мыслей и машинально посмотрел на Ноа. Тот принюхался, а после медленно перевёл на него помрачневший взгляд. — Ты же сказал, что у тебя есть часы с таймером. Сколько осталось? — А... — замешкался Лестер, не сразу находясь с ответом. — Вообще-то я имел в виду, что они есть у генерала. Но, кажется, забыл его попросить начать отсчёт... — Боже!.. Перепрыгнув диван и чуть не навернувшись, Ноа помчался на кухню. Лестер мысленно похвалил себя за то, что удержал свой неусидчивый зад на месте, чтобы не рвануть вслед за ним. Он бы как всегда пошутил о том, что сходит проконтролирует, как бы Ноа не перетравил их всех на эмоциях, а тот как всегда послал бы его в жопу, и в этом их ритуале тоже была своя успокаивающая стабильность. Которую они окончательно просрали. Спустя несколько минут ожидания, когда Анна уже собралась шагать за Ноа, тот вернулся в гостиную и поставил последние блюда, едва поместившиеся на столе. Взгляд упал на горелые галеты, и Лестер слабо улыбнулся, разбавляя обстановку: — Ну, почти золотистая корочка... Когда к столу подоспели Ян и двое ангелов, разговор свернул в сторону насущных проблем. Атмосфера плавно переменилась с расслабленной на почти официальную. Как-то незаметно праздничный вечер стал походить на совещание. Лестер честно вслушивался в дискуссию и даже воздерживался от сомнительных реплик, из-за которых фукала Анна, закатывал глаза Ноа, и сдерживал смешки даже Дмитрий. На самом деле он принимал активное и — насколько это возможно в его случае — серьёзное участие в разговоре, лишь бы сместить фокус с сидящего напротив Ноа, который задумчиво жевал галеты, — естественно, обходя подгоревшие стороной. Что-то Лестеру подсказывало, что их оставят лично для него в качестве расплаты за его косяк. — ...тела несколько месяцев. Скидывали в ущелье и сжигали, — раздался где-то рядом голос Дмитрия. Чёрт. Всё-таки засмотрелся. — Те копоть и вонь я никогда не забуду. Повезло, что вы этого не застали, — подхватил Ноа. Благо Лестер не потерял суть диалога и, нахмурившись, ответил ему: — Да ты грелся на базе под столом профессора, настраивая сеть и восстанавливая базы данных. В этом была своя правда, но Лестер утрировал чисто из вредности и какой-то почти детской затаённой обиды из-за того, что тот так порывисто и сурово продолжал его отталкивать. Хотелось надавить на слабое место, сказать что-то колкое, оскорбительное, как-то упрекнуть, лишь бы заставить Ноа почувствовать хотя бы крупицу того, что всё это время чувствовал Лестер. Поэтому он продолжил атаку: — А у меня до сих пор нос почти ничего не чувствует, а на руках мозоли от лопаты не прошли! — Сам виноват, что тупой. Спокойно, Лестер. Ты знал, с кем собрался соперничать в язвительности, и был в проигрыше ещё до того, как придумал очередную колкую претензию. Поэтому он лишь улыбнулся в ответ, покачав головой. Всё в порядке. Его это ни капли не оскорбило. А даже если бы и да — он тоже умел притворяться. Пока сидящие позади солдаты шумно улюлюкали, играя в карточные игры, их небольшая компания продолжала негромкие переговоры. Анна вновь вернулась к своему излюбленному заражению, ворча на Грега за то, что его теплицы забирают много энергии. Каин вполне резонно спросил, каким образом они собираются отбиваться от бессмертных, если те вдруг решат вновь скрасить их бренное существование своим присутствием. Дмитрий бегло пробежался по почти законченному плану тренировок. В целом всё было как прежде — планы, стратегии, риски. Отряд продолжал смиренно ожидать потенциальной угрозы даже оттуда, откуда это было едва возможно. Даже если вообразить исход, при котором их всех отправят в безопасную среду, каждый по привычке продолжит выживать, а не жить, ведь травма от пережитого кошмара останется их верной подругой до скончания дней. И всё же что-то... изменилось. Вымирание заражённых можно было посчитать их первой громкой победой, и вместе с тем появилось ощущение, что даже отчуждённый, заснеженный Ротков стал чуть теплее и приветливее. — Люди вернулись, отродья не плодятся, заражённые вымерли... Кажется, всё действительно неплохо. Разве мы не заслужили прекрасное, светлое будущее? — Проговорила Анна после недолгой паузы, будто услышав его мысли. — А как же рай? — Спросил Лестер серьёзно. — Мы, может, и видели только серость, но уверен: он где-то прячется — зелень, цветущие сады... всё как в книжках. Ноа кинул на него нечитаемый взгляд, и Лестер напрягся всем телом, чтобы отбить очередную словесную атаку, но тот сразу же молча отвернулся. Едва ли кто-то из сидящих за столом мог всецело поверить в его наивные доводы. Признаться честно, сам Лестер хотел верить, нежели делал это по-настоящему. В нём, скорее, говорил какой-то заложенный природой глухой оптимизм, от которого каждый пройденный день и каждая пережитая смерть забирали по крупинке. Забавно. Как оказалось, в нём его было чертовски много. Атмосфера, которая в какой-то момент стала отдалённо походить на расслабленную, быстро переменилась, стоило Лэйн заговорить об объединении двух вер. Вникать во все эти тонкости нового мира порой провоцировало у Лестера приступы мигрени. Боги, вера, культисты... В прошлой жизни он был максимально далёк от бога, и поэтому в нынешней ему, на самом деле, было решительно не по пути. Он не научился верить тогда, когда это было естественно и безопасно, и уж точно не собирался начинать сейчас, когда само понятие «веры» мутировало во что-то извращённое, непростительно далёкое от своей истинной сути. Лестер смотрел на набитый стол, на знакомые лица, на играющие на стенах тени пламени, и не мог отделаться от ощущения, что мир пытается продать ему надежду под циничной обёрткой. Возможно, он бы купился, если бы не знал цену. Но больше всего раздражало то, что его внимание, вопреки протестам, так или иначе продолжало возвращаться к Ноа — к его молчанию, насупленному взгляду, умению находиться в комнате так, будто он занимал собой все пространство. То было, скорее, миром Лестера, на которое обрушилось проклятье, а в знаки свыше он не верил. Просто из всех возможных привязанностей его угораздило застрять именно здесь: между едва возможным и недосказанным, между чужой спиной и собственным сердцем, которое, наперекор законам выживания, продолжало упрямо биться. — Нам нужно узнать больше о мире, в который мы попали, — осведомил Дмитрий. — Стратегии не подстроить вслепую. Возможно, придётся чем-то пожертвовать ради информации. Если бог нуждается в людях хоть немного, у нас есть шанс использовать это с умом. После речи генерала некоторые налили себе чего-нибудь покрепче. Понимая, что «праздник» окончательно подходил к концу, Лестер присоединился к числу выпивающих без зазрения совести. — Давайте не думать об этом до конца дня. Расслабьтесь и постарайтесь отдохнуть сегодня. Это приказ. Лестеру показалось, что отряд синхронно вздохнул. Едва ли у них получилось бы расслабиться в принципе, не то что в эпицентре столкновения двух разных миров, союз которых одинаково пророчит как долгожданное спасение, так и войну. И что-то Лестеру подсказывало, что если стрелка компаса укажет на второй вариант, то они столкнутся с чем-то более жестоким и кровавым, нежели резня отродий и заражённых. Он моргнул, сметая куда-нибудь подальше удручающие мысли. Отдых. Сегодня ему нужен хороший, высокоградусный отдых. Взгляд переместился на старый кассетный магнитофон. Кто-то из солдат активно в нём ковырялся, пытаясь разобраться с управлением, и в какой-то момент чужой палец нашёл нужную кнопку. Из динамиков раздался спокойный мотив, совсем не подстать атмосфере праздника. Но вдруг ритм музыки изменился, став более подвижным, и Лестер узнал старую популярную песню. Большая часть людей подскочили со своих мест, принимаясь двигать телом в такт энергичной мелодии. В любой другой день Лестер сделал бы то же самое — возможно даже ушёл бы в пляс первым, утягивая за собой каждого сидящего, — но сейчас вкус спирта на языке казался ему чуточку интереснее. Он поднял голову, ощутив на себе испепеляющий взгляд, но стоило столкнуться с Ноа глазами, как тот тут же отвернулся. Вселенная Лестера вновь сузилась до него одного: чёткий профиль с ровным носом, бледная, словно восковая кожа, свисающие на лоб чёрные пряди, которые он любил с упоением оттягивать, целуя Ноа в шею. Он не понимал как, но всегда чувствовал, когда Ноа был напряжён. Видел любое малейшее изменение в его поведении, жестах. Конечно если брать в расчёт его врождённую импульсивность, то можно было подумать, что напряжён Ноа был всегда. Но то было лишь пресловутой защитной реакцией на окружающий мир, и об этом знал каждый в отряде, и каждый успел смириться. Но спокойный Ноа не впивался в своё колено пальцами, не кусал губы, не поправлял очки по несколько раз в минуту. И Лестеру было почти плохо от того, насколько все эти движения были ему знакомы и откликались в нём самом. Когда они оставались наедине, он клал свою ладонь поверх Ноа, слабо сжимая пальцы, снимал с него очки и мягко целовал то в скулу, то в искусанные губы, но не для того, чтобы в последствии перейти к чему-то большему, а чтобы показать, что рядом с Лестером нестрашно расслабиться. И это помогало. Ноа засыпал у него на плече, в то время как Лестер боялся сделать лишний вдох, лишь бы он не убирал своей головы. В такие моменты Лестер не замечал, как сам отпускал тревоги, а мир за окном будто становился безопаснее. А потом наступал следующий день. Новые проблемы, новые риски, принятие решений, способных переписать судьбу человечества. Их главное отличие заключалось в том, что в этом хаосе Лестер находил время для чувств, пока Ноа предпочитал оставаться на стороне холодного рассудка и всеми возможными силами ни к кому не привязываться. Может быть это и было правильно, но Лестер не мог избавиться от ощущения, что именно в этом «правильно» кроется нечто бесконечно жестокое. Он делал глоток за глотком, будто алкоголь мог выжечь эту тянущую в груди пустоту. Вот только с каждой минутой она становилась все отчётливее. Ноа был совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки, и в то же время недосягаем. Как будто между ними была преграда, возведённая не обстоятельствами, а самим Ноа. Лестер хотел злиться. Хотел сорваться с места, схватить его за ворот и хорошенько встряхнуть. Хотел спросить, почему Ноа подпустил его так близко, если заранее решил, что дальше нельзя. Но в тот же момент Лестер хотел бы наивно думать, что на самом Ноа боялся потерять кого-то в мире, где потери стали нормой. Лестер был готов ко всему — боли, страху, крови. Был готов умереть, если понадобится. Но к тому, что Ноа может просто не выбрать его — нет. Мысли в его голове звучали как полное, бесповоротное принятие, подсоленное отчаянием. И одна из них была настолько же пугающей, насколько простой: если всё же мир рухнет окончательно, он хочет быть рядом с Ноа — даже если тот никогда не позволит себе назвать это чем-то большим. В магнитофоне что-то резко щёлкнуло, песня остановилась на мгновенье, но тут же воспроизвелась снова. Лестер вернулся в реальность, осознав, что всё это время неотрывно смотрел на Ноа. Бегло оглянувшись по сторонам, он увидел, что большинство солдатов разошлись по своим комнатам, а из их отряда за столом никого не осталось. Они остались вдвоём. Зашибись. Возможно, это был шанс. Лестер подумал, что если он не сделает шаг сейчас, если позволит повисшему между ними напряжению смыть этот момент, то рано или поздно у них не останется даже этих украденных взглядов. В то же время ему не хотелось вновь обжигаться об его холод, который был ясным напоминанием, что в их сложившихся отношениях ритм задаёт точно не Лестер. И всё же он любил безнадёжный риск. — Почему не уходишь? Ноа даже не повернул головы сразу, но Лестер успел увидеть, как его глаза на мгновенье забегали. Он будто взвешивал, стоит ли вообще отвечать, но в конечном счёте, разжав покоящийся на колене кулак, хмуро переспросил: — А ты? — Хочу допить, — честно признался Лестер, тряхнув в воздухе наполовину полным стаканом с водкой и компотом. — Присоединишься? — Не люблю крепкий алкоголь. Лестер сдержанно кивнул. Конечно, не любил. Он знал это так же хорошо, как то, что Ноа морщится от слишком сладкого, что поправляет очки перед тем, как сказать что-то важное, его дыхание, когда он спит. В груди болезненно кольнуло от понимания, что несмотря на всё это Ноа продолжал мастерски притворяться, что секс, разговоры до утра и пролитые слёзы, которым не находилось слов, ни черта для него не значили. Лестер сделал небольшой глоток и невозмутимо ответил. — А ты смешай его в правильных пропорциях, и он покажется тебе вполне себе сносным. — Опять эти твои игры в сомелье, — фыркнул Ноа, но без прежней колкости. — Не всё в этом мире можно просто «разбавить». — Это кто тебе такое сказал? — усмехнулся Лестер и склонил голову чуть в бок, рассматривая его внимательнее, чем позволял себе до этого. — На моей практике это всегда делало вкус более... острым. Запоминающимся. Лестер почувствовал, как внутри сдвигается что-то жгучее, нетерпеливое. Тепло от алкоголя постепенно ударяло в голову, скапливалось где-то под рёбрами, сжимая дыхание, а сидящий напротив Ноа казался как никогда красивым и открытым. Он вдруг улыбнулся, и Лестер понял, что наледь дала трещину. — Главное, чтобы ты знал меру. Лестер не знал. Не в случае с Ноа. — Само собой. Магнитофон снова щёлкнул, и из динамиков раздался знакомый мотив по, кажется, пятому кругу. Лестер принялся неосознанно отбивать ботинком ритм, надеясь сместить фокус с такого неуместного в данный момент возбуждения. Какое-то время Ноа молчал, а потом медленно поднялся с места и подошёл к магнитофону. Лестер как по команде подскочил следом, допив остатки импровизированного коктейля. — Чего задумал? — спросил он чуть пьяно. — Дурацкая песня. — У тебя претензии даже к соулу восьмидесятых? Ноа бросил на него красноречивый взгляд и нажал на кнопку ровно в тот момент, когда главный герой песни пропел, что такого дурака, как он, ещё никогда не существовало. — Нет, но любой сойдёт с ума, если одна и та же пластинка будет проигрываться по сто раз. Ноа отдёрнул руку и уже собирался отойти, как Лестер, будто притягиваемый невидимым канатом, сделал шаг за ним. — Сто раз — это не всегда много, — хмыкнул он и слабо, почти невесомо коснулся запястья Ноа. И сразу же пожалел об этом, потому произошло ровно то, чего он боялся — Ноа отшатнулся так, будто прикосновение причинило ему боль, и бегло посмотрел по сторонам — на пустую гостиную, пустую лестницу, коридор, где давно стихли чужие шаги. — Лестер, не здесь. Кончено, мать вашу, не здесь. Не сейчас, не в этом поместье, не в этой чёртовой жизни. В голове Лестера разом пронеслись все эти мысли, накрывая жаркой, незнакомой волной. Он вдруг слишком остро ощутил, насколько близко они стоят и насколько тяжело ему выносить, когда Ноа пристально смотрит на него снизу вверх. Он никогда не признается ему в этом, но ему нравилась их разница в росте. Нравилось, как во время объятий Ноа привставал на носочки, как идеально голова Лестера помещалась на его плече, когда он подходил к нему сзади. И когда Ноа смотрел на него вот так, лишь сильнее распаляя. — Расслабься, — сказал Лестер пугающе спокойно. И прежде чем Ноа успел вновь отступить, он мягко, но уверенно положил руку на его подбородок, поворачивая к себе. Наклонился ближе, перейдя на шёпот. — Смотри на меня. Ноа замер. Его поза выдавала готовность вырваться в любой момент, но, несмотря на собственный протест, он посмотрел прямо в глаза Лестера и сквозь зубы просипел: — Ты пьян. Как по щелчку «Эрапшн» запели вновь. Про тот же общеизвестный билет, про бегство без возврата, про решение, принятое не в то время. — Ноа, у нас есть выбор. Ты ведь знаешь? — тихо сказал Лестер, слыша в собственном голосе мольбу. — Господи... И не сдержался. Сделав шаг ближе, он припёр Ноа к тумбе и зарылся носом в его шею. От него пахло металлом, гелем для бритья и каким-то личным ароматом, который Лестер успел запомнить. Он оставил слабый поцелуй на пульсирующей венке и почувствовал, как Ноа начал слабо вырываться. Его пальцы всё ещё удерживали его за подбородок, но не давили, даря возможность отстраниться в любой момент. И Лестер знал, что тот мог спокойно скинуть его руку и уйти. Но Ноа этого не делал. Вместо этого его ладони коснулись груди Лестера, — не отталкивая, а словно проверяя, что он действительно здесь — живой, тёплый, решительный. — Ты не понимаешь... Ох, Лестер ещё как понимал. Понимал, что сейчас рушится не мир, а их тщательно выстроенная дистанция. Понимал, что если он сделает шаг назад, то на вряд ли ещё когда-либо решится подойти настолько близко, настолько смело. Из динамиков продолжало тянуться про уже изрядно осточертевшую дорогу, и Лестер усмехнулся, наверняка выглядя ещё более нетрезвым. По крайней мере у героя песни хватило смелости уехать, в то время как они топтались на перроне и делали вид, что не слышали объявления о посадке. Но озвучивать свои мысли он, конечно же, не стал, боясь что Ноа в самом деле покрутит пальцем у виска и уйдёт. Вместо этого Лестер отстранился ровно настолько, чтобы взглянуть в его глаза. Сказал твёрдо, несмотря на то, что удерживающая его лицо рука дрожала. — Так объясни мне, — надломленно, отчаянно. — Скажи, что я не прав. Скажи, что тебе неприятно. Что я не тот, кого ты видишь возле себя, что мы не справимся, что я борюсь напрасно. Скажи, что я не нужен тебе, и тогда я не посмею сделать и вздоха возле тебя, даже... даже несмотря на то, что я чертовски тебя л... Губы Ноа накрыли его собственные неожиданно, но мягко, останавливая тираду. Лестеру хватило секунды для того, чтобы осознать происходящее, и в следующий момент он уже бесцеремонно вторгся языком в его рот, непроизвольно сжав пальцы на челюсти Ноа. Поцелуй вышел пылким, жадным, но слишком коротким. Ноа оторвался от него первым, тяжело дыша, и даже не оглянулся по сторонам. Он обхватил ладонь Лестера своей и строго сказал: — Пошли. Ноа потащил его за собой вглубь коридора, шагая прямиком к комнате Лестера. От выпитого в глазах немного двоилось, а органы чувств будто обострились вдвое. Лестер каждым дюймом тела ощущал, как сильно ему хотелось прикоснуться к Ноа. Вообще он всегда был бессовестным, а когда его рассудок дурманил алкоголь — тем более. Поэтому, сделав уверенный шаг ближе, он прижался к Ноа сзади и оплёл его рукой поперёк живота. Поцеловал в затылок, заднюю сторону шеи, обвёл языком торчащие из-под ворота позвонки. Ноа издал протестующий звук, но в тот же момент откинул голову, открывая больше пространства для ласк. Лестер всерьёз задумался, что двинется умом от одной только честной реакции Ноа на его поцелуи. Где-то вдалеке хлопнула дверь, и он не услышал бы этот звук, если бы Ноа не сделал поспешный шаг вперёд, отстраняясь. Сам того не ожидая от себя, Лестер грубо притянул его обратно и наклонился к его уху, шепча на грани рыка: — Здесь. Никого. Нет. Зажатый в тиски Ноа вздрогнул, но не отстранился. Как же Лестеру хотелось выбить из него всю эту дурь, эту проклятую неуверенность, излишние опасения, до которых никому не было дела. Его собственное железное терпение медленно но верно исчерпывалось, но рациональной частью мозга Лестер понимал, что не смог бы поступить так с Ноа против его воли — как бы сильно он ни был на него зол. Но существовало много других… увлекательных методов, благодаря которым он без лишних слов мог бы донести до него, что чувствовал на самом деле. Признаться честно, этими методами Лестер нагло злоупотреблял, а когда Ноа пытался ретироваться и твердил о том, как сильно он его ненавидит, Лестер лишь мягко напоминал ему, что у него нет совести. Да. Наверное, в такие моменты он обожал Ноа сильнее всего. — Какой же ты… — проговорил Ноа с придыханием, сдаваясь блуждающим по коже губам. — Безрассудный, упрямый… — А ты — сложный и невыносимый. — Потому что я, в отличии от тебя, думаю о последствиях. — Ты думаешь о том, что подумают другие, — вырвалось у Лестера, и он резко развернул его к себе. — Когда ты уже поймёшь, что их волнуют только собственные шкуры, а не кто кого трахает. На лице Ноа проскользнуло какое-то нечитаемое выражение, но он тут же вернул ему прежний вид и процедил: — Поговорим позже. И двинул бёдрами, намекая, что сейчас не лучшее время для болтовни. Лестер был слишком слаб перед теряющим контроль Ноа, поэтому лишь шумно выдохнул и толкнул его в сторону комнаты. Ладно. Позже так позже. С хлопком двери Ноа осмелел и, с яростью терзая его губы, поменял позиции, уверенно ведя Лестера к кровати. Возможно он тоже был зол, возможно хотел взять контроль на себя, но вообще-то это Ноа сегодня изрядно потрепал ему нервы. А ещё Лестер сильнее, поэтому, нет, он не даст ему вести. Стоило Ноа навалиться на него сверху, как Лестер ловким движением перевернул их, подминая его под себя. Ноа ошарашено захлопал глазами, и Лестер, одуревший от такой реакции, сцепил его запястья над головой, прижимая к кровати и окончательно отрезая пути к отступлению. Отстранившись, Лестер осмотрел его покрасневшее лицо, напряжённые линии плеч, задравшееся поло. Открывшийся перед ним вид был поистине великолепен, но он лишь низко хохотнул и провокационно спросил: — Может приковать тебя к кровати и оставить здесь, чтобы ты подумал над своим поведением? — Я тебя убью. В карих глазах искрил опасный огонь, Ноа начал извиваться под ним, но Лестер лишь навалился на него плотнее, получая какой-то странный кайф от того, что Ноа действительно не мог вырваться из его хватки. И ему было даже капельку стыдно за то, насколько сильно ему это нравилось. Алкоголь ударил в голову ощутимее, чем хотелось бы. Фантазия против воли визуализировала, как Лестер мог бы вытащить из шлёвок ремень, стянуть руки Ноа у изголовья и мучительно долго над ним измываться, не разрешая кончить раньше времени. Но где-то в глубине подсознания в нём всё ещё клубилась эта невысказанная обида, а лежащий под ним Ноа был в равной степени напряжён и возбуждён. Для них обоих было бы правильнее сбросить груз быстрее, а после Лестер может быть действительно приковал бы его к изголовью, но не с целью разбить его на части, а чтобы поговорить. Сегодня Лестер его никуда не отпустит. — Сожми сильнее, — прошептал вдруг Ноа. — Что?.. — Сожми. Сильнее, — повторил твёрже, и Лестер исполнил приказ. Пальцы сжали его запястья увереннее и вдавили в постель так, что Ноа точно не смог бы вырваться. Лестер не нежничал, предугадывая, что от такого напора на коже наверняка останутся синяки, и он в последствии мог бы с нездоровым удовольствием рассматривать оставленные им же отметины, прокручивая в голове заносчивую мысль, что так Ноа позволял прикасаться к себе только ему. Вот только Лестер не любил причинять ему боль. Даже когда он хотел задеть Ноа словом, из его рта вырывались лишь слабые попытки поддразнить и нелепые оскорбления на уровне средней школы по типу «очкарика» и «задрота». Точно также он ни разу не позволил себе даже мысли о том, чтобы причинить ему физический вред. Да, Лестер мог шутить, что придушит его во сне, потому что порой даже самому терпеливому человеку было сложно выносить брюзжание Ноа. Но в то же время он испытывал иррациональный стыд, когда, не рассчитывая силы, в шутку толкал Ноа плечом, а тот отлетал от него едва ли не на метр и хмуро потирал ладонью ушибленное место. В такие моменты ему хотелось извиниться перед ним и покрыть место удара поцелуями. Лестер тряхнул головой и, усилив нажим, толкнулся бёдрами вперёд. Чёрт уже с этим Ноа. Для него в принципе не было новостью, что тот любил погрубее, но разрешить Лестеру обездвижить себя было каким-то новым уровнем доверия, и Лестер очень старался не думать об этом больше, чем это могло значить в принципе. Его губы оставляли кусачие поцелуи на шее Ноа, пока тот приглашающе откидывал голову и тихо постанывал. Собственные пальцы постепенно немели от прилагаемых усилий, и он на миг разжал хватку, чтобы в следующую секунду сжать его запястья вновь, сопроводив захват влажным укусом под челюстью. — Д-да… Ноа издал громкий стон, и Лестер на полном серьёзе подумал, что позволил бы вселенной схлопнуться, лишь бы услышать этот звук ещё раз. В голове будто замкнул рычажок, и он поспешно освободил одну руку, чтобы приспустить с Ноа штаны и усилить трение. Собственное возбуждение болезненно пульсировало под двумя слоями одежды, но сейчас он мог думать только о Ноа, его метаниях на кровати и его крепком члене, чётко выделяющемся из-под серой ткани трусов. Лестер порывисто поцеловал его в губы, проглатывая очередной стон, и прошептал в них же: — Лежи смирно. Ноа сконфужено кивнул. Лестер на мгновенье залип на его лице, на этих сведённых к переносице бровях, искусанных приоткрытых губах. Это было возмутительно. Нельзя, нельзя иметь над кем-то такую беспроигрышную власть, тем более когда ты сам находишься в более уязвимой позиции. Лестер так сильно хотел злиться на Ноа за то, что тот творил с его рассудком, но вместо этого он опустил его руки и двинулся ниже, желая изучить его тело в n-ый раз. Сейчас — его удовольствие. Разговоры и рефлексия подождут. Он снял с Ноа кофту и принялся оставлять поцелуи на его груди. Остановился на сосках, прикусив один и вызвав у Ноа судорожный всхлип. Ладонь Лестера уже во всю ласкала его член через бельё, и как бы сильно он ни желал коснуться его напрямую, сейчас ему больше хотелось проверить, как скоро он сможет довести Ноа до трясучки одной лишь поверхностной стимуляцией. Проведя на его животе влажную дорожку языком, Лестер опустился к его брюкам и порывисто стянул их вместе с ботинками. Ноа лежал перед ним практически обнажённый, в то время как Лестер был полностью одет, и, да, в этой картине тоже было своё нездоровое удовольствие. Он развёл колени Ноа в стороны и припал губами к внутренней стороне бедра. Лестер знал, что на этом месте можно было оставлять отметины, поэтому бесцеремонно пользовался этим. На бледной коже багровели один засос за другим, Ноа очень старался не извиваться под ним, но иногда всё же не сдерживался и слабо толкался бёдрами вверх. Надо же. Он в самом деле хотел выполнить приказ Лестера. Наверное, он даже заслужил похвалы. Лестер сжал руками его бёдра, не позволяя двигаться, и припал губами к его члену. Сначала медленно, дразняще, а когда Ноа издал звук, похожий на скулёж, полностью обхватил головку сквозь бельё, на котором уже образовалось мелкое пятно от предэякулята. Ноа ощутимо дёрнулся в его захвате и забормотал в полубреду: — Лестер! Лестер, пожалуйста… Господи. Он точно когда-нибудь сведёт Лестера в могилу этим своим умоляющим голосом. Что было ещё паршивее — этот голос действовал на него гарантированно, и что-то Лестеру подсказывало, что не только он пользовался слабостями Ноа в своих порочных целях. И всё же Лестер не стянул с него бельё, продолжив ласки сквозь ткань. Он влажно всасывал головку, бесстыдно лапая его за ягодицы. Стройные ноги Ноа покоились на его плечах, но эта тяжесть ощущалась как никогда приятно. По правде говоря Лестер был в шаге от того, чтобы кончить от одних только звуков, что слетали с губ Ноа, но он даже не притронулся к себе, сконцентрировавшись на том, чтобы разобрать Ноа на части. Судя по тому, как задрожали бёдра на его плечах, он был уже близок. Вдруг Лестер ощутил, как пальцы Ноа зарылись в его волосы, ненавязчиво притягивая к себе. Он поднял взгляд и почувствовал, что от увиденного у него едва не остановилось сердце. Ноа был настолько чертовски красивым, что казался нереальным, будто выдуманным самим Лестером. Он выглядел, как навязчивая фантазия перед сном, как что-то родное, но в тот же момент до боли недосягаемое. Лестеру было почти смешно от того, насколько он в нём пропал. Он медленно подполз к Ноа, заметив, как тот задержал дыхание и послушно вернул руки над головой. Этот жест показался ему слишком милым в их случае, но Лестер не дал этому щемящему в груди чувству обуздать себя. Наклонившись, он нарочито серьёзно прохрипел: — Я же сказал лежать смирно. — Прости, — едва слышно и непозволительно искренне прошептал Ноа, и на этом самообладание Лестера — всё. Протянув руку вниз, он расстегнул ширинку, чтобы хоть немного сбавить давление на член, и не сдержал стона облегчения. Вернул руки на своё законное место — запястья Ноа, — и глубоко его поцеловал, сделав первый толчок. Лестер ощутил, как под кожей разбежались мурашки, и повторил фрикцию с тем же напором, чувствуя, что его собственные плечи вздрогнули от простреливающих тело импульсов. Ноа оторвался от поцелуя и бесстыдно проскулил в его рот: — Лестер, сильнее… сильнее… — Господи боже!.. Не самое лучшее время, чтобы упоминать божественные силы, но у Лестера звезды перед глазами плясали от того, насколько Ноа был открыт перед ним, насколько хорошо ему было от его прикосновений. Он заметался всего на секунду, а в следующую — прочно зафиксировал Ноа на месте, удерживая его запястья одной рукой, обхватывая шею — другой. Не душил, не стискивал, а слабо вдавливал в постель, создавая более плотное соприкосновение тел. Сначала Лестер качнулся медленно, пристально наблюдая за тем, как на лице Ноа растекалась нега. После он сделал несколько быстрых, но сильных толчков, проезжаясь по его члену собственным с такой правильной точностью, что они застонали в унисон. С губ Ноа то и дело слетало сбивчивое «да», и Лестер сорвался на более прерывистые движения, припав к нему глубоким поцелуем. Он чувствовал, как по шее стекал пот, как бешено колотилось его сердце, каким горячим было тело Ноа, и с каждым разом усиливал амплитуду движений, целуя его бессвязнее, несдержаннее. В какой-то миг Ноа рефлекторно дёрнул руками, и Лестер посчитал это подходящим моментом для того, чтобы довести его до пика. Оторвавшись от влажных губ, он припал к его шее, размашисто лизнул от ключицы до места за ухом и ощутимо прикусил, вобрав кожу в рот. Ноа вздрогнул всем телом и на миг замер, издав долгий тихий стон. Лестер не знал каким чудом ему хватило выдержки не протиснуть руку в трусы, наблюдая за тем, как Ноа сотрясается в оргазме. Не нарушая их негласное правило, он обхватил себя через ткань и, не переставая рассматривать раскрасневшегося, мечущегося по постели Ноа, кончил за несколько напористых движений. Алкоголь окончательно выветрился, как и все лишние мысли. Лестер вдруг понял, что важнее всего было то, что Ноа сейчас находился рядом — со всеми своими тараканами, с этим осточертевшим отрицанием и непринятием. Важнее всего было то, что он был жив. А остальное… Может когда-нибудь Лестер сможет до него достучаться, а может и вовсе оставит попытки и предпочтёт довольствоваться тем, что Ноа будет просто постоянно мельтешить где-то поблизости. Пусть только он останется. Пусть только будет живой. Пожалуйста. Не переживая о том, что одежда запачкается ещё сильнее, он просунул руку под поясницу Ноа и, прижав его к себе, пробормотал в шею, окончательно сдаваясь: — Не уходи. От собственных глухих слов, больше похожих на мольбу, горло сдавил предупреждающий спазм. Он стиснул Ноа ещё крепче, почти до хруста костей, будто если ослабит хватку хоть на секунду, тот снова ускользнёт, растворится в своих страхах, в этом бесконечном «нельзя». Его плечи дрогнули. Он уткнулся лицом в изгиб шеи Ноа, дыша неровно, цепляясь за его тепло, за его запах, чтобы доказать самому себе, что он действительно здесь, что он настоящий. Лестер стиснул зубы, но слова, как неукротимый поток воды, рвались наружу обрывками: — Я знаю… знаю, что тебе страшно. Что ты ненавидишь себя за всё это, за то, что боишься их… — голос предательски сорвался, и Лестер не успел сдержать всхлип. — Но, чёрт возьми, я не могу делать вид, что мне всё равно. Не могу просто взять и отпустить тебя. Злые и унизительные слёзы выступили на глазах, Лестер даже не пытался их остановить. Он сжал застывшего Ноа ещё сильнее, не сдерживая всего, что в нём копилось так долго. Это было так неправильно — слезами умолять его остаться, но в его потребности в Ноа была простая и наивная правда — в мире на грани разрухи он был тем, кто не давал Лестеру сломаться. Ноа медленно протянул руку и неуверенно положил ладонь ему на спину. Лестер почувствовал, как его дыхание застыло, как сжались его пальцы, будто выдавая больше, чем он готов был сказать вслух. — Прости, — тихо выдохнул он, одним коротким словом подняв в груди Лестера новую волну смешанных чувств. — Я… не обещаю, что смогу исправить всё сразу. Ты прав. Мне страшно. — Вздох. Пауза. — Но я остаюсь. Лестер шумно выдохнул на грани очередного всхлипа и, прикрыв глаза, перестал сжимать Ноа так отчаянно. Внезапная истерия, спровоцированная, вероятно, алкоголем, ярким оргазмом и постоянным стрессом, постепенно сходила на нет. Чувствуя размеренные поглаживания по спине, он расслабился, кутая Ноа в бережных, почти невинных объятиях, и не мог не думать о том, что держит в руках нечто бесконечно ценное и важное. Потому что сколько бы Лестер ни убеждал себя в обратном, все дороги вели его в один конец — прямиком в объятия Ноа, которые, несмотря ни на что, ощущались как самое надёжное место на земле.