do u wanna know?

Просто на заметку: красный Амелии не идет. Блонды обычно с ума сходят по лакированным туфлям цвета опухших гланд. По крохотным клатчам, издалека больше смахивающим на вырванные бараньи сердца. По квадратным ногтям, похожим на пластины вареного лобстера. Амелия — блондинка обыкновенная, и красный она, как представительница вида, обожает. Крутится перед зеркалом в новом лифчике оттенка второй менструальной крови из последней коллекции Savage x Fenty и этикетка бьет ее по куриным лопаткам. — Ну как? — кидает она, сжимая правую грудь длинными белыми пальцами. Ногти — мясные ошметки, прогнившими на солнце добрый десяток часов. Они же — маникюр оттенка «викторианское бордо». Акрил уже отрос на два миллиметра, под ним жёлтый клей, как никотиновые пятна у мамы на зубах. — По-моему, тебе все же с майкой лучше. Бьянка валится на чужую кровать. На подушке журнал Вог за позапрошлый год и комикс про Человека-Паука в Фантастической четверке. — Да я про лифак, дура. — Отжатые пневматическим прессом пальцы поправляют лямку. — Ты что, думала я прямо так пойду? Питер Паркер дает пять Джонни Шторму. — Джимми любит шлюшек. Какая в этом выпуске ужасная рисовка. Кто художник? — Я не с Джимми. — Амелия падает на кровать. Ее бледные сиськи, втиснутые в две кружевные полоски бекона, прижимаются к голому плечу Бьянки. Стоит скосить глаза и увидишь чернеющую впадину, сжатую тугим бюстгальтером. Ложбинку, куда так удобно скатываться взглядом. — А с кем тогда? Существо поднимает тачку. Человек-Паук проскальзывает под ней, высекая из асфальта искры. — К Стиву? Или Теду. Ну, помнишь, тот, патлатый? — Амелия кладет голову Бьянке на плечо. — Так он же пидор. Амелия кусает Бьянку за шею. Острые хоречьи зубы. Папа стоматолог. — Ай, дура что-ли? — хохочет Бьянка, отстраняясь. Амелия растягивается на кровати мартовской кошкой. — Я же просила не кусаться, больная. Она растирает слюнявый след на шее. — Ну прости, ты такая аппетитная. Амелия подло щиплет ее за бок. Бьянка подскакивает на месте. — А ну прекрати. И давай, одевайся. Будете с Тедди соревноваться, кто глубже возьмет, — Бьянка кидает в Амелию зелёный топик из дешевого атласа, какие носят официантки в ирландских пабах, когда хотят, чтобы их лапали за жопу за чаевые. — Не знаю, по-моему я в нем жирная, — выдыхает Амелия, сдувая челку. Пони, 2012, девчушка с брекетами и засохшей грязью под ободками ногтей, пахнет лошадью, стершееся седло, фантомные мечты о жизни в Лондоне и выцветшая джинсовка. Стянутые до щуплых коленок голубые трусы со Снупи, ее лишает девственности мальчик из соседнего дома, пахнущий серой от прыщей и дешевым дезиком. Амелия изменилась, боится теперь лошадей, а челка осталась. Говорит, что парней заводит невинность. Она и очки для этих же целей носит. Говорит, что единственный минус — сперму с волос тяжело смывать. Много всякого бреда говорит, но Бьянке интересно слушать. — Перестань, ты красотка, — закатывает глаза Бьянка. Амелия хитро щурится. Развела на комплимент так бездарно просто, что повод постыдиться. Она прилипает к паленому JUUL с персиком. — О, сделай погромче, люблю эту песню. Пластиковая коробка винтажного винилового проигрывателя, стоящего в куче пустых жестяных банок и шмоток с пайетками, едва пищит что-то, и Амелия точно не могла ничего расслышать, но Бьянка в спор с этой озабоченной реперской сучкой не лезет — себе дороже. Она наклоняется, треща коленями, и выкручивает бегунок громкости. Бегунок громкости — сосок музы современного искусства, и Бьянка вертит его в пальцах со всей страстью. Динамики хрипят, динамики надрываются в стоне, динамики выплевывают слова. — О. Люблю эту песню, — повторяет Амелия, когда звучат первые ноты. — Есть ли румянец на твои щека-а-ах? — Перестань, ты ужасно поешь, — морщится Бьянка, кидая вещи в ее сумку. Четыре презерватива, перец, ключи от комнаты, деньги, блеск для губ. — На этой неделе я мечтала о тебе почти каждую ночь. — Амелия нарочно фальшивит, скатываясь то в утробный рык, то в визжание. Она притягивает Бьянку ближе, обхватывая ладонями бедра. Бьянка рвано вздыхает, падая на кровать. Амелия щиплет ее за сосок через тонкую ткань. — Ты умеешь хранить секреты? — Пожалуйста, перестань. Суперзлодей поднимает Человека-Паука за шею, вколачивая в кирпичную стену. У Амелии кинк на придушивание, она наверняка оценила бы. Руки, горячие потные ладони, скользят по голым бедрам, по мини-шортам с флагом США на правой ягодице и пустым пакетом из-под кокса в кармане на левой. — Крошка, мы обе знаем, — Амелия прижимает Бьянку к себе, перебросив руки через живот, как обнимают набитых травкой плюшевых мишек на марокканской границе, когда злой дядя полицейский вяжет твою шлюховатую мамашку с морковным загаром. — Что ночи созданы в основном для того, чтобы говорить вещи… — А ну руки от меня убрала, лесбуха, — бурчит Бьянка, стекая с кровати. На руки цепляется пыль, черными клубами скатываясь в складках фаланг. Под кроватью пустая (пустая?) коробка из-под пиццы и наполовину полный гондон. Вытекшая сперма застыла лавовым Гавайским островом. — Ладно, детка, ты права. Действительно пора лететь к Тедду, мериться любовью сосать. — Амелия легко поднимается с кровати, поправляет мини-юбку, из-под которой видно, что белье у нее такого же гнилостно-красного цвета. Бьянка фыркает, скрещивая руки на груди. Проигрыватель сипит, задыхается, умирает. Элизабет Веттлауфер все правильно делала. Амелия хватает сумку кончиками пальцев, будто это не клатч, а дохлая крыса. — Не подавись там, чемпионка, — кидает Бьянка, с прищуром наблюдая, как Амелия поправляет трусы, врезающиеся между ягодиц. В ответ средний палец. С маникюром цвета провалявшейся весь август в траве дохлой мыши. Она на ходу натягивает босоножки с гаражной распродажи, уже третий год отрабатывающие свои восемь долларов, и толкает дверь бедром, вываливаясь в общажный коридор. Бьянка остается одна. Тишина падает на плечи надгробной плитой. Проигрыватель умер, «Do I wanna know» оборвался на полуслове. В воздухе висит запах Амелии: сладкий персиковый дым, пот, красный лифчик и что-то ещё. Что-то, чем пахнет в отдаленных хозяйствах, в просоленных ветром фермерских амбарах, где рожают раскормленные овцы, проталкивая ягнят через панцирь слипшейся шерсти. Она падает лицом в засаленную подушку, наполняя этим запахом все эритроциты. Вот они бегут по венам и артериям. Вот дышут клетки, расщепляя глюкозу до пируватов, вот митохондрии производят NADH FADH2, и вот наконец неправильный, вейпово слащавый АТФ проходит через синтетазу. И Бьянка, вдох за вдохом, сама превращается в Амелию. Медленно перестраиваются клетки. Переписывается ДНК. Курт Коннорс судорожно скребет ручкой по исписанным листам вычислительной тетради. Теперь Бьянка новый суперзлодей, с которым озабоченный фандом будет рисовать порно. Да она и не против. Правило 34 всяко лучше ангста на AO3. Бьянка сжимает между бедер одеяло Амелии. Ноги, кожа, низ живота, лобковая кость, тонкие полосы нервов, идущие вдоль живота к груди. Все тело начинает гудеть. Бьянка — потерпевший крушение корабль инопланетян. Бьянка — улей ос-убийц. Бьянка — старый рефрижератор на загородном мясокомбинате. Бьянка — дурочка-девочка, которая очень хочет. Очень хочет свою подругу. Она подрывается с места. Натягивает кеды, не найдя носки, и вылетает в коридор, не закрыв дверь. Вперед, направо, еще раз направо, спихнуть с лестницы грохочущую пустую банку из-под пива, уже натерла пятки, корпус парней, последняя дверь в восточном коридоре, цифра номер 23. Бьянка переминается с ноги на ногу перед картонной дверью. Она выглядит так, будто может проломиться вовнутрь от одного только грубого взгляда, поэтому Бьянка тупит глаза и разглядывает мыски своих кед, где Амелия нарисовала паутину и написала цитату из «настоящего детектива». — Открой, Джек, я слышу, что ты там, — кричит она и голос ее звучит слишком истерично для человека, который собирается сделать то, что собирается сделать она. Щеколда щелкает, в щелку просовывается сначала длинный прыщавый нос, затем его хозяин. Щурится. — Ты что-то хотела? — гундит он, все еще прячась в темноте, выставив в коридор одну только голову. Лицо у него бледное и плоское, как водянистый блин. — Ты один? — сухо спрашивает Бьянка. Он оборачивается себе за спину, будто забыл, где находится, и настороженно кивает. — Давай потрахаемся. Бьянка, втянув живот, чтобы лишний раз к нему не прикасаться, проскальзывает в комнату. Душную, пахнущую карри и Glade с морским бризом. Вот кто освежители из девичьего туалета ворует. В комнате темно, только компьютер синим глазом бросает резкие блики на постеры на стенах. Бьянка рассеянно рассматривает их. Бэтмен с квадратной челюстью и тень лежит как синяк. Аска в красном латексе. Штурмовик с трещиной по шлему, скотч держит его лицо вместе. Карта мастера D&D. В углу — плакат с Харли Квинн, слишком сисястой даже для своих стандартов. И, кажется, липкой. Он пятится к кровати, задевая коленом пирамидку пустых коробок из-под лапши. Он молчит, его глаза — две мутные, серые рыбешки, пойманные в сеть синего отсвета экрана. Бьянка стягивает с себя футболку. Ее грудь, мелкая и несимметричная, в этом свете кажется выловленной из аквариума беспомощной саламандрой, съежившейся от прикосновения воздуха. Она не смотрит на него. Она смотрит на стену, где поверх плаката с Бэтменом прилеплена вырезка из журнала — девушка с неестественно большими силиконовыми губами цвета свежего тунца. — Чего встал? — шипит Бьянка, скидывая кеды. Один ударяется о системный блок, и экран монитора вздрагивает, осыпая комнату мерцающим ядовитым светом вывески над ночным рынком. В этой вспышке Бьянка видит свой живот — впалый, с тенями от ребер, напоминающими жабры на бледном брюхе выпотрошенной рыбы. Растянутый поясок шорт. Амелия наверняка бы сказала, что выглядит секс, будто тебя уже кто-то отымел. Ты, думает Бьянка флегматично. Меня пустила по кругу ты. Он, похоже, вот-вот свалится в обморок. Его пальцы, длинные и наверняка такие же липкие, как постер с Харли, теребят пуговицу на джинсах. — Просто… я не ожидал, что ты… ну, вернешься, — бубнит он, и голос у него проваливается куда-то в грудную клетку, в ту сырую, застойную заводь, где цветет сине-зеленая плесень на непрожаренной курице карри и подростковом стыде. — Мои поздравления, надо быть дальновиднее, — отрезает Бьянка и падает на его кровать. Матрас пружинит с тоскливым скрипом старого дивана. Простыни — холодные, слизисто влажные, будто их только что вынули из сломанной сушилки, пахнут потом — не ее — и тысячей выкуренных L&M. Она закидывает руки за голову. На потолке — светящиеся в темноте звезды. Бьянка смотрит на них и думает, что Амелия сейчас, наверное, уже целуется с тем Тедди. Что ее язык, острый и быстрый, как у куницы, уже скользит по чужим зубам. Что ее пальцы царапают чьи-то лопатки. Что кто-то — Тедди? Джимми? Стив? — придерживает ее за бедро, когда водит членом по блестящим от клубничного лубриканта гладко выбритым половым губам. Мальчики не знают, что поясница у нее эрогенная зона, что она обожает, когда придушивают и ненавидит, когда плюются, что она сходит с ума, когда ее хватают за лодыжки — тонкие, острые, с напряженным сухожилием и мягким покраснением на пяте, — не знают всего, что знает лучшая подруга, с которой можно хихикать под одеялом и учиться целоваться. Он, наконец, раздевается. Его тело возникает из тьмы частями: птичьи ключицы, белая, чешуйчатая от псориаза кожа с россыпью красных точек-воспалений, наполовину возбужденный пенис, торчащий из клубка темных волос, как бледный гриб, выросший на гниющем пне. Бьянка закрывает глаза. Внутри все гудит громче. Она — трансформаторная будка во дворе, вокруг которой роятся мошки, осыпаясь чёрным дождичком на ржавые граффити; она — синяя жилка на виске; она — стиральная машинка в подвале, набитая чужим тряпьём. Ей нужно, чтобы этот урод с лицом вымоченного в рассоле хека, заткнул этот гул. Чтобы он своим холодным, нескладным телом выскоблил из нее живой запах зверя, выскреб сладкий персиковый дым. Он умеет: в школе, рассказывал, был олимпиадником по биологии, и карпа ножницами вскрыть за полсекунды может. Нужно, чтобы он выпотрошил Бьянку, разрезав ее по ровному пунктиру от шеи до матки. Чтобы он стер Амелию. — Давай уже, — говорит она, открывая глаза. — Презик не забудь. Он шаркает по полу, роется в тумбочке. Бьянка лежит неподвижно, она — труп на учебном вскрытии. Смотрит в потолок на правильные созвездия. Кассиопея. Большая Медведица. Где-то там должна быть и Лира. Амелия знала бы. Амелия однажды, пьяная, тыкала пальцем в потолок ее комнаты и рассказывала про мифы. Говорила, что все это хуйня, но звезды, они ведь красивые, правда? Нахуя я это знаю, конечно, смеялась она, зато задротов вроде тебя можно клеить. Бьянка тогда надежду задушила еще недоношенной: задрот — изгой бесполый. Бьянка чувствует, как край кровати прогибается под его весом. Матрас издает стон, полный обреченности. Его колени холодные, они впиваются в ее бедра, как два волнореза. Его дыхание пахнет чем-то кислым, забродившим. Он целует её шею неумело, слюняво, зубы цепляются за кожу, оставляя мокрые следы. Бьянка морщится. Она представляет, что это Амелия — её мелкие зубки, её горячие ладони, её запах персика и сухого шампуня. Но вместо этого — карри, и китайская лапша, и Glade, и член Джека, который тычется в неё, как слепой угорь, ищущий нору. Он движется, и бедра шлепают о кожу влажным, прилипчивым звуком. Бьянка смотрит в потолок. Одна звезда отклеилась и висит криво — Большая Медведица с хромой ногой. Она думает о том, как Амелия пишет ей смс. Большими буквами, с кучей смайликов. «ПРИВЕТ КИСУЛЯ ЧЕ ДЕЛАЕШЬ». Она думает о том, как пахнут ее волосы. Шампунем от перхоти и дымом костра прошлого лета. Ты и не догадываешься, что влипла по уши? Он стонет у нее над ухом. Звук слабый, астматический. Легкие у него набиты стекловатой. Его пот капает ей на живот. Холодный и соленый, как суп из пакетика. Он закрыл глаза. Его лицо, искаженное низким, животным усилием, напоминает новорожденного грызуна. Бьянка считает удары его бедер. Раз. Два. Десять. Двадцать три. Гудение не прекращается. Не помогает. В этот раз не помогает. Теперь внутри нее ровный, монотонный гул старого холодильника на кухне ее детства, что стоял у бабушки в крохотной кухоньке на бруклинской кухне. Он гудел, гудел, гудел, пока однажды не умер, и все продукты внутри протухли за выходные. Он начинает двигаться быстрее. Его пальцы впиваются ей в плечи, оставляя белые, а потом красные отпечатки. Он что-то бормочет. Ее имя? Имя Амелии? Какое-то другое, чужое имя? Бьянке все равно. Кончает с тихим всхлипом, как будто его ударили под дых. Замирает, весь напрягшись, а потом обмякает на ней, тяжелый и мокрый. Его член быстро мягчает внутри нее. Он становится просто инородным телом, куском теплой, резиновой плоти. Тишина. Только тяжелое, свистящее дыхание у нее в волосах и далекий, все тот же гул. Гул проводов за окном. Гул земли под городом. Гул крови в ее собственных ушах, который теперь звучит как прибой в раковине. Прибой, полный облизанных осколков стекла и рыбьих костей. Он осторожно вынимает и отползает, как раненый краб. Комната молчит, только компьютер жужжит тихо, как уставший вентилятор. — Это было… круто, — бормочет он наконец, и в голосе — та же жалкая надежда. Бьянка не отвечает. Она чувствует, как по внутренней поверхности ее бедер медленно, неспешно стекает что-то теплое и липкое. Сперма? Пот? Смазка? Все вместе, перемешанное в один физиологический коктейль. Она встает. Ноги слегка подрагивают. Пол холодный и пристает к босым ступнями. Она поднимает с пола свою футболку, натягивает. Ткань пахнет теперь еще и карри. — Ладно, — говорит она. — Пока. Джек что-то пробормочет ей вслед, но она уже не слушает. Джек бормочет что-то ей вслед, всё ещё лёжа, член его вяло свисает, презерватив болтается, как использованный пакетик от чая. Она выходит в коридор. Дверь закрывается за ее спиной с тихим щелчком. Коридорный свет, желтый и больной, режет глаза. Шум спящей общаги. Храп за одной дверью. Приглушенный смех за другой. Шорох мыши в вентиляции. Пятки липнут к пыльному линолеуму. Она наступает на старые лужи блевоты и почерневшие обоссаные углы, которые так и не смогли отмыть. Кеды бьются в ее руках, стучат по бедру, как два недобитых гуся. Мимо корпуса парней. Мимо грохочущей банки на лестнице. Ее собственная дверь все еще приоткрыта. Рана, которую забыли зашить; скоро она загноится, мухи поползут по краям, любопытно разрывая шестью лапками эпидермис. Бьянка заходит внутрь. Комната все еще полна Амелией. Ползу обратно к тебе. Она подходит к кровати, на которой лежала Амелия пятнадцать минут назад. Падает на нее. Вмятина от тела уже остыла. Бьянка прижимается лицом к тому месту, где лежала ее голова. Бьянка закрывает глаза. Телефон на тумбочке вибрирует. Один раз. Два. Наверное, Амелия. Наверное, пишет: «ЭЬОТ ЕБЛАГ КОНЧИЛ МНЕ НА ЛТЦО ЛОЛ». Или: «СКУЧАЮ». Или просто скидывает селфи — заплывшие от алкоголя глаза, улыбка во весь рот, на заднем плане размытое лицо Тедди. Она лежит и слушает, как гудит тишина. Как гудит город. Как гудит внутри нее сама эта пустота, огромная, синюшная и бесконечная, как созвездие на потолке в чужой комнате. Она понимает, что завтра все повторится. Запах персика. Кровавые кружева на бледной коже. Шутка, которая заходит слишком далеко. И этот гул, который надо будет чем-то заглушать. Снова и снова. Как бесконечный трек на убитом проигрывателе, игла которого заела в одной и той же царапине. Бьянка отключает звук на телефоне и заворачивается в пушистое покрывало Амелии, отворачиваясь к стене. Доктор Осьминог убивает Человека-Паука в семисотом выпуске.