Cathexis

Мне казалось, что каждая строчка обязана иметь смысл. Что нельзя попусту тратить чернила, если мысль ни к чему не ведёт. Я писал в дневнике точно, экономно, без лишних слов. Пока не понял, что в поверхности порой смысла даже больше, чем в глубине. Люди — заурядные пустые сосуды, предсказуемые до скуки. Удивлять им меня нечем. Разочаровывать — тем более, ведь то требует предварительного очарования, а этим я никогда не страдал. Будучи ребёнком, я был уверен, что притворяются все. Любовь, скорбь и тоска существовали для меня как набор уместных фраз — негласная социальная договорённость. Позже, к несчастью большинства, я выяснил: люди чувствуют всерьёз, верят словам и ошибочно предполагают, что окружающие подобны им. Они всегда были обречены быть жертвами в мире, где есть я. Миртл Уоррен. Многие издевались над ней из-за происхождения, но не я. Напротив: она видела во мне рыцаря, лучшего ученика школы, старосту с исключительными моральными принципами — просто парня с невинным лицом и такими же помыслами. Поэтому она не испугалась, увидев меня в туалете для девочек на первом этаже. И не сопротивлялась, когда я попросил её подойти ближе. Василиск убил её, а чувства, которые она питала ко мне, стали отличным фундаментом для создания этого крестража. Всё же в попытке найти тот предел, который не смогу преодолеть, я одарил её последним актом любви, которой она так жаждала. Проще говоря, это и были мои исключительные моральные принципы. Найдутся те, кто придумает мне оправдание, но я не нуждаюсь в нём. Теперь, когда границы возможного и невозможного пересечены, мне нечего терять и я не чувствую вины. Я знаю только страх и, как следствие, ненависть, всё вместе неизбежно превращается в боль. И я хочу, чтобы она, как зараза, распространилась на других. Я создал этот дневник, потому что смерть всегда страшила меня. Не в состоянии осознать собственную конечность, я не мог принять тот факт, что подлежу забвению так же, как и все остальные. Я — космическая пыль, которая останется после очередной бомбёжки Лондона? Строчка в отчёте? Сирота, пополнивший удручающую статистику? Пустое воспоминание для тех немногих, кто успеет меня забыть? И то, что они знали обо мне, не имело никакого значения, потому что не могло являться мной. Окружающие наделяли меня человеческим обликом, собирая его по осколкам, как кривое зеркало — продукт бесконечного проецирования собственной ущербности. Им было легче вообразить, что под привлекательной поверхностью скрывается не менее красивая душа; что мой холодный взгляд прячет нечто большее; что чёрное сердце полнится чувствами. Но тот, кого они пытались увидеть, попросту никогда не существовал. И теперь даже смерть не уравняет нас. Да, Лили Поттер убила мою рудиментарную оболочку. Я навсегда запомню зелёную вспышку, рыжие волосы и мерзкий крик младенца. В тот день я канул в пустоту, попал в девятый круг ада, где всё, что мне оставалось, — снова и снова наблюдать собственную смерть, застыв в каталептическом оцепенении. В этом бесконечном цикле повторяющихся действий я нашёл лишь одно утешение: смерть женщины, убившей меня, пустой взгляд её зелёных глаз и рыжие волосы, разметавшиеся по полу. Но со временем этот рыжий цвет начал разрастаться, как плесень, — навязчивый, омерзительно яркий. Он стачивал моё восприятие, сводя его к одному-единственному огненному оттенку. И чем сильнее я пытался вырваться, тем плотнее волосы оплетали меня, превращаясь в путы, тянущие в могилу. Последовательность, доведённая до безумия повторением, становится одержимостью. Я — осколок души, застрявший во времени. Уроборос раз за разом поедающий собственные остатки. Но я держался за земное существование и ждал. Я так долго ждал. Когда дневник впервые позвал меня, петля на шее ослабла. Тогда-то я и увидел её — свет. Девчонку, так похожую на Лили Поттер. Ненавистные рыжие волосы вдруг стали маяком: то, что однажды погубило меня, теперь тянуло обратно, давая жизнь. Детский, неровный почерк, мысли, страхи — всё это вырывалось на страницы дневника, вело меня из тьмы, и я цеплялся за этот свет, как раньше цеплялся за воспоминание о смерти. Так одержимость обрела новый образ. Малышка Джинни писала в моём дневнике много месяцев, доверяя мне свои ничтожные горести и печали: её дразнит брат, ей приходится носить поношенную мантию, учиться по старым учебникам… Как слаба её надежда понравиться знаменитому, прекрасному, великому Гарри Поттеру… Я тянулся костлявыми пальцами к живому присутствию и насыщался одной лишь близостью. Мне не требовалось согласие, потому что сама ситуация не подразумевала наличия выбора. Я был пустотой, требующей заполнения, сетью трещин, в которые душа просачивалась, как вода в сухую землю. Её пышущая жизнь была мерой моего существования: девчонка менялась, росла, сомневалась, теряла себя. Пока её движение продолжалось, время сохраняло для меня направленность. Она открыла сердце и свои маленькие секреты. Смертельная скука — выслушивать глупенькие излияния одиннадцатилетней девчонки. Но я был терпелив. Я отвечал, я проявлял сочувствие, я был добр. Я зависел от неё, а быть зависимым — значит признавать власть другого. Поэтому я сделал зависимость обоюдной, оставив ей только одну опору — меня. Чем больше я укреплялся, тем сильнее она слабела. И чем слабее она становилась, тем чаще возвращалась к дневнику в поисках поддержки. «Никто никогда не понимал меня так, как ты, Том… Я так рада, что у меня есть этот дневник и я могу ему довериться… Это всё равно что иметь друга, который всегда с тобой, неотлучно…» В конечном итоге Джинни полюбила меня. Чувства всегда играли ключевую роль при создании крестража, и связь, усиленная эмоциями, была столь же необходима при обратном процессе. Словно паук, я оплёл свой лакомый кусочек в нежный кокон. А затем начал снимать с неё слой за слоем, пока её голос не стал звучать так же, как мой. Пока мои мысли не заменили её собственные. План с поглощением девчонки подходил к завершению: она должна была умереть, чтобы я возродился. Жизнь за жизнь. Её душа — за мою. Ничтожная плата. Разве я многого требовал? Я утащил её в свои владения и ждал особенного гостя. Мальчишку Поттера, который непременно должен был явиться, чтобы спасти принцессу из страшного подземелья. Он должен был стать свидетелем моего перерождения и смерти рыжей — а после пасть от моей руки, замыкая кармический круг. Но не всем планам суждено претворяться в жизнь. Ах, если бы знать всё заранее, не правда ли? Рухнув на мокрый камень — поверженный, унизительно беспомощный, — я не думал о везучем мальчишке: пустота небытия уже раскрыла рот, чтобы поглотить меня. Джинни лежала рядом; её волосы распластались по полу рыжим пятном, будто судьба снова нарочно отметила место моей неудачи. Мир сузился до огненно-рыжего света в расфокусе. Рука непроизвольно потянулась к нему в надежде ухватиться за этот свет, знаменующий собой жизнь и погибель. Опутай меня. Удержи. Только не отпускай. И она не отпустила. Не смогла забыть меня. Пусть я не сумел довести ритуал до конца, препарируя её душу, я оставил заметный шрам. Я стал её кошмаром, её внутренним обвинителем: голосом, который возвращал стыд и вину за произошедшее снова и снова. Я существовал в этих чувствах, сыто ворочался в них, пребывая в подобии стазиса. Тогда я ощущал всё лишь импульсами — без формы и осмысления. Но чем дольше она вынашивала эти чувства, тем больше ясности я обретал и непроизвольно тянулся к ней всеми осколками души. Одним из таких осколков, через который я смог увидеть её повзрослевшую, стал Поттер. И до сих пор неясно, чья тяга была первичной — его или моя. Джинни росла, и лишь слепец сказал бы, что она не привлекательна: она была живым подтверждением того, почему раньше ведьм жгли на кострах. Очаровательная оболочка открывает многие двери — мне ли не знать, как люди падки на поверхность. Так и Поттер пал к её ногам. И стоило мне увидеть её через его слабость, как во мне возникла новая, доселе невиданная тяга. Конечно, я не способен любить, но одержимость, в отличие от любви, не требует человечности. А она при всей внешней хрупкости источала силу. Я почти гордился малышкой: тем, как ловко она научилась держаться. Сила в ней была настоящей, но я видел и другое: она росла вокруг старой раны, как дерево обрастает вбитый гвоздь, не выталкивая его, а принимая внутрь. Сколько усилий потребуется, чтобы сломать её вновь? Не так уж много, если знать, куда нажимать. И я знал. Я метался. Я ждал. Я звал её. Она найдёт медальон. Непременно. Сама затянет петлю на своей шее. Так и будет. Удобная девочка никому ничего не скажет. Уж я-то знаю. Жертвы всегда молчат. Я научил её этому первым.