Шрамы

Не отвечаешь на мои сообщения? Пустяки, я не в обиде. Я привык. Ты бываешь в сети до четырех утра, а потом высыпаешься до обеда, игнорируя все уведомления. Даже срочные. Ты и ради апокалипсиса не встанешь с постели раньше полудня. Но это меня забавляет. Даже очень. Перед съемками, когда мы готовим оборудование, обсуждаем план, чтобы потом не было недопониманий, ты сидишь и клюешь носом. Будто вот-вот рухнешь лицом в стол. С фиолетовыми синяками под глазами и этой своей сонной, вечно недовольной моськой. Делаешь вид, что слушаешь, но я-то знаю: ты уже смотришь десятый сон подряд. Хах. Неисправимый ты, Джон. Я даже не возмущаюсь. Лишь иногда похлопываю тебя по плечу, чтобы совсем не уснул, и плетусь на кухню. Достаю две кружки. На всякий. Себе завариваю слегка сладкий кофе, а тебе — горький, как смола. Хотя по тебе, такому сладкоежке, не скажешь, что ты пьешь это варево без сахара. Но я знаю. Ты просто пытаешься казаться суровым и брутальным. Это смешно, потому что через минуты три после первого глотка ты брезгливо сморщишься и заявишь, что у меня дома отвратительный кофе. Лгун. Ты просто не выносишь горечи. И вот уже через десять минут мы сидим с не своими кружками: я — с твоей, без сахара, ты — с моей, сладкой. Слишком ты предсказуемый, Джон. И пока мы непринужденно спорим о чем-то неважном, за окном идет снег. Холодный, белый. А мы сидим в тепле. Хотя нет. Помещение здесь ни при чем. Тепло исходит от твоего смеха. Непринужденного, хрипловатого. Ты всегда ругаешь меня, когда я курю после особенно паршивого дня. Смеешься и словно невзначай бросаешь: —Линч, не удивляйся потом, что подохнешь первым! Но я вижу,как у тебя дрогнул голос. Вижу, как ты от нервов теребишь край своего теплого свитера. Ты волнуешься за меня, паршивец. Но вслух никогда не скажешь. И я делаю вид, что не замечаю. Хотя замечаю очень многое. Ты говоришь, что ненавидишь сигареты, меня, паранормальную ерунду и прочее. Но в кое-чем ты соврал. Ты заявлял,что не переносишь запах моих сигарет. Но никогда не говорил, что не переносишь меня. Таково было твое оправдание. И вот сейчас я стою на балконе твоей же квартиры. Солнце давно кануло за горизонт, темные облака прячут луну. Я в удобных темных штанах и серой свободной футболке, держу сигарету между пальцев и смотрю вниз, на мрачные дома, постепенно тонущие в кромешной тьме. Ты стоишь рядом, примостившись на перилах, и пристально рассматриваешь мои руки. Мой главный недостаток. Эти уродливые шрамы, следы заданий, которые впились в кожу и остались навсегда. Я знал. Догадывался. Думал, что они тебе противны. Что ты можешь их ненавидеть, презирать. Что они вызывают у тебя отвращение. Или, хах, жалость. Ко мне. Но мне было все равно. И пока ты так внимательно их изучал, я разглядывал твою кудрявую макушку. Ты был ниже меня — это забавляло меня, но точно не тебя. «Это раздражает!» — оправдывался ты. Идиот. Я уже собрался съязвить насчет твоего пристального взгляда, назвать эти шрамы уродством в чистом виде, но ты меня перебил. — Клёвые, — тихо выдохнул ты. Всего одну фразу. Я оглянулся на тебя с искренним удивлением, брови поползли вверх. —Шутишь? — спросил я серьезно, не ожидая такого. Ты лишь сурово глянул на меня, и в твоих глазах не было ни капли насмешки. —Нет. Это ты, придурок, не замечаешь. Он сделал шаг ближе. Его пальцы, теплые и неуверенные, легонько обхватили мое запястье там, где под кожей проступала старая, неровная линия шрама. Не как на что-то уродливое, а скорее как на что-то хрупкое. И затем он наклонился, и его губы коснулись моей ладони, прямо посередине, где расходились грубые белые линии. Это был нежный поцелуй. Слишком нежный для такого места, для такого времени. Немного неуклюжий, слюнявый от только что выпитого сладкого кофе. Он был теплым, влажным пятном на моей вечно холодной коже, и это ощущение пронзило меня насквозь, как электрический разряд. Я замер, чувствуя, как по телу пробежала странная, почти болезненная дрожь. Не от отвращения. От чего-то совершенно иного. Он не отпускал мою руку, его дыхание обжигало кожу. А потом он поднял на меня взгляд — смущенный, вызовывающий, серьезный. И в этой тишине, под покровом темнеющего неба, это нелепое, слюнявое прикосновение значило больше, чем все слова, которые мы когда-либо говорили друг другу.