vulnera amoris

      Красный бархат, застилающий кровать, всегда казался Егору слишком вульгарным. А вот Генри этот глубокий цвет шел — так его белая кожа не казалась совсем прозрачной, а шрам, рассекающий левую сторону лица, терялся на фоне красного. Егор потоптался у входа, борясь с желанием развернуться и хлопнуть дверью под ехидный взгляд черных глаз.       — Проходите, что же Вы мнетесь у входа, медсестра.       … Он всерьез задумался: «а не пошло бы оно все к черту», но быстро сдался.       — Иду. — процедил Линч, одергивая короткий подол. «Тебе никто не сказал, что медсестры в девятнадцатом веке в таком не ходят?» проворчал он про себя, игнорируя приливший к щекам жар.       Генри усмехнулся, не стыдясь собственного удовлетворения, и потянулся на кровати. Он все еще был одет в свой костюм, приличный костюм, пока Егор маленькими шажками крался к кровати так, чтобы форма не задралась выше бедра. Он молча открыл свой саквояж, разглядывая стандартный набор — бинты, хлоргексидин, перекись, бутылек смазки, спирт и затесавшиеся между ними здоровенные ножницы, при взгляде на которые могла возникнуть мысль только о кастрации.       Генри снова пригубил вино, не сводя взгляда с журналиста. Короткая, нежно-розовая ткань сидела плотно и впритык; неуклюже на мужской фигуре, но это ни капельки не смущало. Даже наоборот — такой контраст завлекал. Голубой передник (чуть длиннее, чем само платье) и рукава-фонарики лентами обрамляли бицепс. Он с интересом обвел взглядом росчерки побелевших шрамов. Образ был бы куда совершеннее, будь на Егоре белые колготки или чулки, однако тот только услышав о них, яро запротестовал. Генри не стал настаивать, решив в кое-то веке довольствоваться малым.       — Вы так медлительны, — не удержался он. Генри встал, и на секунду Егор подумал, что тот приблизиться, но «пациент» прошел чуть левее от кровати — к маленькому столику, на котором уже стояли бутылка вина, два бокала и железное блюдце. Скользнул взглядом по металлическому тазику, наполненному льдом, и уселся на низкое, обтянутое бархатом кресло, покачивая бокал. — Как будете работать-то, с трясущимися руками?       — О, в моей работе нет ничего сложного. Уверен, с нею справиться даже твой вод… Ваш кучер.       — Да ладно Вам, милейший, — Генри поднял руки в притворной капитуляции и уселся на кресло. — Я не имею ввиду ничего такого.       Егор повел плечом. Со смирением перевел взгляд на железное блюдце.       — Ножи стерилизованные?       — Естественно, — улыбнулся Генри. С каждой минутой он выглядел все довольнее и довольнее, как кот, наевшийся сметаны — В отличие от ножниц в саквояже.        Егор стиснул челюсть и, не отвечая, вынул из саквояжа бинты, разложив их на краю стола с показной аккуратностью. Руки действительно дрожали, но не от нервов.       От предвкушения.       Предвкушение, разлившееся внизу живота, едва ли не бурлило — Егору казалось, что оно вот-вот прожжет дыру сквозь кожу. Он позволил себе короткую передышку, дал дрожи уняться и чуть более осмысленно взглянул на ситуацию. Единственная деталь, выбивающаяся из окружения — металлический тазик; грубая, исцарапанная поверхность, — манила собой, пестрила перед глазами похлеще красной тряпки для быка. Егор остановил взгляд на потертой рукоятке ножа, торчащего из него.       Генри ждал.       Егор знал, что он ждет: ощущения притаившегося в кустах зверя не покидало ни на минуту. Одно неверное движение и тот повалит его на пол; стоит лишь открыться, показать себя уязвимее, чем обычно, и зверь заглотит его живьем. Так было в древние времена, когда люди передавали друг другу песни и байки из уст в уста, когда ничего страшнее ночи и тьмы ее, не существовало. Хрупкость и безопасность мира, охраняемая светом костра. Так было до того, как человек изобрел оружие.       Он потянул за рукоятку. Лезвие едва поблескивало — легкий полумрак комнаты дарил ощущение интимности и таинственности, а ее пределы и вовсе таяли во тьме, смазывая границы. За окном вовсю правила ночь и вместе с нею существа более опасные.              Считал ли Линч себя опасным существом?              Он не мог ответить на этот вопрос. Вся уверенность, все чувство защиты стекло по венам, сконцентрировавшись на стареньком, удобном ноже, чье лезвие напиталось холодом.              Егор чувствовал себя человеком с оружием.              А это хоть что-то значило.              Осталось только отыграть и… не умереть от стыда.              Он набрал побольше воздуха в легкие.              — Я… пришел сюда… чтобы Вас… вылечить. — с трудом выдавил он. Генри приподнял брови, всем своим видом показывая, что внимательно слушает.              — Я весь Ваш, — после паузы сказал тот. Егор услышал в этом невысказанное «давай, продолжай как мы и договаривались».              — Тогда, — он прочистил горло. — Для начала, следует расслабиться.              — Я предельно расслаблен. — немедленно отозвался Генри, — Продолжайте.              И Егор продолжил, мысленно ненавидя себя за тон лектора. Или, скорее, журналиста, вводящего зрителя в курс дела:              — В девятнадцатом веке широко применялась процедура кровопускания. Считалось, что это способствует балансу гуморов. [1]              — Да, понимаю. Наслышан об этом. — после короткой паузы: — Правда ли, что болезнь считалась не только телесным недугом, но и духовным?              А я то, блять, откуда знаю, — подумал Егор.              — Правда.              — И что же, Вы подобным образом спасете мою душу?              Он помолчал. Потом сквозь зубы ответил:              — Я не священник.              — Необязательно быть священником, чтобы знать пару молитв, — развеселился Генри.              — Хорошо, — процедил Егор, — тогда я не Мария Джозеф. Такой ответ теб. Вас устроит?              Генри лишь хмыкнул на это и отставил бокал в сторону. Немое приглашение.              Егор все еще ощущал глухое раздражение, копошившееся под кожей — оно разом смыло всю неловкость и он позабыл об стесненности смехотворно-короткого платья. Генри довольно наблюдал за привычной резкостью в движениях, за морщинкой меж бровей и не мог насытиться видом. Правильно говорят: злой Егор — красивый Егор. И плевать, что так никто, кроме него, не говорит.              Кожу обожгло холодом. Тупое лезвие с острым кончиком немо прижалось к яремной вене, и Генри невольно затаил дыхание. Затем хмыкнул, ощущая как собственный пульс бьется об лезвие, отдаваясь эхом по всему телу. Он вскинул голову, встречаясь взглядом с темно-зелеными глазами. Генри видел, как зрачок почти полностью вытеснил глубокий хвойный цвет.               Егор не двигался. Лицо застыло восковой маской, лишь поблескивающие глаза и приоткрытые во вдохе губы выдавали чувства хозяина, но, к сожалению, не мысли. Чужой разум — темный лес. А Генри бы очень хотелось залезть в эту голову, разрезать кожу, чтобы втиснуть их обоих под одну оболочку и соединится — духовно, материально, физически и психологически. Хотелось прирасти к Егору как сиамский близнец, разделять одни чувства и мысли, паразитируя на его ресурсах; вскрыть черепную коробку и вытащить мозг, разбирая тот на мелкие кусочки, чтобы понять о чем тот думает в такие моменты. Да и не только «в такие моменты».              Если Генри бы мог, он бы стал пылью, которую Егор вдыхает; проник в него на уровне глубже молекулярного, ближе и интимнее, чем ограниченный человеческий мозг мог себе представить.              Но все, что у него было — прижатый к шее нож.              Недостаточно.              Перебор.              Генри подался ближе, вдавливаясь в эту тонкую грань, не чувствуя боли. Рука с ножом дрогнула, у Егора слегка расширились глаза, но не от страха.              — Ты с ума сошел?.. — выдохнул он, но не сделал ничего, чтобы отстраниться. А Генри давил, и никогда в жизни не чувствовал себя таким счастливым. — Умереть хочешь? Я же могу тебя просто…              — Ну так давай, — хрипло отозвался Генри. Его рука неспешно ползла вверх по чужому бедру, едва касаясь кожи подушечками пальцев. Чудесное, экстравагантное платье медсестры ничего не скрывало. Он мог свободно пощупать и сжать начинающее формироваться возбуждение, — За тебя, — он подчеркнул свои слова действиями, — и умереть не жалко. Даже дважды.              — Никто не умирает дважды.              — А я умру. Один раз за гордыню, второй — за жадность.              Третий — за тебя.              Егор сглотнул.              Генри неспешно справился с завязками на платье, не отводя от него взгляда. Собственное возбуждение упрямо тыкалось в узкие штаны, но ему было плевать. Как раз открылся занимательный вид: головка полуэрогированного члена кокетливо выглядывала из-под передника, сочаясь предэякулятом — ах, дивная молодость, которой ничего особого для возбуждения не надо — и это, неожиданно, позабавило Лэмбтона.              — Если ты хоть что-то сейчас скажешь, — дрожащим голосом пересек Линч, — я уйду. И выкручивайся как хочешь.              Генри проглотил насмешку, надо сказать, с неимоверным усилием.              — Как жестоко, — он поиграл с яйцами, — просто возьмете и оставите меня здесь, мистер Линч… Разве клятва Гиппократа не гласит «не навреди»?              — Если ты думаешь, что тебе это навредит, то я могу позвать Виктора, — ехидно отозвался Линч.              Он поднял и согнул одну ногу, поставив ее на кресло возле бедра Генри. Лезвие тупой стороной прижал к подчелюстной области и заставил задрать подбородок, покрепче перехватив нож. Другой рукой обхватил основание собственного члена, и коротко застонал.              Генри смотрел на него из-под ресниц, и рассеяный желтый цвет от настольной лампы смягчал острые черты лица. Правый глаз, подернутый белой дымкой, неумолимо косил куда-то в сторону, но Егора это ещё больше возбудило. Генри не мелочился, и его руки тоже работали — большой палец потер головку и шрам на ней, историю которого Егор так и не рассказал, размазывая преякулят, прежде чем примкнуть ртом к чувствительной части. Теплый жар захлестнул с головой; язык игриво проходился по доступному участку, и горло, какое узкое у Генри горло.              Внутри тесно, мокро и горячо — благослови Боже, или кто там, полное отсутствие рвотного рефлекса у Лэмбтона — и он не мог оторвать взгляда от прижавшихся к нему губ. Егор знал, что они мягкие до жути, словно в противовес собственным, искусанным до кровавой корочки, и не мог решить; хотелось одновременно и оторвать Генри, смять его губы своими, и засадить поглубже, проникая дальше и дальше.              Он запустил пятерню в седые волосы, зачесав челку назад и, словно в тумане, сместил лезвие.              Генри распахнул незнамо когда закрывшиеся глаза, почувствовав жалящую боль на щеке. Контраст обжигающего лезвия и легкой, пульсирующей боли отдал прямо в пах.              Егор видел, как сильнее затуманились доселе ясные глаза, как алая кровь неспешно стекала по щеке — порез маленький, слишком невинный и поверхностный, не такой, как ему хотелось бы. И в чужих глазах он углядел лишь солидарность, почти животное неудовлетворение. Он снова потянул Генри за волосы, почти насилу оторвав от собственного члена, и кивнул в сторону кровати. То, каким разочарованным, словно его спустили с небес и прибили штыком к земле, выглядел Генри, стоило собственного оборванного удовольствия.              — Зачем ты, блять, оделся в это, — Егор одной рукой помог Генри стянуть сначала пиджак, затем штаны, и нетерпеливо потянулся за смазкой. В результате их телодвижений, саквояж оказался на полу.              — Не пристало медработника встречать голым, — хрипло отозвался Генри, и в его голосе снова прозвучали хриплые смешинки. Линч закатил глаза, опершись коленем об кровать. Он закусил рукоять ножа, удерживая его зубами, пока руки занялись другим.              Первый палец вошел легко. Егор закинул его ногу к себе на плечо, но услышав сдавленный хрип сжалился, и подложил скрученную подушку под поясницу.       «Старость не радость» — хотелось ему сказать, но увы и ах, пришлось попридержать комментарии.              Пальцы методично двигались внутри, разрабатывая и растягивая стенки. У Егора от нетерпения дрожали руки, движения то и дело смазано обрывались, пока он не нащупал комок нервов внутри. По стону поняв, куда надо бить, он сосредоточился на стимуляции только этой точки и установив оптимальный ритм, опустил руку на член Генри. Слегка сжал основание, погладил головку, придерживая того за икру.              Тот приоткрыл видящий глаз.              — Я думаю, достаточно, — сдержанно произнес он. Но Егор знал, чувствовал эту подоплеку, едва заметный окрас его слов — раздражение вперемешку с возбуждением, закравшиеся в тон голоса.              Он не стал противиться.              Смазав себя, он резковато толкнулся и не сдержал стона — приятный жар обволакивал член на «ура», сжимая жадно и узко. Не успел Генри опомниться, как нож вернулся — острый кончик уперся в грудинную линию, и дышать стало чуть сложнее. Каждый раз, когда он пытался вдохнуть, острие вдавливалось в кожу, и Егор, вбивающийся в его тело, не помогал. Иной раз Генри надеялся, что тот пустит кровь, сделает надрез глубже и серьезнее, но тот, конечно, так не делал. Темнота век — прикрытие. Не от боли, не от страха, а от того странного, липкого переплетения чувств, которое всегда накрывало его в такие моменты. Контроль, ускользающий ровно настолько, чтобы захотелось вернуть его обратно; удовольствие, держащее его на грани обрыва, между забвением и наставленным на него острием; безмолвное доверие, переплетенное на договоренностях и обоюдных надеждах. Ему казалось, что он смотрит на себя со стороны — сознание расплывалось, совсем не желая анализировать ситуацию, конечности, как всегда бывало, становились ватными.              Самый первый, серьезный — как любил называть его Генри, — надрез пришелся на полулунную линию. Он распахнул глаза, почувствовав его — живот рефлекторно напрягся, темп замедлился. Егор явно старался отсрочить приближающийся конец и не воткнуть ему нож в печень. Хотя Генри был бы не против. Рваная пульсация била прямо по нервам, сладко тянула кожу, оставляя после себя кровавые разводы.              Чужое дыхание, собственное сердцебиение и два тела, слившиеся в моменте единения — все это отошло на второй план, беспрецедентно меркло перед скопившемся внизу живота напряжением и большим, гораздо более глубоким чувством, засевшем в душе. Оно пустило свои корни, свило гнездо на дне лёгких, перекрыло дыхательные пути — Генри чувствовал, как оно растёт внутри него, оплетая собою каждую мышцу, как неумолимо множится внутри.              Паразит, от которого невозможно избавиться.              Егор, который тоже оказался оплетен этим с головы до ног.              Оргазм обрушился на него, как лавина, лишив возможности, желания, слышать и видеть. И если бы Генри был бы древним человеком, то сейчас, в послеоргазменном, пустоголовом блаженстве, звери из темноты растерзали бы все тело на мелкие кусочки.              Как хорошо, что он не пещерный человек.              Когда все закончилось, Линч откатился в сторону, не в силах устоять на ногах. Он пялился бессмысленным, не обремененным мыслями взглядом в потолок, прежде чем повернуть голову в сторону Лэмбтона. Глаза лихорадочно блестели, краснота еще не успела в полной мере сойти с щек, придавая лицу приятный розовый оттенок. Линч чувствовал себя потным, истощенным и выжатым, но вместе с тем — полноценным.              Мир окончательно встал на место. Тело всё ещё отзывалось эхом пережитого, но сознание прояснялось. Рассматривая острый профиль, ог чувствовал усталость — глубокую, сладкую, почти правильную. И вместе с ней — редкое спокойствие, когда не нужно ни бороться, ни доказывать, ни контролировать. Просто быть. Здесь. Сейчас.