Примета

      В полевом лагере работа, казалось, не имела ни начала, ни конца. Она просто была — плотная, монотонная, поглощающая время и силы. Ночные дежурства, растягивавшиеся в беззвёздной тьме, посвящались в основном чистке оружия: разборка, протирка, смазка. Были и бесконечные тренировки, они стирали грань между днём и ночью.       Но под действием «руно» всё менялось. Усталость, прежде ложившаяся на плечи свинцовой пеленой, отступала, уступая место кристально чистой ясности. Тело превращалось в идеальный инструмент — послушный, отзывчивый, не знающий усталости. Нагрузки, раньше выжимавшие до дрожи в коленях, теперь давались легко, словно кто-то невидимый снял с плеч тяжёлые гири.       Сегодня у Райны снова было дежурство. Полуночная тишина лагеря, нарушаемая лишь редкими окликами часовых и шорохом ночных насекомых, казалась густой и почти осязаемой. Она сидела на старом деревянном ящике, склонившись над разобранной винтовкой. Пальцы, ловкие и уверенные, совершали знакомые движения: протирали ствол, смазывали затвор, проверяли механизмы.       В голове царила редкая умиротворяющая тишина — ни мыслей, ни тревог, только ритм дыхания и лёгкий скрежет ветоши по металлу.       Она настолько погрузилась в этот медитативный процесс, что не услышала приближающихся шагов. Только тень, упавшая на её руки и блестящие детали оружия, заставила поднять взгляд. Медленно, не торопясь, она посмотрела вверх и, конечно же, встретилась с его усмешкой.       Ксандр стоял, небрежно сложив руки на груди. Его фигура казалась ещё более массивной в тусклом свете фонаря, который отбрасывал причудливые тени на его лицо. Та самая ухмылка играла на его губах — знакомая, раздражающая и одновременно заставляющая сердце биться немного чаще.       Он не просто пришёл — он явился, как всегда, в самый неподходящий и в то же время единственно возможный момент.       Казалось, ни одно её дежурство не обходилось без этого. Он всегда находил предлог: дать «ценное» наставление (обычно саркастическое), проконтролировать работу (обязательно найдя к чему придраться), докопаться до мелочей (в чём он был настоящим виртуозом).       И ему это, чёрт возьми, явно нравилось — этот странный ритуал внимания, эта возможность наблюдать, как искрится раздражение в её глазах, как её ладони собираются в кулаки. Его особый, извращённый способ флирта.       Рейн, если честно, уже смирилась. Иного выхода и не было. Их своеобразный, дикий в своей откровенности флирт давно перестал быть случайностью и превратился в негласное обязательство при каждом их контакте.       Он был непредсказуем, как удар током, резок, как запах пороха после выстрела, и так же неизбежен. Можно было только принять, подставить лицо под этот ледяной, колющий ветер, в котором всегда угадывался смутный, опасный намёк на тепло.       Эта ночь, очевидно, не стала исключением. Тишина — та хрупкая, звонкая тишина одиночества, что она так ценила, — лопнула, как мыльный пузырь. Воздух вокруг сгустился, наполнившись знакомым электричеством его присутствия. Хрупкое равновесие её спокойствия было нарушено одним лишь фактом того, что он стоит рядом, смотрит, усмехается.       Брюнетка сделала ещё один неторопливый проход ветошью по стволу, готовясь к первому выпаду. И он не заставил себя ждать. — Ты так усердно натираешь эту винтовку. Смотри, как бы не сломала, детка. — Я с удовольствием бы сломала что-то другое. — Рейн натянула милую улыбку. — Тебе нос, снова, например.       Ван Хейс рассмеялся — коротко, беззвучно, лишь плечи слегка вздрогнули. Но в его глазах, отбрасывающих блики от фонаря, вспыхнул тот самый опасный, заинтересованный огонёк, ради которого, она была уверена, он и затевал эти ночные визиты. — Всё кусаешься… — он хмыкнул. — Амбициозно, — брюнет сделал ленивый шаг вперёд. Теперь он стоял так близко, что тень от его фигуры полностью накрыла её. — Но нос — инструмент ценный. Им ещё дышать приходится. Да и… чувствовать. — Он чуть наклонился, будто вдыхая воздух где-то рядом с её виском. — Чувствовать, например, как от тебя пахнет порохом, маслом и… чистым раздражением. Очень бодрящий аромат.       Райна замерла. Не столько его слова, сколько внезапная, подавляющая близость лишили её дыхания. Пространство между ними сжалось до нескольких сантиметров — настолько, что она могла чувствовать его тепло, слышать размеренное дыхание. Пальцы непроизвольно сжались, сминая грубую ветошь. Говнюк.       Ксандр усмехнулся — тихо, почти про себя, уловив эту микроскопическую задержку, это едва заметное напряжение в её плечах. Его глаза, привыкшие к темноте, не пропустили ни малейшей детали: он видел, как расширились её зрачки, как на мгновение дрогнули ресницы, прежде чем она натянула привычную маску равнодушия.       Неожиданно его рука поднялась медленно, почти лениво, но в этом движении была какая-то особая грация. Пальцы, чуть загрубевшие от работы, покрытые шрамами, двигались с почти призрачной нежностью.       Он не коснулся её кожи. Вместо этого кончиками пальцев поддел прядь тёмных волос, выбившуюся из-за уха. Медленно, словно изучая текстуру, провёл по всей длине — от виска до самого кончика, лежавшего на плече. Шёлковистая тяжесть скользнула между его пальцами, и на мгновение время, казалось, остановилось.       Тем же неторопливым, уверенным движением он заправил прядь за её ухо. Грубые костяшки его пальцев на долю секунды коснулись нежной кожи у виска. От него по спине пробежала не просто дрожь, а целая волна противоречивых ощущений — леденящий холод на коже и глубокий, предательский жар где-то внутри.       Всё это длилось не больше трёх секунд, но в этой зыбкой ночной тишине это простое действие обрело странную, почти гипнотическую весомость. Это не было очередной грубой провокацией. Скорее молчаливое тактильное напоминание. Демонстрация власти над ней, которая не нуждалась в словах.       Он показал, что может пересекать её личные границы с такой же лёгкостью, с какой раздавал приказы. И что самое для самой Райны страшное — она это позволяла раз за разом.       Он не отстранился. Его рука опустилась, но взгляд так и остался прикованным к её лицу, вгрызаясь в каждую деталь. Ухмылка растворилась, сменившись чем-то более глубоким, хищным и изучающим. В его глазах читалась чистая, неотфильтрованная азартная заинтересованность. Совершенно точно: он ждал. Как охотник, выпустивший приманку, ждёт первого движения зверя.       Райна медленно повернула голову — так медленно, что каждый миллиметр этого движения растягивался в вечность. Теперь между ними оставалось лишь дыхание: её тёплый выдох смешивался с его, оседая влажным облачком на его губах. Чёртовски красивых губах. Пухлых, с едва заметным изломом, хранящих память о тысячах саркастичных улыбок и, как она вдруг с мучительной ясностью осознала снова, невыносимо желанных.       Её взгляд опустился, задержавшись на его губах. Жар прилил к щекам, окрашивая их в предательский румянец, который, несомненно, был виден даже в тусклом свете фонаря. Древний инстинкт, неподвластный разуму, пересилил всё — осторожность, гордость, страх. Она чуть подалась вперёд, преодолевая последние сантиметры разделяющего их пространства.       Её губы едва коснулись его — не поцелуй, а лишь намёк на него, мимолётный, пограничный контакт. Лёгкое прикосновение отдалось в её теле глухим ударом. Тепло, текстура, само ощущение его близости ворвались в сознание с ослепительной яркостью.       Ван Хейс стоял неподвижно, словно высеченный из тёмного гранита. В его позе читалась колоссальная сдерживаемая сила — он не отпрянул, не наклонился навстречу. Он просто принял это прикосновение, поглотил его, и теперь ждал её следующего шага. Его глаза, обычно насмешливые, сейчас казались бездонными колодцами, в которых отражалась вся гамма невысказанных чувств.       Но момент, растянувшийся в вечность, лопнул. Райна, будто обожжённая собственным дерзким порывом, резко отпрянула назад, отворачиваясь. Её сердце колотилось так бешено, что, казалось, его стук слышен по всему спящему лагерю. Она уставилась на винтовку в своих руках, словно это была единственная реальная вещь во всём мире, отчаянно пытаясь вернуть себе самообладание.       Ксандр горько усмехнулся, раздосадованный её действием. Он опустил голову, позволив усталости и разочарованию сковать плечи, совершенно не пытаясь их скрыть. Его лицо на мгновение стало уязвимым, лишённым привычной маски.       Затем он резко, словно по щелчку, выпрямился, встряхнувшись, сбрасывая с себя невидимые оковы. Его взгляд, острый и отстранённый, метнулся в сторону, уйдя от брюнетки в темноту. Он уставился вдаль, где из ночного мрака выступали угрюмые очертания ветхого, полуразрушенного двухэтажного здания.       Некогда там кипела работа, гудели генераторы и пахло химикатами. Теперь это был лишь каменный скелет с пустыми глазницами окон, чьи покосившиеся балки нашептывали о скором и неминуемом падении. — М-да… — тихо хмыкнул он, и этот звук, короткий и сухой, повис в воздухе, вместив в себя целую вселенную упущенных возможностей. В этом одном слоге были и досада, и самоирония, и некое фаталистическое принятие.       Он хмыкнул ещё раз, на этот раз уже беззвучно, лишь плечи слегка дрогнули. Затем провёл ладонью по лицу, стирая с него остатки эмоций. — Ладно, — его голос прозвучал ровно, почти деловито, но в нём всё ещё чувствовалась холодная сталь. — Твоя смена через полчаса заканчивается. Не засыпай на посту, Рейн.       Мужчина бросил на неё последний взгляд — быстрый, оценивающий, без намёка на ту недавнюю странную близость. Затем развернулся и пошёл прочь. Но не к центру лагеря. Его шаги, тяжёлые и уверенные, направились прямо к тому тёмному силуэту заброшенной лаборатории.        Он шёл, не оборачиваясь, растворяясь в ночи, будто его тянуло к этой рукотворной пропасти сильнее, чем к теплу костров и звукам мирного лагеря.       Райна не ответила, лишь проводила его прищуренным, колючим взглядом, пока его фигура не растворилась в провале чёрного дверного проёма. Тишина, наступившая после его ухода, казалась теперь оглушительной и невыносимой, словно кто-то выкрутил громкость мира до нуля.       Она уже собралась с силами, чтобы с ненавистью швырнуть ветошь и заняться хоть чем-то, что заглушит этот внутренний вой, как вдруг почва под ногами дрогнула. Негромко. Не сильно. Но вполне отчётливо. Глухой подземный толчок, от которого звякнули гильзы в ящике и качнулся свет в ближайшем фонаре. Вибрация пробежала по земле короткой, тревожной волной, заставив волоски на её шее встать дыбом.       Из темноты, от здания, не донёсся ни крик, ни звук обрушения. Только эта зловещая тишина, которая стала ещё гуще, ещё плотнее, словно живое существо, дышащее ей в затылок.       «Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт», — застучало у неё в висках в такт бешено заколотившемуся сердцу. Все её принципы, вся её многолетняя обида рассыпались в прах перед лицом простого, необоримого страха — что он там один и с ним что-то случилось.       Страх был иррациональным. Что вообще может случиться с ним под «руно»? — пыталась убедить себя разумная часть её сознания. Но остановить себя не вышло. Тело уже действовало вопреки логике.       Она пошла вслед за ним — быстро, решительно, почти бесшумно ступая по промёрзлой земле. Когда она уже подходила к зданию, из груды теней рядом с фундаментом метнулось пятно.       Чёрный кот, вздыбив шерсть, выскочил из-под покосившихся досок. Его огромные янтарные глаза сверкнули в темноте, поймав отблеск её фонаря, прежде чем он стремительно пересёк ей дорогу и убежал подальше от лаборатории.       Райна, если говорить честно, не была особо суеверной. Но в эту минуту, под взглядом пустых окон и в гнетущей тишине после толчка, перебежавший дорогу чёрный кот показался не случайностью, а леденящим душу предзнаменованием. Предвестником беды, который только утвердил её в необходимости идти дальше.       Она подавила ком в горле, чувствуя, как пот стекает по спине, несмотря на ночной холод. Луч её фонаря дрожал в руке, выхватывая из мрака остовы разрухи, паутину и тени, которые словно оживали в его свете. — Ксандр?! — её голос, сдавленный и чуждый, разнёсся по пустым залам, встретив в ответ лишь гулкое, насмешливое эхо, которое, казалось, насмехалось над ней.       Рейн продвигалась вглубь разрушенного здания, её сердце колотилось о рёбра, словно пытаясь вырваться наружу. Каждый шаг давался с трудом, каждый шорох заставлял вздрагивать.       Луч фонаря, дрожа в руке, выхватывал груды обломков, зияющие дыры в полу, покосившиеся конструкции, готовые рухнуть в любой момент. И тут она увидела его.       Капитан стоял, прислонившись к массивной треснувшей колонне, безучастный, словно статуя. Его взгляд был устремлён в потолок — холодный, отстранённый. Когда их глаза встретились, в его взгляде не было ни страха, ни удивления — только стальное, раздражающее спокойствие. — Детка… — протянул с издёвкой. — Слежка — это новый уровень твоего интереса ко мне или просто скука от чистки оружия достигла критической отметки? — Интерес? — прошипела она. — Мой интерес, ван Хейс, в том, чтобы ты заткнулся и мы ушли отсюда! Здание вот-вот может обвалиться, и нас завалит. — Я тронут. — Он оттолкнулся от колонны, подходя к девушке. — Не знал, что тебя так волнует моя судьба. — Неспеша наклонился к ней. — И кстати, о «нас». Я не припоминаю, чтобы звал тебя на это свидание с архитектурой. — Губы расплылись в улыбке, затем он резко выпрямился. — Не волнуйся, всё…       Он не закончил. Земля качнулась снова — не предупреждающе, а сокрушительно. Глухой, всепоглощающий грохот потряс самые основы здания. Прямо над ними с оглушительным треском рухнул фрагмент перекрытия, и пол под их ногами — уже ослабленный временем и первым толчком — не выдержал.       Бетонная плита накренилась, раскололась, и они рухнули вниз, в кромешную тьму подвала. Падение было стремительным и жёстким, но под воздействием «руно» их тела восприняли его не как травму, а как задачу: сгруппироваться, смягчить удар.       Они приземлились на груду мусора и старого оборудования, подняв новое облако пыли, но не издав ни звука боли — только сдавленные выдохи от удара.       Луч фонаря, пробиваясь сквозь клубящуюся пыль, выхватил его фигуру. Ксандр уже стоял, отряхивая с предплечий осколки кирпича. Даже под слоем серой взвеси он выглядел невредимым — лишь чуть более напряжённым, как зверь после схватки, готовый к новому прыжку. Его поза, его самообладание — всё говорило о том, что он контролирует ситуацию, даже когда ситуация выходит из-под контроля.       Он прокашлялся, обводя взглядом помещение и завал. — Поздравляю нас с новыми апартаментами, — произнёс он с иронией. — Вид, конечно, так себе. — Заткнись! — её голос прорвал гнетущую тишину подвала низким, хриплым шёпотом. Адреналин пылал в венах, вытесняя страх. Она поднялась, чувствуя, как кровь стучит в висках. — Мы под тоннами бетона из-за тебя, ван Хейс!       Он медленно повернулся к ней, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на удовлетворение. — «Тонны» — это громко сказано, — парировал он с той самой смесью скуки и издёвки, которая всегда выводила её из себя. — Скорее, похоже на неудачный ремонт. И, если уж на то пошло, это ты решила меня спасти, Райна. Снова.       Эти слова сработали как детонатор. Всё её показное равнодушие, вся рациональность взорвались, оставив после себя только ослепляющую белую ярость. Она преодолела разделявшие их два метра за мгновение. Не думая, движимая чистым инстинктом и тем клубком чувств, который душил её изнутри, она вцепилась в ворот его водолазки.       Грубая ткань трещала под её пальцами. Она дёрнула его к себе с такой силой, что их лица оказались в миллиметре друг от друга. — Ты… невыносимый, — выдохнула она сквозь зубы, и её дыхание, горячее и прерывистое, смешалось с его. — Абсолютно безнадёжный, сумасшедший, эгоистичный, импульсивный…       Он не дал ей закончить. Возможно, ему наскучили слова. Возможно, он увидел в её расширенных зрачках не только гнев, но и тот самый, обжигающий страх за него, который она так яро отрицала.       Его рука метнулась вперёд — не чтобы оттолкнуть, а чтобы обхватить её за затылок, пальцы вплелись в волосы, притягивая её с непререкаемой силой. И его губы нашли её — не в ответ на приглашение, а как продолжение их вечного спора, только на другом, беззвучном языке.       Это не был поцелуй. Это было очередное столкновение.       Его губы прижались к её с такой силой, что зубы болезненно стукнулись. Но боль тут же растворилась в шквале ощущений. Это было властное, безжалостное утверждение, приказ, от которого перехватило дыхание. Он целовал её так, будто хотел стереть границу между «ненавижу» и «хочу», смешать воедино ярость и влечение.       И она, после краткого мгновения сопротивления, ответила тем же. Пальцы её отпустили воротник, чтобы впиться в его волосы, не позволяя отстраниться ни на йоту.       Тело прижалось к нему в яростном ответе — грудь к груди, живот к животу, чувствуя через ткань бешеный ритм его сердца. Каждый мускул в ней был напряжён, но не для борьбы — для того, чтобы поглотить, впитать, стать единым целым.       Ксандр углубил поцелуй. Его язык бесцеремонно ворвался в её рот, исследуя, покоряя, требуя полной капитуляции. И она сдалась — её язык встретил его в жестоком, почти яростном танце, зубы впились в его нижнюю губу не ради боли, а чтобы почувствовать его ещё острее, ещё реальнее. Этот лёгкий укус, солоноватый привкус крови — их крови, смешанной воедино — стал последней искрой, поджигающей порох.       Его рука властно легла на её ягодицу, сжимая крепко, наслаждаясь податливой мягкостью. Пальцы впивались в плоть, заявляя права, вырывая из её груди глухой стон, который он тут же поглотил своими губами. Его захват был непререкаемым — она была его. Его трофей, вырванный у судьбы, у времени, у её собственного упрямства.       Руки Рейн скользили по его спине, жадно ощущая под грубой тканью напряжение каждой мышцы, каждый знакомый шрам, который она запомнила наизусть. Она вдыхала его запах — пыль, металл и что-то неуловимо его собственное — глубоко в лёгкие, словно пытаясь насытиться им до краёв.       Они сражались губами и телами, выпуская наружу всё, что копилось годами. Это не было нежностью. Это было в их стиле: горько, солёно, больно — и безумно, безумно необходимо. Ван Хейс тянул её в эту пучину безумия, и она, как всегда, шла за ним.       Из груди брюнетки вырвался новый сдавленный стон, когда разведчик сильной рукой притянул её за ягодицы, впечатав её бёдра в свой пах. Через слои ткани она ощутила твёрдый, недвусмысленный контур его возбуждения — настойчивый, требовательный, как и всё в нём. Волна жара накрыла её с головой, и её собственное тело отозвалось мгновенной влагой между ног.       Его губы резко оторвались от её рта, и он уткнулся носом в изгиб её шеи, делая короткий, резкий вдох, будто пытаясь захватить воздух или обуздать нахлынувший шторм. Его дыхание обжигало кожу.       Он хотел её. Давно. Остро, до боли, до потери рассудка. Прямо здесь, на этой грёбаной груде обломков, под дамокловым мечом нестабильных перекрытий. Но даже его безумие имело свои границы. Под завалом, в пыльной ловушке, заниматься сексом было не просто рискованно — это было самоубийственно с непредсказуемыми свидетелями. — Тише, кошечка, — прошептал он прямо в её кожу, его голос был низким, хриплым, будто перетёртым гравием желания. Он повёл носом по шее выше, к подбородку. Его рука на её ягодице сжалась сильнее, но уже скорее как попытка удержать и себя, и её на краю. — Или ты хочешь, чтобы весь лагерь услышал твои сладкие стоны? Начнут раскапывать и найдут нас в самой… интересной позе.       Он произнёс это с привычной ему язвительностью, но в его тоне не было насмешки. Было напряжённое, почти болезненное самоограничение. Он отодвинулся на сантиметр, ровно настолько, чтобы встретиться с её взглядом. Его глаза в полумраке горели тёмным огнём, а губы были влажными от её поцелуя. — Придётся отложить экскурсию, — пробормотал он, и его большой палец провёл по её разгорячённой щеке. — Но ненадолго. Ты ведь знаешь, я всегда довожу начатое до конца.       Это было не обещание. Это приговор. И в его словах не было слащавой нежности — только железная уверенность хищника, отложившего трапезу лишь потому, что место было неподходящим. Его палец на её щеке дрогнул, будто ему стоило невероятных усилий не схватить её снова.       Райна застыла, пытаясь осмыслить произошедшее. Её грудь вздымалась в неистовом ритме, словно пытаясь угнаться за его дыханием. Кровь бурлила в венах, переполненная адреналином и яростью, но теперь эти чувства тонули в первобытном желании, которое он пробудил одним лишь прикосновением. Тело упорно молило о продолжении, жаждало того, что он так дерзко начал и так безжалостно оборвал.       Он издал короткий, хриплый смешок, и его рука, совершенно нехотя, покинула её ягодицу. Но прежде чем она успела ощутить потерю, его ладонь уже обвила её талию — не как жест защиты, а как утверждение своей безоговорочной власти. — Нам нужно выбираться, сладкая, — произнёс он, наконец отстраняясь. Его взгляд, прежде полный страсти, теперь стал холодным и расчётливым, оценивающим обстановку в тусклом свете упавшего фонаря. — Потому что если мы застрянем здесь, мой план «ненадолго» рискует превратиться в вечность. А я, знаешь ли, не из особо терпеливых.       Его движения были уверенными, вместе с тем небрежными, когда он наклонился за её фонарём, валявшимся в пыли. Металл глухо звякнул, когда он встряхнул прибор, и луч света вновь ожил, выхватив из тьмы угрожающие обломки над их головами и узкий лаз, уходящий в недра подвала. — Идёшь? — бросил он через плечо, не оборачиваясь. В этом коротком вопросе не было ни просьбы, ни сомнения. Только уверенность — холодная, непоколебимая уверенность в том, что она последует за ним. Как всегда следовала. Как всегда будет следовать.

***

      К следующему дню Райна, конечно же, успела тысячу раз проклясть себя — за слабость перед ним, за то, что позволила чувствам вырваться наружу, за то, что этот невыносимый, самоуверенный ублюдок всё ещё имел над ней власть. Впрочем, это всё та же старая песня. Но стоило ли дальше отрицать очевидное? Пытаться убедить себя, что её не тянет к нему, как магнитом? Наверное, нет. Но язвить и колоть его словами — это святое. Без их перепалок они уже не будут собой. Это как дышать — естественно и необходимо.       Она застыла у стола с оружием, смотря на сталь. Сон не шёл этой ночью, а мысли кружились в голове нескончаемым вихрем. Пальцы машинально крутили клинок, ловя блики света на отточенном лезвии, но разум был далеко. Там, под завалом, в плену властных, не знающих сомнений рук ван Хейса и его настойчивых губ.       Ксандр засел в её сознании как заноза — глубоко, болезненно, неотступно. Он давно стал частью её самой, въелся в подкорку, пропитал собой каждую клеточку. И как бы она ни пыталась вырвать эту занозу, она только глубже впивалась, оставляя после себя кровоточащие следы.       Его прикосновения до сих пор жгли кожу, его хриплый голос эхом отдавался в ушах, а его запах преследовал её даже здесь, в тенте, выделенном для тренировок в дождливую погоду. Она ненавидела его за это — за то, что он мог так легко проникнуть сквозь все её защитные барьеры, за то, что она позволяла ему это делать.       От тяжёлых раздумий Райну отвлёк осторожный жест Макса — его ладонь мягко опустилась на её плечо. Она вздрогнула, возвращаясь из пучины мыслей в реальность. — Ты сегодня крайне задумчивая, — заметил он с лёгкой улыбкой. — Просто не выспалась. — Ну ещё бы, после поста и завала какой тут сон… — Макс чуть улыбнулся, затем уточнил. — Слушай, а из-за чего завал-то? — Аид. — Разведчица вздохнула. — Оказался рядом. Удивительно, что не напал. — Да уж. Ты всё ещё умеешь находить опасности, Райна. — И не говори, дружище. Чем заслужила эти испытания, конечно, не пойму… — Это просто твоя… — Он приложил пальцы к подбородку, обдумывая. Затем лучезарно, задорно улыбнулся. — Суперспособность. — Наверное, ты прав, — усмехнулась брюнетка, качая головой. — Проклятый дар.       Макс понимающе кивнул, словно принимая её слова как неоспоримую истину. Его ладонь мягко опустилась на её плечо, приобнимая — не в качестве намёка на что-то интимное, а как искренний жест поддержки. Он слегка потёр её плечо, словно пытаясь передать частичку своего спокойствия. — Конечно прав, — произнёс он с лукавой улыбкой. — Только вот твоя суперспособность какая-то… однобокая. — Он выдержал драматическую паузу, наслаждаясь моментом. — Ну вот, притянула завал, а где же компенсация? Только пыль да ушибы. Это же просто возмутительно! Нужно срочно писать жалобу в отдел распределения сверхспособностей. Требовать баланса, не меньше!       Его слова прозвучали настолько серьёзно и деловито, будто он действительно обсуждал какую-то важную неисправность в оборудовании. Этот контраст между абсурдностью ситуации и его невозмутимым тоном произвёл именно тот эффект, на который он рассчитывал.       Сначала Райна лишь усмехнулась, но постепенно её губы растянулись в искренней улыбке. Смех, сначала тихий и сдержанный, вырвался наружу, превратившись в заливистый, искренний хохот. Она попыталась прикрыть рот ладонью, но смех, словно озорной ручеёк, находил лазейки и прорывался наружу — звонкий, чистый, заразительный.       Именно этот звук — её беззаботный, искренний, живой смех — Ксандр услышал, когда был уже в двух шагах от тента. Он замер, будто наткнулся на невидимую стену. Этот смех… Он не звучал в его присутствии уже годы. Вероятно, последний раз в бункере, когда тот отпустил шутку. А здесь она смеялась. Легко и свободно. С этим Максом. Лучезарным и добрым до тошноты.       Через неплотно прикрытый полог он увидел картину: Райна, откинувшая голову, её лицо, озарённое улыбкой, и Макса, смотрящего на неё с тем простым, тёплым одобрением, которое ван Хейс, казалось, если честно, разучился выражать. Рука Макса всё ещё лежала на её плече, и теперь этот жест выглядел не просто как поддержка, а как соучастие в этом маленьком островке нормальности, куда ему, Ксандру, доступа не было.       Что-то холодное и тяжёлое сжалось у него в груди, а потом взорвалось волной чистой, неконтролируемой злости. Он не просто вошёл. Он вторгся.       Брезент взметнулся с резким, рвущим звуком. Ван Хейс не кричал. Он просто вошёл и остановился, заполнив собой пространство. Его взгляд, острый и ледяной, прошёл от руки Макса на её плече к её всё ещё улыбающемуся лицу. Бесит, сука.       Макс заметил его первым. Его рука с плеча девушки опустилась медленно, без суеты. — Капитан, — кивнул Керроу, его голос был ровным, но в позе появилась собранность.       Ксандр проигнорировал его полностью. Он сделал шаг вперёд, и его внимание, сконцентрированное и неумолимое, было приковано только к его драгоценной мисс Рейн. — Керроу, — произнёс он низким, ровным голосом, в котором не было ни капли эмоций. Каждое его слово падало тяжело, как свинцовые гири. — Твоя смена на наблюдательном посту началась две минуты назад. Объясни своё отсутствие.       Его глаза сощурились, челюсть напряглась — Райна слишком хорошо знала эти признаки. Он был в ярости. — Рядовой Керроу, — повторил он, не отрывая взгляда от девушки. — Твой пост — не здесь. Доклад о нарушении уже ожидает у Карвера. Иди.       Приказ прозвучал не как требование, а как констатация свершившегося факта. Макс замер на секунду, его взгляд скользнул между капитаном и Рейн. В его глазах читалась не покорность, а холодная, расчётливая осторожность. — Так точно, сэр, — отчеканил он, отдавая короткое, резкое подобие чести. Его глаза на миг встретились с глазами девушки. Затем он развернулся и вышел.       Райна почувствовала, как под ложечкой засосало от возникшей ситуации. Она не хотела оставаться с ним наедине. Не сейчас. Знала, что ничего хорошего ждать не стоит. — Мне тоже стоит пойти… подготовиться к построению, сэр, — буркнула она, стараясь, чтобы голос не дрогнул, и сделала шаг к выходу, намереваясь пройти мимо него.       Его рука метнулась вперёд быстрее, чем она успела среагировать. Он не схватил её грубо, как она могла бы ожидать, а просто преградил путь, уперев ладонь в косяк над её головой. Она вынуждена была остановиться, оказавшись в сантиметре от его груди. От него пахло дождём и чем-то неизменно опасным. — Я тебя разве отпустил? — спросил он тихо, наклоняясь так, что его губы почти касались её уха. — Команды «вольно» не было, Рейн.       Она отпрянула, натыкаясь спиной на край стола, и закинула голову, встречая его потемневший взгляд. — Ты что, теперь и передвижения по лагерю регламентируешь, капитан? Или только мои?       Он усмехнулся, но в усмешке не было ни капли тепла. — Твои, — ответил он просто. — Потому что другие рядовые на посту. А ты — здесь. Миленько обнимаешься.       Он подчеркнул последние слова, дав им повиснуть в воздухе. Она почувствовала, как кровь ударила в щёки. — Простите, сэр, а акт поддержки у нас в уставе теперь запрещен? — В уставе много чего запрещено, — ответил он, не моргнув глазом. — В том числе — отвлекать сослуживцев от службы и зажиматься тут. — Зажиматься? — её голос зазвенел. — Боже, ты слышишь себя? — она выдохнула. — Хотя чего я спрашиваю? Тебе слово «поддержка» чуждо. Проще запугать. — Чуждо, — прыснул он, повторяя. — Рейн, у меня нет ни времени, ни желания разбирать, где у Керроу заканчивается дружба и начинается спермотоксикоз. Поэтому — никаких объятий. Никаких личных разговоров в служебное время. Поняла?       Она поняла. Поняла, что он загнал её в угол. И это бесило. — Конечно, капитан, — она язвительно улыбнулась. — Как же иначе. Только субординация и служебный долг. Как вчера под завалом ты выполнял свой долг? Или это была другая статья устава?       Он не дал ей договорить. Его рука соскочила с косяка и впилась ей в подбородок жесткой хваткой, заставляя замолчать. Лицо онемело под его рукой. Привычный Ксандр. Неизменен. Его лицо было так близко, что она видела каждую чёрточку. — Дерзишь, детка? — он тихо, угрожающе прошептал. — Забываешься…       В его глазах она прочла всё без слов — неприкрытое желание, первобытную потребность обладать. Он хотел поцеловать её — грубо, жадно, до боли. Хотел стереть все границы, все сомнения, снова доказать своё право на неё.       Рейн замерла, чувствуя, как его взгляд обжигает губы, как напрягается каждая мышца его тела в предвкушении. Её собственное тело мгновенно отзывалось на его близость — кровь пульсировала в венах, сердце билось неровно, словно пытаясь вырваться из грудной клетки.       На мгновение она позволила себе погрузиться в это чувство. Да, честно говоря, безумно хотелось поддаться. Снова раствориться в его поцелуе, снова ощутить себя живой, балансируя с ним на грани реальности. Ответить ему с той же яростью, с тем же голодом, что пылали в его глазах.       Ксандр наклонился едва заметно, его губы почти коснулись её рта — лёгкое, дразнящее прикосновение, от которого по телу Райны пробежала волна дрожи. Жар его дыхания обжёг кожу, и она, почти теряя контроль над собой, инстинктивно приподнялась на цыпочках, ища большего контакта.       Брюнет хмыкнул, отмечая ее реакцию, и сразу же отстранился. Его взгляд стал кошачьим — довольным, хищным, с игривыми искорками в глубине карих глаз. Он явно наслаждался своей властью над ней, своей способностью так легко манипулировать её чувствами. Вот сучёныш!       Райна мило улыбнулась уголком губ и, с неожиданной для самой себя решительностью, она вырвалась из его объятий. Её движение было стремительным, неуловимым — она скользнула в сторону, уходя от его захвата. — Не зажимайтесь при службе, капитан, — сказала она тихо, но твёрдо. — Доклад о нарушении будет ожидать вас у Карвера.       И вышла на улицу, оставив его одного. Дождь встретил её яростным шквалом — он больше не стучал по брезенту, а хлестал прямо в лицо, холодный, резкий, беспощадный. Каждая капля словно впивалась в кожу, возвращая к реальности, которой она так отчаянно пыталась избежать.       Она шла, не разбирая дороги, устремившись прочь от тента, от его пронзительного взгляда, от этой удушающей близости, которая одновременно притягивала и отталкивала. Вода затекала за воротник, пропитывала камуфляж до самой кожи, но она почти не замечала холода. Внутри всё полыхало — от ярости, от унижения, от этого проклятого, неутолённого желания, которое терзало её изнутри.       Сжав кулаки до боли, до впившихся в ладони ногтей, она остановилась у мокрого борта грузовика. Прислонилась к нему, закрыв глаза, позволяя дождю смыть остатки сомнений.       «Молодец, — похвалила себя. — Ушла». Но отчего-то в душе разрасталось не ликование от собственной победы, а настойчивая пустота.       В тренировочном тенте Ксандр застыл в той же позе, в какой она его оставила. Его кулак, напряжённый до белизны костяшек, медленно разжался, будто сам воздух вокруг него стал слишком тяжёлым для сопротивления.       Он не отрывал взгляда от того места, где только что стояла она. Казалось, его глаза пытались проникнуть сквозь пустоту, уловить хотя бы тень её присутствия, запечатлеть в памяти каждую деталь её ухода.       Он привык к её ярости, к её вызовам. Вечное противостояние. Ван Хейс усмехнулся, покачал головой. Провел ладонью по лицу, словно пытаясь стереть не только воображаемую влагу, но и собственные эмоции. Глубокий вдох — попытка вернуть контроль. Рациональность, холодный расчёт — вот что нужно.       Но с Райной все его привычные механизмы внешнего контроля отказывали. С ней разум раз за разом уступал чувствам. Ксандр сжал челюсть до скрежета зубов. Как же раздражает! Бесила и ужасно заводила её непокорность, бесило то, как она выворачивала его наизнанку одним своим присутствием. Как действует на него, сама не зная об этом.       Хмыкнув, он провёл рукой по волосам — жест, который выдавал его внутреннее напряжение. Да, она сопротивлялась, боролась, выставляла колючки, вгрызалась в свою правду… Но сколько раз уже сдавалась в его руках?       «Ну ничего, моя дерзкая мисс Рейн», — мысленно усмехнулся он, направляясь к Карверу. — «Придёшь сама».       Его шаги были уверенными, походка — привычной, командирской, чуть ленивой. Никто не догадался бы, что внутри него бушует настоящая буря. Буря, которую неизменно вызывала только одна-единственная девушка, спасшая его в Диких Землях, — Райна Рейн.

***

      Разведчица со скучающим видом сидела на деревянном ящике, подставленном под импровизированный наблюдательный пункт. Ночь была тихой, сырой и совершенно безликой. Она только заступила на пост и уже не знала, куда девать эту тягучую, резиновую тоску. Сидела, уперевшись локтем в колено, и смотрела вдаль, где огни лагеря мерцали, как россыпь тусклых, ничего не обещающих звёзд.       В её поле зрения возникла знакомая фигура, перекрыв обзор. Макс стоял перед ней, скрестив руки на груди, и его лицо в сумраке освещала мягкая, доброжелательная усмешка. — Добрый вечер, леди. — Макс. — Она подняла взгляд, встречая его зелёные, по-прежнему радостные глаза. — Ты разве не на дежурстве? — Нет, отбыл своё. — Он огляделся через плечо, затем вернул внимание к ней. — После той истории в тенте должен был быть выговор, но Карвер… не совсем уловил суть претензий капитана. Отпустил с миром. Попросил только вечером ван Хейсу на глаза не попадаться.       Райна фыркнула. Зейн, как всегда, дал единственно верный в данной ситуации совет. — По-моему, его глаза следят за мной с удвоенным усердием. Так что нам бы ретироваться отсюда подальше.       Макс удивлённо вскинул бровь, сощурил глаза, изучая её лицо. — Между вами что-нибудь… есть? — спросил он с простым, ненавязчивым интересом.       Она отрицательно мотнула головой. — Между нами чего-нибудь нет. — Усмешка стала чуть горьковатой. — И это «чего-нибудь» — адекватность Ксандра. Её-то как раз и не наблюдается. — Понял-принял. Насчёт спрятаться… — Он наклонился ближе, опустив голос до конспиративного шёпота. — Мы с ребятами в рюкзаках кое-что… провезли. — Озорное подмигивание. — Любишь виски? — Обижаешь! — в её голосе наконец пробилась живая нота. — Последнее, от чего я бы отказалась — это бесплатная выпивка и хорошая компания. — Она уверенно поднялась с ящика. — Ну веди, авантюрист.       Они быстро и бесшумно добрались до укромного места на самом отшибе лагеря — небольшой пригорок за складом ГСМ, откуда открывался вид на спящий периметр. Сюда, как правило, никто не забредал. Райна надеялась, что и сегодня не станет исключением.       Они расстелили на холодном камне старый армейский плед, блондин выудил из мешка сухпаёк и заветную бутылку виски, достал две походные кружки.       Брюнетка молча забрала у него бутылку и чашки, налив в каждую щедро, почти до половины. — Не многовато ли для старта? — тихо удивился он. — Нормально. Мы же не залпом пить будем. А растягивать удовольствие.       Он примирительно поднял руки, стянул с головы берет. Раскрыл сухпайки — стандартный набор галет и консервов, больше закуска, чем полноценная еда. Ночь была тихой, только ветер гудел в растяжках антенн. — Райна, посматривай, пожалуйста, на лагерь. Может, дежурный нагрянет. — Не переживай, он уже здесь, — ответила она, протягивая ему кружку. — Ты договорилась? — удивился он, принимая её. — Нет, я с собой не разговариваю. Обычно.       Он усмехнулся, затем протянул свою кружку к её, чтобы чокнуться. Они тихо звякнули. Они отпили почти синхронно. Напиток обжёг горло едким, дубовым теплом, которое тут же разлилось глубоко внутри, смягчая края напряжённого дня. — Не боишься взысканий за нарушение? — спросил Макс, отставляя кружку. — Вроде нет. Мы же ненадолго. Уверена, сейчас все при своих делах, — она махнула рукой в сторону лагеря, отпила ещё. С первых же глотков по телу разлилось расслабление, тяжёлое и приятное. — Как ты себя чувствуешь после того обвала? — искренне поинтересовался он, разламывая галету. — Ничего не беспокоит? — Да нет, что у меня может болеть? — она пожала плечами, делая ещё глоток. Макс последовал её примеру. — Я была под «Руно». — У тебя так хорошо работает регенерация? — Не с чем сравнить, но вроде да. — Она покачала головой и спешно выпила ещё, будто пытаясь смыть саму тему. Это было уже не желание расслабиться, а стремление заглушить что-то. — Вообще не хочу сейчас об этом думать, давай что-нибудь полегче обсудим? — Легкое… — он хмыкнул, поболтал кружкой, обдумывая. Затем отпил, повернулся к ней. — У тебя были когда-нибудь домашние животные? — Не хватало на них ни места, ни времени, — она уставилась в горизонт, на тёмное поле и бескрайнее, усыпанное звёздами небо. Потом усмешка тронула её губы, и в глазах вспыхнул знакомый Максу озорной огонёк. — Погоди… крыса считается?       Макс явно удивился. Вскинув брови, уточнил с подлинным интересом: — Домашняя или дикая?       Райна выдержала эффектную паузу, её взгляд стал насмешливо-невинным. — Ван Хейс.       Макс замер с кружкой на полпути ко рту. На его лице промелькнула целая гамма чувств: шок, попытка осмыслить, и наконец — понимание, смешанное с недоумением и диким, стихийным весельем. Он фыркнул, потом сдавленно кашлянул в кулак, но плечи его уже тряслись.       И вот уже из его груди вырвался сдавленный, а потом всё более громкий и безудержный смех, который он тщетно пытался заглушить, зажимая рот ладонью. Он смеялся так, что едва не расплескал виски, и его смех, заразительный и чистый, подхватила Райна.       Они чуть успокоились, отдышавшись, и Макс спросил, всё ещё схихикивая: — У тебя дома жил ван Хейс? — Нет, — Райна сделала большой глоток из своей кружки, чувствуя, как крепкий, выдержанный виски с лёгким привкусом дыма и дуба сглатывает смех. — Но однажды зашёл покрысить. Ладно, давай как-то обойдём эту тему… — Ладно, не крысы, — Макс поднял свою кружку в знак перемирия. Внутри плескался тот же янтарный напиток, от которого по жилам разливалось приятное, разогревающее тепло. — Спасибо. — Кстати, раз уж ты сегодня дежурная, то до скольки нам тут можно сидеть? — Макс отпил, и его лицо на миг скривилось от крепости, потом расплылось в довольной улыбке. — Да хоть до утра, не думаю, что капитан будет нас искать. Видела, он срывал на ком-то злость и закрылся у себя в палатке. — Райна налила себе ещё, отметив про себя, как хорошо идёт этот выдержанный напиток после долгого дня. — Я даже знаю на ком. Он нашел у моего соседа вино и хорошенько его погонял. Я рядышком постоял, молясь богам, чтобы у меня в рюкзаке не было слышно звона, и к тебе пришел. — Макс потянулся за бутылкой, оценивающе посмотрев на остатки.       Виски было крепким, не меньше 12 лет выдержки, с характерным бархатистым послевкусием — редкая удача для полевых условий. — А где вы вообще добыли столько выпивки? — Райна указала подбородком на бутылку, делая ещё один глоток. Напиток обжигал, но обжигал приятно, всё больше и больше расслабляя мышцы. — А ты не знаешь? У северных ворот в заборе есть дыра. Если вылезти после отбоя, то до ближайшего магазина пять километров. Оставляешь там в ящике возле входа записку со списком продуктов, а на следующий вечер забираешь пакет и оставляешь деньги. — Макс чокнулся с её кружкой, и они выпили почти синхронно, наслаждаясь редким моментом покоя и хорошим, качественным алкоголем. — И никто не ворует? — Нет, эта схема выгодна всем. Особенно когда в списке значатся такие вот, — он потряс бутылкой, и виски плеснулось густой, тягучей волной, — экземпляры. — Надо же, какие вы сообразительные. Не зря вас на ускоренное обучение взяли, — усмехнулась Райна, допивая свою порцию.       Она протянула руку за бутылкой, и её движения стали чуть более плавными, менее отточенными. В голове зашумел лёгкий, приятный туман, отодвигая тревоги на второй план. Она налила им обоим ещё, уже не отмеряя, а просто — чтобы кружки не пустовали. — Кто-то решил напиться всё же, я смотрю, — заметил Макс, наблюдая, как янтарная струя льётся в её кружку с неспешной щедростью. — Ну, может, немного, — призналась она, и в её голосе прозвучала ленивая, расслабленная нота. Она не стала спорить. Зачем? Тепло виски мягко разливалось по венам, делая мысли вязкими, а мир — более снисходительным. — Ты же не против? — Ладно, против ничего не имею, — он улыбнулся, поднимая свою свеженаполненную кружку. Его собственные движения тоже обрели некую неторопливую плавность. — В конце концов, главное — чтобы дежурство не пострадало. А периметр… — он махнул рукой в сторону тёмного поля, — пока тише воды. — Именно, — Райна чокнулась с ним, и звон металлических кружек прозвучал в ночной тишине особенно звонко.       Она отпила, уже не чувствуя того первого жгучего удара. Теперь напиток тек внутрь бархатистой, обволакивающей волной, усиливая приятную тяжесть в конечностях и лёгкое головокружение, от которого мир качался, как на волнах.       Щёки горели, радость, казалось, распирала изнутри. Брюнетка неожиданно, импульсивно подсела ближе к Керроу, обхватив его рукой за плечи. — Знаете, Максимилиан, — почти воскликнула она, и её голос звучал чуть громче, чем надо, и гораздо искреннее, чем обычно. — Вы — потрясающий друг! — Спасибо, мисс Рейн, тронут до глубины души, — он в ответ приобнял её за плечи, и его улыбка была широкой и непринуждённой. Поверх веснушек на его лице разлился тёплый румянец от виски. — Вы тоже прекрасный друг. И отличная компания для незаконных посиделок.       Они отпили ещё, запрокинув головы к небу. Звёзды плясали в вышине, и вечер был тихим, редким по своей мирной приятности. Райна наконец позволила себе расслабиться полностью — плечи опустились, спина выгнулась в удобной позе. Так они и сидели, болтая одновременно обо всём и ни о чём.       Девушка поняла, что ей хватит, только когда язык стал заплетаться почти на каждом слове, а мысль уплывала, не долетая до конца фразы. Это случилось, когда вторая бутылка опустела больше чем наполовину.       Макс, чьё собственное состояние было ненамного трезвее, но кто лучше держал удар, уловил этот момент. Он собрал остатки их лёгкого ужина, спрятал пустую и почти пустую бутылки обратно в мешок, аккуратно сложил плед. — Ладно, дежурная, пора, наверное, — сказал он, поднимаясь и чуть пошатнувшись. Он протянул ей руку, помогая встать. Её ноги оказались ватными и непослушными. — Провожу тебя до поста. — Я сама. — начала было она, но её шаг в сторону оказался слишком широким, и он едва успел её подхватить под локоть. — Нет уж, давай без геройств, — он мягко, но настойчиво повёл её по тёмной тропинке обратно к лагерю. Сам он шёл, чуть покачиваясь, но твёрдо, выверенным маршрутом.       У наблюдательного пункта он остановился, убедился, что она более-менее устойчиво держится на ногах. — Всё в порядке? Справишься? — Аб-солютно, — выдохнула она, пытаясь придать лицу сосредоточенное выражение, которое, судя по его усмешке, выглядело скорее комично. — Иди. Спасибо.       Он кивнул, ещё раз оглядел её, словно проверяя, и направился к ряду палаток, его силуэт медленно растворяясь в темноте.       Райна облокотилась о столбик с рацией, пытаясь поймать равновесие. Тишина, навалившаяся после его ухода, оказалась оглушительной. Смех затих, тепло от виски начало рассеиваться, оставляя после себя ватную пустоту в голове и странную, гулкую тоску под рёбрами.       Ну нет! — мысль пронеслась резко и капризно. Было скучно. И нестерпимо одиноко.       Кареглазая, фыркнув самой себе — с вызовом и отчаянной решимостью пьяного человека, — оттолкнулась от стойки. Её ноги повели её не к её палатке, а в другую сторону. Туда, где среди одинаковых брезентовых треугольников стояла одна, чуть более крупная и уединённая. Палатка капитана.       Она ворвалась в палатку как буря — резко, бесцеремонно. Тупой свет лампы выхватил из темноты фигуру: Ксандр полулежал на раскладушке, опершись спиной о сложенное одеяло, с закрытыми глазами и переносной рацией в руках. Он не спал — просто отдыхал, и её вторжение заставило его вздрогнуть, глаза тут же открылись, настороженные и мгновенно ясные.       Он приподнялся на локте, и взгляд его, острый и аналитический, в доли секунды провёл по ней сверху донизу. Задержался на её неровном дыхании, на чуть расширенных зрачках, на том особенном, размытом блеске в глазах, который не спутать с усталостью, розовых щеках. — Райна? — Его голос был спокойным, без намёка на сонливость. — Ты должна быть на посту.       Он медленно, с типичной для него хищной грацией, спустил ноги с койки и встал, не отрывая от неё взгляда. Сделал шаг навстречу и замер почти нос к носу с ней. Его ноздри чуть дрогнули, улавливая запах — ночной холод, влажную землю и едкий, сладковатый шлейф виски.       Его лицо медленно изменилось. Непонимание во взгляде постепенно сменилось оцениванием. Несколько секунд, и в карих глазах заблестел огонёк: острый, насмешливый. Уголки его губ, всегда такие жёсткие, дрогнули и потянулись в сторону, складываясь в кривую усмешку. Забавно. — Детка, — произнёс он тихо, констатируя факт. — Ты пьяна. Вдумчиво и основательно. Это что, новый способ несения дежурства? Нарушаешь устав. Снова.       Она недовольно промычала, закатила глаза. — Ты раз прочитал книжку с уставом и кичишься теперь? Надоел. — Вообще-то я хорошо разбираюсь в законодательстве. Я работал комендантом не один год, если вдруг ты забыла, сладкая.       Она фыркнула, и это вышло небрежно и вызывающе. — Умный. Мне умные нравятся.       Он рассмеялся — коротко, сухо. Широкие плечи слегка дёрнулись. — Взаимность — прекрасная штука. Я тоже ценю ум. Вот только сейчас его от тебя, милая, как-то не особо ощущается.       Она не стала больше спорить. Вместо этого шагнула вперёд, в зону его личного пространства. Её руки взметнулись вверх, пальцы сцепились на груди его черной облегающей водолазки, вцепившись в ткань так, что суставы побелели.       Девушка дёрнула на себя, притягивая его, и он, застигнутый врасплох этой пьяной решимостью, не устоял, подавшись вперёд. Их лица оказались в сантиметре друг от друга. От неё пахло крепким виски. Он чуть поморщился, но почти сразу вернул хищную улыбку. — Детка, — прошептал Ксандр, и его голос был низким, хриплым. — От одного твоего дыхания можно опьянеть вдребезги. Иди-ка спать. — Я тут лягу, — заявила она, и в её глазах была упрямая уверенность.       Он покачал головой, но рука его, будто сама собой, легла ей на талию. Не обнимая — удерживая. Чтобы ощутить под пальцами напряжение её мышц и лёгкое покачивание тела от количества выпитого алкоголя. Сама забота! — Я со спятившими от виски женщинами не ложусь, — сказал он тихо, наклоняясь так, что его губы почти коснулись её щеки, а дыхание обожгло кожу. — Хотя, если быть до конца честным… С тобой — лёг бы. — Чуть крепче сжал руку на талии. — С тобой — много чего сделал бы.       Это признание, вырвавшееся у него с таким откровением, сорвало с неё последние тормоза. Вся её боль, злость, тоска и это дикое, неконтролируемое влечение, что годами копилось в ней, вырвались наружу одним сдавленным, хриплым криком, брошенным ему прямо в лицо: — Ну так заткнись и трахни меня уже!       Райна не стала ждать. Её руки впились в его мягкие тёмные волосы, пальцы спутались в них с отчаянной силой, и она требовательно притянула его к себе, да с таким нетерпением, что их лбы стукнулись. Её губы нашли его вслепую, напористо, словно это был последний поцелуй в её жизни.       Ксандр ответил мгновенно. Сначала телом: его руки обвили её с такой силой, что рёбра заныли. Между ними словно исчезло само пространство. Остался только плотный, раскалённый жар, клубящийся пар от их сплетённого дыхания и дикий, первобытный голод, который выжигал всё на своём пути.       Его ответ на поцелуй был сокрушительным. Он не принял её порыв, вовсе нет! Напротив — он возглавил его, захватил и повёл её за собой. Его губы разжались, уступили, а затем мгновенно контратаковали с такой силой, что у неё перехватило дыхание. Его язык вторгся в её рот, как полноправный хозяин, возвращающийся в свои владения. Вероятно, так и было.       Его язык скользнул по внутренней стороне её щеки, чувствуя мягкую влажную ткань, затем поднялся к нёбу, вызывая у неё судорожную дрожь. Он вновь открывал каждый забытый изгиб за сутки, каждую чувствительную точку, и с каждым движением его власть над её ощущениями росла. Он чувствовал на своём языке горьковато-сладкий привкус виски, смешанный с чистым, узнаваемым вкусом её, и впитывал его, как нектар. Он бы даже сказал — как единственное спасение.       А потом он сплёл её язык со своим. Он двигался с ней в унисон, то замедляясь, чтобы почувствовать каждое колебание, то ускоряясь, погружаясь глубже, заставляя её откидывать голову назад и стонать прямо ему в рот. Эти стоны, низкие и хриплые, он сразу ловил, делал частью их общего прерывистого дыхания. Он пил её, как человек, нашедший источник в пустыне, — жадно, с отчаянием, с благодарностью, граничащей с безумием.       Затем губы бывшего коменданта обрушились на её шею — безжалостно, отмечая своё присутствие скорее для самого себя, чем для кого-то ещё. Его зубы сомкнулись на чувствительной коже у самого основания шеи. Укус был точным, властным, и она вскрикнула, её тело выгнулось в его руках, инстинктивно подставляя ему ещё больше кожи.       Он не отпустил сразу. Он держал, чувствуя, как бьётся её пульс прямо под его губами, а затем начал медленно, тщательно высасывать первую метку. Каждое движение его губ и языка было обдуманным, оставляя на шее яркое, пылающее багровое пятно, которое тут же начало темнеть.       Не давая ей опомниться, его рот сместился на дюйм ниже, к месту, где начинался воротник её футболки. Там он оставил вторую метку — ещё медленнее, ещё тщательнее. Его язык скользил по горячей, чуть солёной от пота коже, пытаясь зализать причиняемую боль, а затем губы снова присасывались с такой силой, что она чувствовала, как мелкие капилляры лопаются под кожей, оставляя после себя влажные, жгучие следы — обещание завтрашних возможных синеватых воспоминаний.       Он спустился ещё ниже, к хрупкой дуге ключицы. Его зубы снова впились в неё, на этот раз чуть резче, и она вздрогнула всем телом, издав сдавленный, прерывистый стон, полный боли и одновременно невероятного наслаждения. Он поймал этот звук, проглотил его вместе с её дыханием, наконец вернувшись к её губам.       Теперь его поцелуй приобрёл новый оттенок — вкус её кожи, солёный от пота и сладковатый от только что оставленных синяков, смешался с прежней страстью, превратив её во что-то более плотное, более личное. Даже опасное. Каждая оставленная им отметина, каждый поцелуй, каждое касание к её коже были пунктами в безмолвном договоре, который они заключали здесь и сейчас.       Весь этот хаос длился бесконечно. Райна отвечала ему с той же яростью. Её пальцы впивались в волосы откидывая его голову, открывая его шею для её собственных, менее терпеливых губ. Затем вернулась к его рту, кусая его нижнюю губу, заставляя вздрагивать. Брюнетка почувствовала на языке металлический привкус крови, не разбирая, то ли она была её, то ли его.       Её тело прижималось к его передавая через все слои одежды не просто дрожь и жар, а саму сумасшедшую вибрацию их взаимного желания. И она чувствовала его — твёрдое, требовательное, неумолимое возбуждение, упирающееся ей в бедро, и это знание лишало остатков рассудка.       Именно тогда её рука, скользнувшая между их прижатых тел, нашла его. Не раздевая, сквозь грубую ткань тактических штанов, она нащупала мощный, отчётливый, пульсирующий изгиб. Она обхватила его ладонью, ощущая, казалось каждую деталь, каждую напряжённую прожилку сквозь материю. Затем чуть сжала член, повела вверх-вниз.       Он вздрогнул, как от удара током. Его поцелуй на её губах стал глубже. Его бёдра дёрнулись навстречу её прикосновению непроизвольно, рефлекторно, и она почувствовала, как он толкается в её ладонь. Глухой, сдавленный рык, полный такой невыносимой страсти, вырвался у него из груди прямо в её рот.       Она чувствовала, как дрожат не только его руки, сжимающие её, но и всё его тело — огромный, мощный механизм, доведённый до предела. Он был готов взорваться. Ещё мгновение — и стальной трос его контроля лопнул бы.       И тогда чёткое, твёрдое, ледяное «нет» застучало в голове, как набат на пожаре. Это было не из разума, а из той самой глубины, где прятались остатки собственной воли, рассыпающейся в прах рядом с Рейн.       Ксандр оторвался: резко, с физическим усилием, оставляя в груди Рейн горькое, колкое разочарование. Он отступил на шаг, разорвав это пылкое сцепление тел. Между ними возникла пропасть — всего полметра воздуха, но она казалась сейчас шире каньона.       Его грудь тяжело вздымалась, каждый вдох был хриплым и прерывистым. Губы, ещё секунду назад влажные от её поцелуев, были распухшими, а в уголке рта алела капелька крови.       Он любовался её шеей и ключицами: они были испещрены свежими, влажными засосами, которые уже начинали темнеть — немые, страстные, болезненные доказательства того, что едва не случилось. И того, что он только что остановил. Ценой невероятного усилия над самим собой.       Ван Хейс смотрел на разведчицу, и буря в его глазах медленно уступала место знакомой колючей усмешке. Уголок его рта, всё ещё опухший, дёрнулся. Привычная защита. — Ну что, понравилось? — его голос прозвучал хрипло, но в нём уже змеилась знакомая язвительная нотка. Он снова бросил взгляд на её шею. — Похоже, я отлично поработал. Прямо произведение искусства. Жаль, авторство придётся скрывать — не по уставу.       Раздражение острым шипом кольнуло девичью грудь, вытесняя остатки томного тумана, ещё минуту назад застилающего разум. Знакомое чувство — такое же привычное, как его бесячая насмешливая ухмылка. — Заладил со своим уставом! Отыгрался и теперь шутки шутишь? — её голос дрогнул, но она выпрямилась, пытаясь сохранить остатки достоинства. — Отыгрался? Детка, это была прелюдия. — Он сделал шаг вперёд, и его палец снова коснулся её губы, но теперь это движение было почти насмешливым, оценивающим. — А на основное действо я приглашаю, когда ты будешь в состоянии отличить меня от своей подушки.       Она отпрянула, будто его слова были физическим ударом. Горечь из груди поднялась, подступила к горлу. — А зачем тогда ответил? Оттолкнул бы и прогнал. — Спрашиваешь? — Он фыркнул, и в этом звуке была неподдельная усталость. — Солнышко, это был крик души. Очень громкий, очень… наглядный. — Он покачал головой. — Но крик — не диалог. А я устал разговаривать со стеной. Даже с такой красивой, — его взгляд скользнул по её фигуре, и в нём на миг снова вспыхнуло что-то горячее, но он тут же погасил это. — Так что, как говорится, за сим — прощай. Или доброй ночи. Пока не протрезвеешь.       Он повернулся к ней спиной, направляясь к койке, ставя точку в разговоре.       Райна стояла, чувствуя, как её гордость, её отчаяние, её пьяная храбрость — всё это рассыпается в прах под его холодными, точными словами. Он не просто отверг её. Нет! Он высмеял её порыв, превратил его в жалкий, нелепый фарс. И от этой мысли было куда неприятнее, чем от любого отказа.       Она уже развернулась, чтобы уйти, когда позади раздалось пронзительное «Мяу». Брюнетка обернулась и увидела, как с рук ван Хейса спрыгивает черный кот. Тот самый, которого она увидела у лаборатории. Янтарные глаза вспыхнули в полумраке палатки, и животное стремительной тенью метнулось к ее ногам, принявшись тереться о щиколотки и оглашать пространство громким довольным урчанием.       Рейн замерла, ошарашенная. Её взгляд, полный вопроса, устремился к мужчине, но тот лишь отвел глаза, сощурившись, и скрестил руки на груди в немой защитной позе. — Это… кот? — наконец выдавила она, не в силах оторвать взгляд от пушистого создания, мурлыкавшего у ее ног. — Что он здесь делает?       Ксандр опустил голову и провел ладонью по лицу, будто его поймали с поличным на чем-то глубоко постыдном. Затем он резко прошагал вперед, наклонился и, словно ревнуя, подобрал кота на руки. Его пальцы автоматически нашли за ухом то самое место, от которого урчание стало лишь громче. — Протрезвеешь — расскажу, — его голос прозвучал нарочито твердо. — Иди, детка, не тяни.       Райна лишь цокнула языком, закатила глаза, а затем, не скупясь на выразительность, показала ему средний палец — исчерпывающий итог всего ее текущего отношения к ситуации. Дерзко, впрочем, как и всегда. Не дожидаясь ответного колкого замечания, она резко развернулась и вышла из палатки, оставив его наедине с котом.

***

      Утро и весь последующий день дались достаточно тяжело. Тяжело, но не так мучительно, как могло бы быть. Ещё бы! Выпить столько виски и ничем не заплатить? Было бы слишком легко! Но, видимо, загадочное «руно» и тут отлично поработало. Однако облегчение от этого было, наверное, единственным светлым пятном в этот день.       Самое ужасное заключалось в том, что память не щадила её. Она помнила абсолютно всё. Каждую неловкую деталь вчерашнего вечера, каждое сказанное слово, каждый свой необдуманный поступок — от ухода Макса до тех слов, которые она бросила в лицо Ксандру. И, конечно, поцелуй… От одной мысли о нём щёки заливал жар. Стыд накатывал волнами, заставляя её краснеть даже при мимолётных воспоминаниях.       Утреннее построение превратилось в настоящее испытание. Командир, этот невыносимый ублюдок, не упускал возможности одарить её своим многозначительным взглядом. Его глаза скользили от её лица к шее — туда, где ещё вчера вечером остались следы его укусов. Здесь же чудеса регенерации сыграли злую шутку для самого Ксандра: никаких отметин не осталось. В этом Рейн могла найти утешение — не придётся прятаться за высокими воротниками.       Весь день Райна методично избегала капитана. Она брала дополнительные задания у Зейна напрямую, пряталась за спинами сослуживцев. В общем, делала всё, что только можно, чтобы не оставаться с ним наедине. Только бы не слышать его ехидные замечания, только бы не встречаться с этими карими глазами, в которых читалась извечная издёвка.       «Ещё не хватало его насмешек», — думала она, ускоряя шаг при звуке его голоса. Но ещё хуже было бы оказаться зажатой где-нибудь в укромном уголке лагеря под тяжестью его взгляда, от которого колени предательски слабели, а сердце начинало беспредельно биться чаще. Нет, с этим она точно не могла справиться. Не сегодня.       Вечер принёс долгожданное освобождение от дневных обязанностей. Райна, уставшая скорее морально, направилась к своей палатке. Судьба была к ней благосклонна — отдельное жильё позволяло хотя бы сейчас обрести уединение и покой.       Зайдя внутрь, она сбросила снаряжение и медленно опустилась на койку. Голова всё ещё гудела, словно в ней поселился беснующийся пчелиный рой. Брюнетка легла, накрыв лицо ладонью, будто эта простая преграда могла унять пульсирующую боль.       Мысли крутились вокруг вчерашнего вечера, но она старалась их прогнать. Картинки одна за другой возникали перед внутренним взором: поцелуй, его руки, его взгляд… Она стиснула зубы, пытаясь сосредоточиться на чём-то другом.       Глаза сами собой закрылись. Организм, измученный событиями последних суток, требовал отдыха. Требовал тишины и покоя, которых так не хватало последние несколько дней. Райна позволила себе расслабиться, вслушиваясь в мерное биение собственного сердца и пытаясь не думать ни о чём.       Только сон, только отдых. Больше ничего не имело значения в этот момент. Но и тут покоя не нашлось. В полудрёме, словно в горячечном бреду, явился ван Хейс. Была лишь одна радость — это не мужчина, что отдалённо напоминал ей Канцлера.       Он сидел в своём кабинете, утонувшем в бархатной полутьме, и только косой срез света от настольной лампы вырывал из мрака резкие черты: тёмные, поглощающие свет глаза, чёткую линию бровей, пухлые, чуть приоткрытые губы, будто замершие перед низким, хриплым приказом.       Поза — само проявление его сути: нога была закинута на ногу, локоть упирался в подлокотник, подбородок лежал на сцепленных пальцах. Во взгляде — хищный, почти научный интерес, на скулах — лёгкий румянец. Уголок губ дёрнулся вверх, обнажив осколок чертовски красивой улыбки.       По её коже, внезапно и без причины, пробежал ледяной ветерок — призрачный, из ниоткуда. Тысячи мурашек взметнулись волной, то ли от холода, то ли от взгляда Ксандра, заставив соски нагрубеть и выступить тёмными точками. Райна опустила взгляд, и жар, мгновенный и всепоглощающий, прилил к щекам.       Она стояла перед ним совершенно голая, без единой нитки, позволив его плотоядному взгляду ползать по себе. Он изучал каждый изгиб ребра, тень между грудями, линию бедра. Резкая, головокружительная пульсация в самом низу живота ударила наотмашь, подкосив колени. Ещё миг — и она бы рухнула. Но Ксандр не подскочил, чтобы поймать её, — просто смотрел. Впитывал. Казалось, он составлял в уме каталог её уязвимостей.       Стыд накатил новой, тошнотворной волной. Разведчица попыталась прикрыться — тонкие руки легли на грудь и между ног, сплетаясь в жалкий, хлипкий барьер. Мужчина не выказал ни раздражения, ни потери. Он просто молча поднялся.       Его фигура, мощная и чёткая в полумраке, заслонила свет. Он подошёл так близко, что она почувствовала тепло, исходящее от его тела. Аккуратно, даже с показной нежностью, которая резанула сильнее грубости, он разомкнул её пальцы, отвёл руки в стороны, прижал ладонями к её же бёдрам, заставив принять позу ещё более открытую и беззащитную. Наглец. — Не прячь то, что уже моё, — его голос прозвучал тихо, но с такой железной интонацией, что по спине пробежала новая дрожь.       Его пальцы легли на её спину. Прочертили линию вдоль позвоночника, заставив её выгнуться дугой, выдохнуть сдавленный стон. Ладонь скользнула ниже, обняла талию, на мгновение прижала к себе так, что она почувствовала твёрдый ремень его брюк и проступающее ответное возбуждение.       Затем рука поползла вниз, по животу, к самому низу, где уже бушевал огонь, и закружила пальцами на клиторе — дерзко, дразня. От этого движения ноги окончательно лишились сил, и она впилась пальцами в ткань его кителя на плечах, цепляясь за единственный якорь.       Вторая его рука поднялась, обвила её горло. Пальцы сомкнулись — не перекрывая дыхание полностью, но с такой угрожающей лёгкостью, что в горле пересохло. В этот миг кислород казался пустой формальностью. Важнее была тяжесть этой руки, обещание и угроза в одном жесте. — Дыши только когда я разрешу, — прошептал комендант, и она кивнула, потерянная.       Тем временем его другая рука, оставившая влажный след на её животе, опустилась ниже, сжала ягодицу — грубо, оценивающе, наслаждаясь податливостью плоти. А потом — резкий, звонкий шлепок, от которого по коже разлилась жгучая волна. Райна вздрогнула, сдавленно вскрикнув.       Рука с шеи переместилась на затылок, вцепилась в каштановые волосы и отклонила её голову назад, подставив себе горло. Его лицо приблизилось, губы почти коснулись её губ. — Повтори. Хочешь, чтобы я тебя трахнул? — в его требовательном шёпоте проступала хрипотца. — Да… — выдохнула она, и слово обожгло губы сильнее любого поцелуя. — Грязная сучка, — выдохнул ван Хейс ей в губы, и это прозвучало сейчас как самая сладкая похвала.       Ещё один шлепок — сильнее, чётче, оставляющий на коже жар. Затем — долгое, почти ласковое поглаживание по разгорячённой коже. От контраста в глазах помутнело. — А ты… — её голос сорвался, стал низким и чужим. — Ты хочешь меня, Ксандр?       Он хрипло рассмеялся, и его дыхание, пахнущее мятой и виски, упало на её лицо. — Глупый вопрос. Посмотри на себя.       Его рука в её волосах дёрнула сильнее, заставляя выгнуться ещё больше. Он опустил голову, и его губы обожгли сосок — скорее не поцелуй, а захват. Язык закружил вокруг него, затем стиснул зубами, заставив её вскрикнуть от боли, тут же перешедшей в пронзительное удовольствие.       Он вёл свой путь вверх — влажные, жадные поцелуи по ключице, длинный, медленный след языком по всей длине шеи, будто пытаясь распробовать на вкус её стыд и желание, впитать в себя саму сущность Рейн. Подбородок. Скула. И наконец — ухо. — Я хочу тебя, Райна, — его шёпот был грубым, как наждак, и проник прямо в мозг, резонируя в сознании. — Просто пиздец как. — Он прикусил мочку уха, заставив её вздрогнуть. Затем констатировал, перескочив с темы: — Ты всегда была моей. В мыслях. В своих похотливых желаниях.       Его рука, сжимавшая её ягодицу, впилась пальцами так, что обещала синяки. Другая рука соскользнула с её бедра, проскользнула между ног, и один жёсткий, уверенный пас пальцем по самой чувствительной точке заставил её взвыть, полностью откинувшись на его руку, которая теперь и держала, и опутывала её. Она знала — он удержит. — Всегда, — повторил он уже не шепотом, а низким, властным голосом, в котором не было места сомнению. — Даже если будешь убегать. Особенно если будешь убегать.       Он отстранился на дюйм, и в его глазах, наконец вышедших из тени, она увидела не просто похоть, а одержимость. Обжигающую, ясную и тотальную. Затем он ввел в нее два пальца — глубоко, решительно, ловя своими губами ее громкий стон.       Райна вздрогнула всем телом, спина выгнулась еще сильнее, и она инстинктивно прижалась ближе, насаживаясь на его руку, жаждущая большей полноты, большего давления. Внутри всё сжалось, а затем расплавилось волной сладкого, постыдного жара. Было хорошо. Слишком хорошо. До потери границ между телом и этим наваждением. — Ксандр… — смогла лишь промычать она, и это имя прозвучало как молитва и проклятие одновременно.       Разведчица распахнула глаза, подскакивая на узкой койке, и мгновенно села, как пружина. Воздух в легких застрял. Сердце колотилось бешено, выпрыгивая из груди и отдаваясь глухим, неравномерным стуком в висках. Между ног нестерпимо пульсировало, влажно и назойливо, напоминая о каждой секунде сна с поразительной четкостью.       Смущение, густое и липкое, охватило ее с головы до ног. Рейн отвела взгляд в сторону, пытаясь собраться, но увидела лишь чьи-то ноги, стоящие рядом. Замечательно. Просто великолепно. Собрав всю волю, она подняла глаза выше. И встретилась взглядом с ним.       Капитан стоял рядом с ней, сложив руки на груди, и смотрел на неё сверху вниз. Он не был плодом сна — он был настоящим, плотным, залитым тусклым светом лампы. Голову чуть наклонил набок, изучая ее. На губах — та самая разъедающая усмешка. — Что снилось, детка? — его голос был спокоен. — Неужели кошмар? Ты так отчаянно меня звала, что мне даже захотелось тебя утешить.       Слова ударили её, словно пощёчина. Воспоминания о сне, которые толком не успели раствориться, накатили новой волной, делая щёки ещё горячее, а тело — ещё более чувствительным. — Что ты тут делаешь? — Она проигнорировала его вопрос, задав свой. Голос прозвучал сипло от сна и резкого пробуждения. — Ну ты сегодня весь день меня как чумы избегала, — он сделал паузу, давая словам осесть. — Решил сам заглянуть. Проведать. — Ксандр театрально вздохнул, изображая обиду, но в уголках глаз играли искорки. — Ты же к нам со Смоки так и не зашла… — С кем? — Райна нахмурилась, пытаясь сообразить, не является ли это очередным сюрреалистическим продолжением сна. — С котом. Я же сказал: протрезвеешь — расскажу. Вот рассказываю, — он сделал шаг вперед, сокращая дистанцию до небезопасной. А что вообще с ним безопасно? — После обвала его нашел под обломками. Что ему там, одинокому, слоняться? Еще какие-нибудь бродячие псы или, того хуже, Колоссы добьют несчастного. — А тебе не влетит за него? — она подняла бровь. — Если никто не узнает — нет, — его ответ прозвучал тихо и уверенно. Он протянул руку, аккуратно убрав с ее лица выбившуюся прядь. Пальцы на мгновение задели кожу виска, оставив легкое, обжигающее ощущение. — Будь умницей — молчи. — Я подумаю, не доложить ли об этом Зейну. Ему, я уверена, будет очень интересно узнать о твоем новом питомце, — парировала Рейн, пытаясь вернуть себе иллюзию контроля. — Бессердечная ты женщина! — Ксандр скривился, но в его глазах не было и тени настоящей досады. — Специально для тебя стараюсь, — фыркнула она, цепляясь за сарказм как за щит. — Вот уж не думала, что ты котов так любишь, что готов притащить их к себе.       Разведчик медленно склонился еще ниже. Его пальцы легли на ее щеку, скользнули по скуле, и большой палец остановился у самого края ее нижней губы, слегка отодвинув её. Он улыбнулся и прошептал так тихо, что слова почти слились с дыханием: — Я и кошечек люблю.       Брюнетка застыла. Сердце пропустило удар, а в голове хаотично закрутились мысли. Она пыталась осмыслить, действительно ли речь шла про кошек или всё же о ней самой. Она смущённо отвела взгляд, но его рука не отпустила её. Пальцы лишь переместились с щеки на подбородок, зафиксировав ее лицо. — С кем пила вчера? — его тон резко сменился на жесткий и не терпящий возражений. — Твоё какое дело? — Моё какое? — он мягко, но неумолимо поднял её голову выше, заставляя встретиться взглядом. В его карих глазах не осталось и намека на шутку — только сталь. — Ты, кажется, забываешь, что я — твой командир. И если не хочешь дисциплинарного взыскания за нарушение устава и пьянство, Рейн — говори. Сейчас же.       Девушка на секунду сжала губы, внутри все сопротивляясь. Но давление его пальцев и взгляда было сильнее. — С Максом, сэр, — выплюнула она наконец, с вызовом глядя ему в глаза.       Мгновенная тишина повисла в палатке, густая и звенящая, нарушаемая лишь приглушёнными криками сослуживцев снаружи. Рука, державшая ее за подбородок, не ослабила хватку, напротив — пальцы впились чуть ощутимее, больно прижимая кожу к кости. — Максом, — повторил он без интонации, как констатируя сухой факт. Его взгляд скользнул по её лицу, будто заново его изучая, выискивая улики в темноте её расширенных зрачков. — Макс. Добрый, болтливый Макс. Который всегда готов составить компанию, да?       Он отпустил её подбородок, но не отступил. Наоборот, сделал ещё полшага вперёд, вторгаясь в её личное пространство так, что она инстинктивно откинулась назад, опершись ладонями в койку. Тень от его фигуры полностью накрыла её. — И что же вы там такое… обсуждали с рядовым Максом, — его голос стал тише, но в нём появилась новая, опасная шероховатость, — что ты пришла ко мне такой разгорячённой, а, детка?       Ксандр намеренно сделал акцент на «ко мне», и слова прозвучали как обвинение. — Это не твоё дело, — прошипела она, но прежней дерзости в голосе уже не было, её съедал нарастающий жар под этим испепеляющим взглядом. — О, ещё как моё, — ответил он мгновенно. Его рука опустилась снова, но не к её лицу. Он провел кончиками пальцев по её обнаженному плечу, где соскользнула майка, медленно, как бы отмечая траекторию, оставляя за собой след из мурашек. — Или забыла, о чём вчера просила и что было? — Его голос стал низким, вязким, как патока, затягивающая в сладкую трясину. Повёл рукой ниже, ведя сквозь тонкую ткань от ключицы к груди, к тому месту, где под ней бешено стучало сердце. Не дожидаясь ответа, продолжил: — Как просила, чтобы я тебя трахнул, милая. — Вторая его рука опустилась на её шею, поглаживая по боковой линии, вместе с тем чуть сжимая. — Как целовала меня. — Его пальцы у её горла слегка дёрнулись, будто в такт этому воспоминанию.       Затем он схватил её за талию — резко, властно — заставляя подняться с койки. Вжал её в себя так плотно, что между ними не осталось и просвета. Она почувствовала всю жесткую, неумолимую силу его тела, напряжение каждой мышцы. — Как стонала, — закончил он уже прямо в её губы, не давая ей отстраниться ни на сантиметр. — А сегодня бегаешь, как перепуганный котёнок. Пытаешься забыть?       Одна его рука осталась на её шее, другая переместилась с талии на поясницу, прижимая её к себе так, чтобы она почувствовала его желание — твёрдое, требовательное, лишённое всякой иллюзии. — Я напомню. Я буду напоминать тебе каждый раз, когда ты будешь зажиматься с этим Керроу. Пока ты не запомнишь наконец, чья ты. Чья была тогда, чья сейчас и чья будешь завтра.       Райна не вырвалась. Не попыталась. Да и просто не хотела. Вместо этого её собственные руки, которые до этого беспомощно упирались в его грудь, медленно поднялись. Она не оттолкнула его. Её руки обвились вокруг его шеи, пальцы впились в его волосы на затылке, притягивая его ещё ближе, сводя последние миллиметры между ними в ничто. — Напоминай, — выдохнула она ему в губы.       Его ответом был стон — низкий, почти животный, сорвавшийся где-то из самой глубины груди. И затем его губы накрыли её.       Ксандр не торопился. Его губы двигались властно, но не спеша. Он прикусил её нижнюю губу, заставив её ахнуть от внезапной острой боли, и тут же зализал укус языком, медленно, сладко, волоча влажным кончиком по распухшей плоти. Затем снова углубился, его язык вторгся в её рот — настойчивый, требовательный, безраздельный хозяин на этой территории. Он водил им по её нёбу, заставляя её вздрагивать всем телом, затем нашел её язык, вступил с ним в медленный, чувственный бой.       Его руки не оставались в стороне. Одна вцепилась в её волосы у затылка, мягко, но неумолимо направляя угол её головы, давая себе лучший доступ. Другая скользнула под растянутый край её майки, ладонь легла плашмя на её спину, прижимая её грудью к своей.       Райна отвечала ему с той же мерой жадности. Её пальцы крепче впились в его волосы, она приподнялась на носках, чтобы лучше достать, глубже принять этот поцелуй, её тело изгибалось, прижимаясь к нему. Её собственный язык атаковал в ответ, заскользил по его ровным зубам, бросая вызов его контролю. Руки соскользнули с его головы на плечи, ощупывая рельеф напряженных мышц, а затем впились ногтями в спину.       Воздух кончился, но они не отрывались, дыша друг в друга, создавая свой собственный, горячий, наполненный их вкусами мир. Звуки, которые издавала Райна — сдавленные стоны, прерывистые всхлипы — тонули в его рту, и каждый из них заставлял его сжимать её в объятиях еще крепче, почти до боли, а его бедра мощным, инстинктивным движением врезались в её, оставляя недвусмысленное доказательство его желания даже сквозь слои ткани.       Когда он наконец оторвался, чтобы сделать хриплый, неровный вдох, по её спине пробежала дрожь опустошения. Их лбы соприкоснулись, дыхание сплелось в одно. Его глаза, распахнутые и темные от желания, смотрели, казалось, прямо в её душу. — Не останавливайся, — прошептала она, и это было мольбой, требованием и признанием в одном.       Он не стал медлить. В следующее мгновение он поднял её на руки — легко, почти невесомо, но с такой силой, что она на миг затаила дыхание. Несколько секунд — и её спина мягко опустилась на жестковатую койку.       Комендант не стал тратить время на то, чтобы снять с неё одежду, — нетерпение, жёсткой линией запечатлённое в его скулах, не оставляло времени на церемонии. Он взял край её майки и одним резким, исполненным грубой силы движением разорвал её по шву. Хлопок лопнувшей ткани прозвучал в тишине палатки отчётливо, как выстрел. Затем резким движением стянул с неё трусы.       Холодный ночной воздух, просачивавшийся сквозь брезент, ударил по обнажённой коже, заставив её покрыться мурашками и соски затвердеть до почти багрового цвета. Но это мгновенное ледяное прикосновение тут же было сметено, испепелено пожирающим жаром его тела, когда он всей своей мощью накрыл её собой, снова найдя её губы в коротком, жгучем, почти яростном поцелуе.       Затем он отстранился для того, чтобы оценить, по его мнению, ценное произведение искусства в лице этой дерзкой девушки. Он встал на колени между её бедер, которые раздвинулись перед ним почти без участия её воли, повинуясь одному лишь его властному нажиму. Его руки, широкие и сильные, легли на её бёдра нежно, но твердо, будто пригвождая её к месту. Пальцы медленно, с неожиданной нежностью, провели по внутренней поверхности её бедер, оглаживая кожу, чувствуя её трепет.       Его взгляд скользил по её обнажённому телу, выхватывая из полумрака, освещённого дрожащим, пляшущим лампы, каждую деталь: изгибы рёбер, тень между грудей, линию талии, тёмный треугольник внизу живота. В его глазах не было ничего, кроме голодного, хищного, почти религиозного восхищения — как будто он созерцал не просто женщину, а некий священный, долгожданный трофей. Вероятно, так и есть.       Он наклонился. Его дыхание, горячее и прерывистое, опалило кожу её живота ещё до прикосновения. Его губы — мягкие, вопреки всей его жёсткости — коснулись её живота чуть ниже пупка, оставили там горячий, открытый поцелуй, который, казалось, прожигал её насквозь. Язык провёл короткую влажную линию вниз, к лобку, а затем резко вверх.       Ксандр поднял на неё глаза, и в его взгляде, поднятом снизу вверх, читалась такая первобытная, неуправляемая, всепоглощающая жажда, что у неё окончательно перехватило дыхание. В этих тёмных глазах она увидела только концентрированную потребность. — Поднимись, — хрипло приказал он. — И сядь мне на лицо, детка.       Пока Райна лежала ошеломленная, её сознание всё ещё плыло в последствиях поцелуя, он начал раздеваться. Сначала он стянул с себя тёмную водолазку через голову, обнажив торс с твёрдыми мышцами, которые играли в свете горелки. Пресс был прорисован чёткими линиями, дорожка тёмных волос вела от пупка вниз, притягивая взгляд, как магнит. Затем он расстёгнул ремень, стянул штаны, а за ними и трусы, одним движением высвобождая член, который уже был напряжён и готов.       Она опустила взгляд, не в силах оторваться. Её глаза скользили по деталям, которые казались сейчас священными: каждая мышца на животе, синяя вена, пульсирующая на паху. Она неожиданно поймала себя на мысли, что хочется провести по ней языком, почувствовать под губами её биение. Далее — маленькая родинка чуть правее пупка. Ещё ниже… Головка члена блестела в полумраке каплей прозрачной смазки, и этот вид заставил её сглотнуть сухо, а между её собственных ног вспыхнул новый жар.       Ван Хейс улёгся рядом на спину, повернул лицо к ней. Его глаза, тёмные и непроницаемые, изучали её. Он вскинул бровь — молчаливый вопрос. — Ну же, моя маленькая мисс Рейн, — его губы растянулись в усмешке. — Давай. Не заставляй меня ждать. Или тебя нужно уговаривать?       Девушка поднялась, движение было медленным, как будто она переступала через последнюю черту. Каждый мускул в ее теле пел от напряжения. Опускаясь на колени, она на мгновение зависла над ним, и ее тень полностью накрыла его лицо, оставив в свете лишь жесткую линию его челюсти и приоткрытые губы.       Ксандр смотрел на нее снизу вверх — его взгляд был темным, непроницаемым, полным ожидания и абсолютной власти. Она чувствовала его дыхание — горячее, ровное — на самой нежной внутренней поверхности своих бедер. Это прикосновение было почти болезненно острым, и ее кожа покрылась мурашками. — Боишься? — прошептал он, и его губы почти коснулись её. — Не бойся. Я не укушу. Наверное.       Его слова были последней каплей. Райна закрыла глаза и опустилась. Его язык встретил ее без промедления. Первое же движение было настолько точным, настолько безжалостно правильным, что из ее горла вырвался сдавленный, хриплый звук, больше похожий на рыдание. Она впилась пальцами в его волосы, судорожно цепляясь за реальность, которая ускользала с каждым мгновением.       Он не торопился. Он исследовал ее со страстью голодного зверя. Широкие, медленные движения сменялись целенаправленными, вибрирующими касаниями языка на клиторе. Она почувствовала, как ее тело начинает гореть изнутри, как каждый нерв натягивается до предела. Ее бедра затрепетали, и она бессознательно откинула голову назад, открыв горло для беззвучного крика.       И тогда его руки поднялись. Они обхватили ее бедра, большие пальцы впились в мягкую плоть с силой. В тот же миг эти же большие пальцы начали двигаться — нежно, почти ласково, описывая медленные, гипнотические круги на ее коже. Контраст был оглушительным. Грубая сила, сдерживающая ее, и невыносимо нежное, дразнящее прикосновение. Ее разум разрывался на части, не зная, на чем сосредоточиться — на жгучей сладости его языка или на этом душераздирающем противоречии в его руках.       Она застонала, полностью отпуская себя, и почувствовала, как он ответил. Низкий, глубокий гул, больше похожий на рык удовлетворенного хищника, прошел через его грудь в горло, затем прямо в нее, вибрацией растворяясь в ее плоти. Это просто сводило с ума.       Ее бедра сами начали судорожно двигаться, искать всё больше контакта, тереться о влажный язык, почти насаживаться, требуя больше, глубже, сильнее. Он позволил ей эту власть. Более того — он поощрял, слегка направляя ее движения своими сильными руками, помогая ей найти тот ритм, который доводил обоих до безумия. — Да… Ксандр… — простонала она мелодично, лаская его уши.       Её пальцы бессильно скользнули в его волосы, не сжимая, а скорее лаская, ощущая под подушечками форму его черепа, горячую кожу на висках.       Волна наслаждения, которая копилась где-то в глубине её живота, вдруг сорвалась с места и ринулась вверх, сметая на своём пути всё. Её тело свела судорога. Она чуть не рухнула на него, но его железная хватка на её бёдрах удержала её на месте, заставив принять весь удар наслаждения.       Из её горла вырвался не крик, а какой-то разбитый, сиплый, хрипящий звук, полный абсолютной, животной отдачи и бездонного удивления от собственной способности чувствовать так. Мир превратился в ослепительную белую, немую вспышку, в которой не существовало совершенно ничего.       Капитан не остановился. Не дал ей опомниться, отдышаться, прийти в себя. Он продолжал, его язык стал ещё более целеустремлённым, безжалостным, выжимающим из её трепещущего, перевозбуждённого тела каждую последнюю, сладкую каплю наслаждения, каждую конвульсию, каждый содрогающийся вздох.       Райна рухнула на него, безвольная, с тихими, прерывистыми всхлипами, которые выходили из неё помимо её воли, выбиваясь с каждым судорожным выдохом. Только тогда его язык замедлил свой бег, перейдя к долгим, успокаивающим, почти ласковым движениям.       Его руки, всё ещё лежавшие на её дрожащих бёдрах, мягко, но уверенно приподняли её и переместили ниже — с его лица на его бёдра, усадив её сверху на себя. Она обмякла, не сопротивляясь, её спина теперь опиралась о его ноги, а её собственные, ослабленные, безвольно раскинулись по сторонам.       Она сидела на нём, ощущая его возбуждение между своих ног, всё ещё пытаясь поймать сбивчивое дыхание, когда его голос, уже без тени прежней хриплой неги, но с новой, опасно-спокойной интонацией, прорезал густую, пропитанную запахами тел тишину палатки. — Потрясающе. Вот такая ты мне тоже нравишься. Но дерзкая куда больше, конечно. — Его пальцы, всё ещё находившиеся на её бёдрах, слегка постучали по коже, будто отбивая такт её замешательству. — Будь проще — и я бы давно потерял к тебе интерес.       Раздражение, острое и чистое, вспыхнуло в ней, смывая остатки сладкой истомы. — Ты невыносим, — выдохнула она, и в её голосе прозвучала не досада, а усталое, почти безнадёжное признание. — Совершенно неисправим. И самый большой кошмар, который со мной случался.       Ксандр вовсе не оскорбился. Его губы растянулись в той самой самодовольной улыбке, которая всегда сводила её с ума. — Зато твой кошмар, — парировал он, его руки на её бёдрах слегка сжали её. — И, судя по тому, как ты сейчас дрожишь, кошмар тебе по вкусу.       Райна хотела возразить, ударить, слезть — сделать что угодно, лишь бы стереть это бесячее выражение с его лица. Но её тело, преданное и слабое, отказывалось слушаться. Оно помнило каждое его прикосновение, каждый шёпот.       Он видел её борьбу. И его взгляд смягчился, но не стал менее всепоглощающим. Его пальцы легче коснулись её щеки, заставив её поднять взгляд. — Детка, я ни за что не буду просить прощения за то, какой я есть, — сказал он тихо, и вся насмешка из его голоса ушла, сменившись чем-то тяжёлым и неоспоримым. — И не буду обещать, что стану другим. Но я обещаю одно: никто, никто не заставит тебя чувствовать себя так, как я. Никто не будет знать тебя так, как я.       Он потянулся к ней, и его губы снова оказались в опасной близости от её. Она почувствовала его дыхание. — И никто, — он на мгновение прикусил её нижнюю губу, не больно, но достаточно, чтобы она вздрогнула, а в животе снова ёкнуло, — не будет жаждать тебя так, как я.       Это всё же не было похоже на обещание. Это было похоже на приговор. На холодный железный факт, вписанный в самые основы мироздания. И самый страшный парадокс заключался в том, что где-то в глубине её собственная тёмная часть отозвалась на это тихим торжествующим эхом.       Райна не ответила. Не могла. Вместо этого её руки, всё ещё лежавшие на его груди, медленно поднялись и обвили его шею, впуская его ещё глубже в своё пространство. Это был не жест капитуляции. Это было молчаливое, отчаянное признание — признание силы того магнетизма, что сводил их с ума.       Ответ был немедленным и тотальным. Его руки, скользнувшие с её бёдер на спину, были не просто прикосновением — они стали утверждением его власти, плавно, но неумолимо наклоняя её корпус вперёд, пока её грудь не прижалась к его, а соски, твёрдые и чувствительные, не врезались в его горячую кожу.       Его губы нашли её снова, и этот поцелуй был глубже, влажнее, откровеннее. Его язык проникал в каждый уголок её рта, вытягивая её собственный язык навстречу, заставляя её чувствовать его вкус, смешанный со своим солоноватым. Он дышал в неё короткими, горячими выдохами, наполняя её собой.       Он оторвался, откидываясь назад. Его глаза, чёрные в полумраке, изучали её раздувающиеся ноздри, приоткрытый рот. — Ты ведёшь, — прохрипел ван Хейс, и в его голосе была повелительная нотка. Его пальцы впились в её ягодицы, сжимая упругую плоть, заставляя её приподняться. Мускулы её бёдер дрогнули от напряжения. — Покажи, как тебе нравится, кошечка.       Рейн, повинуясь низкому напору его голоса и железной хватке, приподнялась на коленях. Воздух, прохладный и резкий, обжёг влажную, распахнутую плоть между её ног, где она только что чувствовала его. Затем она начала опускаться. Это было мучительно медленно. Она чувствовала, как его головка, твёрдая и горячая, упирается в её вход, растягивая нежные, чувствительные складки, как её собственное тело сопротивляется и в то же время размыкается, принимая его.       С каждым миллиметром погружения внутри всё сжималось, затем отпускало, посылая по нервам разряды ослепительного удовольствия. Когда он полностью вошёл, заполнив её до предела, она замерла, её внутренние мышцы судорожно обхватили его, пульсируя от переполненности. Низкий, сдавленный стон вырвался из её горла. — Да… — выдохнул он, его веки дрогнули, а челюсть напряглась.       Он не стал торопить. Он позволил ей утонуть в этом ощущении, наблюдая, как её губы дрожат, как по её шее бегут мурашки. Затем сам начал едва уловимое движение бёдрами снизу — не толчок, а глубокое, вращательное ввинчивание, которое заставило её глаза закатиться, а из груди вырвался хриплый звук. — Теперь… двигайся, — прошептал он, и напряжение в его голосе было осязаемым, как натянутая струна.       И она начала. Сначала осторожно, экспериментируя, поднимаясь почти до конца, чтобы почувствовать, как его член едва не выскальзывает, и снова опускаясь, принимая его с глухим, влажным звуком. Ксандр не вмешивался, лишь его пальцы на её бёдрах подсказывали ритм, когда она находила нужный угол.       Скорость нарастала. Её руки упёрлись в его грудь, ногти впились в кожу. Она двигалась всё быстрее, бёдра выписывали размашистые, жадные круги, её спина выгнулась, обнажая горло. Влажный хлопок кожи о кожу стал ритмичным аккомпанементом.       Он смотрел, заворожённый, его взгляд скользил по её телу: по груди, подпрыгивающей в такт, по животу, где напрягались мышцы, по тому месту, где они были соединены. Смотрел, как член входит в её податливое тело раз за разом. Захватывающее зрелище. — Боже… — его голос сорвался, когда она опустилась особенно глубоко, и он почувствовал, как её стенки судорожно обнимают его. — Блять, как же хорошо. Оттрахай меня, детка.       Она открыла глаза, и её взгляд, мутный от наслаждения, встретился с его. В его глазах горел неконтролируемый огонь, смесь одержимости и чистого, животного восхищения. Её движения стали уже не просто быстрыми, а яростными, она насаживалась на него с силой, от которой койка скрипела, а в палатке стоял смешанный запах секса, пота и их кожи.       И тогда, в пике этого безумия, её рука отлетела и ударила его по щеке. Резко, звонко, от души.       Ксандр даже не дрогнул. Только в его глазах вспыхнуло что-то дикое и одобрительное. Его правая рука метнулась к её шее. Пальцы сомкнулись сбоку, не на гортани, а чуть ниже, сжимая с точным, выверенным давлением сонную артерию. Воздух не перекрыло, но в висках застучало, а края зрения поплыли. От этого внезапного, контролируемого удушья, от потери чувства безопасности внутри Райны всё сжалось с такой чудовищной силой, что из горла вырвался хриплый, полный высшего наслаждения стон. — Вот так… — прохрипел он. Пальцы, впившиеся в её шею, на миг ослабли, позволив ей сделать судорожный, свистящий вдох, наполняя обожжённые лёгкие воздухом. И тут же снова сомкнулись — уже с обеих сторон, заковывая горло в горячие, неумолимые тиски.       Его собственные движения под ней стали глубокими, размашистыми толчками. Каждое погружение било точно в самую чувствительную, налитую кровью точку внутри, от которой у неё сводило живот в тугой, болезненный узел, а перед глазами взрывался калейдоскоп из искр и чёрных пятен.       Он дирижировал её телом, как расстроенным, диким инструментом, натягивая струны её нервов до звенящего предела — через острую, сладкую боль от его хватки, через пронзительное, почти невыносимое удовольствие от его глубины, через леденящую панику нехватки воздуха и пьянящий экстаз приближающегося оргазма.       Райна потеряла всякий контроль. Её движения превратились в хаотичные, судорожные подёргивания бёдер, она повисала на его руке, как тряпичная кукла, а её тело пробивали мощные, аритмичные разряды с каждым его медленным, выверенным выходом и стремительным, заполняющим всё внутри возвращением.       Он замедлил темп, растягивая момент, доводя пытку до немыслимых пределов. Каждое движение теперь было отдельным, полным событием. Он почти полностью выходил из неё, оставляя лишь твёрдую головку у самого входа, заставляя её внутренности сжиматься в пустом, мучительном спазме тоски. А затем, не спеша, неумолимо, снова входил — медленно, миллиметр за миллиметром, растягивая её, заполняя, и замирал там, глубоко, чувствуя, как её стенки пульсируют вокруг него.       Ван Хейс повторял это снова и снова, растягивая время в резиновую ленту предвкушения, пока она не начала ёрзать, издавая сдавленные, хриплые звуки, больше похожие на рыдания, чем на стоны.       Его лицо было так близко, что она видела капли пота на его висках, тень ресниц на скулах. Его дыхание обжигало её губы. — Кончай, — приказал он, растягивая слово на два хриплых слога.       Его пальцы на её шее на мгновение впились с такой силой, что мир сузился до тоннеля с его лицом в конце. Его рука сжала упругую ягодицу, заставив её вскрикнуть от неожиданности, а затем нанесла серию резких, отчётливых шлепков, от которых по коже разливалось жгучее, звонкое тепло. Боль, яркая и острая, смешалась с удушьем и сокрушающим, сладким давлением внутри.       В этот момент полной, абсолютной отдачи её тело содрогнулось. Оргазм накрыл Рейн внезапно, ослепительно ярко, сильнее, чем в первый раз. Внутренние мышцы, напряжённые до предела, стиснули Ксандра стальными, пульсирующими тисками, волна за волной, с бешеной частотой, выжимая из него ответ и заставляя его член дёргаться внутри неё.       Беззвучный крик застрял в её горле, исказив лицо гримасой первобытного потрясения. Слёзы брызнули из закрытых глаз — то ли от нехватки воздуха, то ли от внезапного удовольствия.       Видя её на пике, чувствуя, как её горячая, бархатистая плоть сжимается вокруг него в безумном, хаотичном ритме, он позволил наконец сорваться и себе. С последним, глубоким, вырывающим душу толчком, на грани болезненного ощущения, он вышел из неё, и его собственное извержение, густое и обжигающее, выплеснулось мощными, пульсирующими толчками на её низ живота, покрытого мурашками, оставляя липкие, белёсые дорожки на её теле, всё ещё трепещущем в остаточных конвульсиях.       Он рухнул на спину, увлекая её за собой. Его рука обвила её за плечи, прижимая к своей груди, где сердце колотилось, словно пытаясь вырваться из клетки. Они лежали в тишине, нарушаемой только хриплым свистом в их лёгких и глухим, отдалённым гулом крови в ушах.       Комендант первым нарушил тишину: — Надо почаще тебя злить, — произнёс он, и в его голосе зазвучала ленивая, довольная усмешка. — Тогда ты забываешь строить из себя ледяную королеву и превращаешься в нечто… куда более интересное. Наглядный пример: совсем недавно ты метала молнии глазами и, кажется, подумывала о моём скорейшем убийстве. Сейчас же лежишь и тихо пыхтишь, как котёнок, который слишком много набегался. Прогресс налицо.       Она попыталась приподняться, отстраниться, но его рука, не усиливая хватки, просто стала тяжелее, удерживая её на месте своим весом. — Лежи. Раненых не тревожат. А ты… — он усмехнулся, — ты выглядишь так, будто прошла через мясорубку. — Я ненавижу тебя, — прошептала Рейн. — Я в курсе, сладкая, и я подсел на это чувство, как на наркотик, — отозвался он с какой-то почти нежной циничностью. Его пальцы коснулись влажных волос у её виска. — Это твоя любимая мантра. Как молитва. Повторяй её хоть сто раз. Только в следующий раз, когда будешь её шептать, вспомни, как твоё тело отзывается на меня. Это куда честнее, чем любые твои слова.       Мужчина ощутил, как её тело напряглось, готовясь к новому движению. Он издал короткий, почти усталый смешок. Его ладонь снова сжала её, удерживая на месте. Она осталась у него на груди, не пытаясь отстраниться.       Он позволил тишине вновь установиться между ними, тяжелой и насыщенной. Пальцы его продолжали медленно и гипнотически скользить по её волосам, словно успокаивая дикое животное. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, и тихо начал: — И вообще… — Ксандр, — её голос прозвучал сипло, но твёрдо, перебивая его. Райна не отстранилась, напротив, сильнее прижалась лбом к его ключице. — Просто замолчи. Обними меня крепче. И спи.       Он замер. Затем тихо и уверенно обнял её за спину. Притянул к себе. Его спокойное и тёплое дыхание слилось с её. Его пальцы в её волосах окончательно остановились.       Тишина больше не была гнетущей, она стала полной. В ней не осталось места для язвительных шуток или горьких воспоминаний — только для уставшего, выстраданного покоя и искренней близости двух уставших тел.