Величайший шоумен

Сампо Коски почти не больно. Наверное, он сгибается пополам исключительно по привычке, а рука тянется к животу только потому, что зачем-то должна это делать. Под ладонью — влажно и мягко; что-то сжимается, что-то пульсирует, дыхание с присвистом вырывается из истерзанных лёгких; он не кричит. Он чувствует, как с чавканьем расходится кожа и надрываются волокна мышц пресса. Пальцы скользят в крови и безуспешно — машинально — пытаются удержать содержимое живота там, где ему, по-хорошему, следует быть. Что-то хлюпает, шлёпает и наконец затихает. Сампо опускает взгляд. Груда кишок снова лежит на полу. Он отстранённо думает: разве это смешно — раз за разом повторять один и тот же условно забавный фокус? Поначалу он хотя бы издавал смешные звуки. До тех пор, пока не привык. Сила человеческой привычки может быть страшнее, чем кажется. Спасает ли его то, что он по-прежнему хочет считать себя человеком? Пока ему ещё больно, он, наверное, человек. Любой человек будет корчиться на полу и давить рвотные позывы, когда трещит и рвётся триста раз разорванная плоть. Любой человек будет кусать язык и щёки, заглушая срывающийся хриплый вопль. Любому человеку будет больно, и страшно, и грустно, и отчаянно, когда начало страданий забудется в давно ушедшем прошлом, а конец — не факт, что вообще предвидится в приторном светлом будущем. Любой человек, каждый человек, всякий человек… Наверное, не всякий человек, истекающий кровью, задумается о том, что потолок в каморке надо бы побелить. Сампо с усилием отводит взгляд от потолка. Пятна на нём совсем непрезентабельные, засохшего ржавого цвета, но это ничего — потолок никогда не попадает в объективы камер. Зелёный огонёк на камере напротив дружески ему подмигивает. Сампо привычно подмигивает в ответ и приподнимает уголки губ в извращённом подобии улыбки. Он почти слышит, как аудитория по ту сторону экранов дружно взрывается смехом. Ну надо же. Держится. Пытается. Движется. Улыбается. Дышит. Живой! Человек! У человека, зовущего себя Сампо Коски, есть один стержень, на котором держится личность: он удивительно хорош в том, чтобы искать мириадами плюсы в мелочах. Плюсов за жизнь он наскрёб по сусекам так много, что вокруг, насколько хватает глаз, расстилается бесконечное кладбище плюсов-крестов в изголовьях старых могил. Пожалуй, хорошую сторону сыщет и здесь, в четырёх стенах тесной каморки, перед мигающей камерой и с кишками, ускользающими из рук: могло быть и хуже. И хуже бывало, не раз, и не два, и не три. Пока ему больно — он человек. Когда Аха подключает его к телу робота-шоумена и выпускает на сцену, ему на время перестаёт быть больно. Потом он возвращается в искалеченный мясной сосуд и вспоминает о том, что делает человека человеком. Боль он может перетерпеть — он научился это делать с блеском, на Радость Ахе и его драгоценной аудитории. Иногда Сампо находит в себе силы собрать органы с пола и небрежно затолкать их на место, вызывая новый всплеск хохота далеко за пределами каморки. О гигиене брюшной полости он не беспокоится уже давно. В беспокойстве нет никакого смысла: ему всё равно не позволят умереть окончательно. Почему-то Аха очень любит своего маленького подопечного, пусть и выражает любовь по-своему. У Сампо всё-таки хватает самосознания, чтобы не любить его в ответ. Но в какой-то мере он благодарен моментам, когда боль прекращается и наступает перерыв между съёмками; на тарелке у него появляется сэндвич с беконом (он терпеть не может бекон), в углу комнаты — кровать с пуховым одеялом, а на камере — таймер, обещающий ему царских пять часов сна. Нормально. Нормально. Стало быть, это лучшее, на что он может рассчитывать. Спасибо и на том, что временами он всё ещё находит в себе личность Сампо Коски, погребённую под цифрами рейтингов, сальными аплодисментами и пустыми белозубыми улыбками. Иногда он задаётся вопросом, что конкретно предпочёл бы из двух зол, и не находит ответа. Кровь и слёзы в прямом эфире — это нечто чёткое, простое, понятное. Нормальное. То, как разум гротескно расплёскивается по телу робота — напротив, нечто, что не сумел бы пережить среднестатистический человек, оставшись при этом в здравом уме. Сампо Коски к статистам себя не относит и голову так скоро не теряет. Но даже ему приходится ставить этот невозможный опыт на одном уровне где-то со, скажем, потерей левой ноги в мерцании дружелюбного зелёного огонька. Пока его тело в ласковых ладонях Ахи приращивает ногу на место, разум в сверкающем, новом, идеальном куске металла выходит на арену под свет софитов. Его крепкие руки с точно выверенной силой сжимают рукоять микрофона. Он вскидывает тяжёлую голову — старомодный пузатый телевизор. Когда ему не больно, у него больше нет лица, и усилием остатков воли Сампо изображает своё лицо на экране россыпью битых пикселей. Из его динамиков доносится голос, с удивительной точностью копирующий голос Сампо Коски. Фронтальная камера, благодаря которой он видит, не самого высокого разрешения — ряды, полные зрителей, сливаются в сплошное разноцветное полотно, и Сампо не уверен, что среди них есть хоть один человек. Но какой уважающий себя шоумен станет обращать на это внимание? Вот и Сампо не обращает — встаёт в экспрессивные позы, воспроизводит аудиодорожки популярных песен собственного исполнения, в широком жесте разводит руками, приглашая каждого в свои тёплые объятия, и рисует на экране широкую улыбку. После выступления он возвращается в гримёрку, оттуда — в сверкающий золотом холл. Его обступают папарацци. Битые пиксели застывают в улыбке, а динамики отвечают на бесчисленные вопросы, хитро избегая темы крови и слёз. Сампо знает, что когда он в каморке, экран пузатого телевизора передаёт всё происходящее внутри, но ему хватает наглости игнорировать вопросы об этом. По крайней мере, из уст проклятых журналистов. Когда его лично интервьюирует один небезызвестный Эон, отвечать всё же приходится. Честно. Или уклончиво. Или наврав с три короба. Кто знает, что в следующий раз покажется Ахе забавным. Забавить Аху — это его профессиональная должность. Когда Аха не смеётся, Сампо ещё долго собирает Сампо по осколкам, ползая на коленях — острые осколки Сампо впиваются в незащищённые ладони. Когда смеётся… что ж, в этом случае бывают варианты. Один смешнее другого! Однажды смеха ради Аха оторвал ему руки и поменял их местами. Вокруг запястий остались уродливые кольца шрамов. Сампо до сих пор переучивается на новый лад и пытается понять, под каким углом держать ручку на официальной автограф-сессии. Впрочем, лучше его всё-таки смешить. Сампо отлично помнит одно из своих первых выступлений — когда к ситуации привык не до конца, но к телу адаптировался ровно настолько, чтобы управлять им без риска споткнуться и разбить громоздкий телевизор. Стало быть, тогда у него ещё была какая-то смутная вера в свою способность что-то изменить. Безусловно, переходить дорогу Эону, даже самому близкому к человечеству среди всех своих пока ещё живых сородичей, — это жест отчаяния, а не уверенности и не здравого смысла. Но «Сампо Коски» и «сдаваться» испокон веков были антонимами. Он готов был посмотреть в отсутствие глаз на отсутствии головы за ворохом театральных масок, умильно улыбнуться, солгать и схитрить. Когда это не сработало, он стал торговаться в своей извечно самповской манере. Когда не сработало и это, Сампо наступил на горло гордости и прямым текстом попросил о пощаде. Когда просьба не была услышана, он попытался саботировать шоу. Вышел на сцену — и затих. В звенящем молчании ошеломлённой аудитории он изобразил на экране преувеличенно угрюмое лицо — таким, наверное, он видел себя в зеркале от силы раз в сотню системных лет. Совсем не приветливым жестом сложил непослушные руки на груди — он пока не вполне научился подавать сигналы этим дурацким телескопическим трубам. Сделал несколько шагов в сторону от сходящихся в одной точке лучей софитов. Поворачиваться к зрителю спиной — это настоящий моветон и в кино, и в театре, и в шоу-бизнесе, но он отвернулся, демонстрируя безразличную заднюю панель телевизора. В позе его не читалось скованности; лишь недовольство, усталость, злость и отчаяние вперемешку с остатками былого достоинства. Когда из зрительского зала послышался первый недовольный гул, Аха опечаленно вздохнул. И наказал его. Больно, на удивление, не было. Было страшно, гадко и унизительно. Его тело само по себе развернулось в невозможно изящном пируэте, который Сампо не сумел бы исполнить сам при текущем положении дел. Он почти физически чувствовал, как битые пиксели сопротивляются, цепляются за хмурую гримасу, но непреодолимая сила срывает их с места, и они мучительно перестраиваются в профессиональную, сверкающую улыбку-оскал. — Как вам шутка, дорогие гости? Не успели заскучать? — радостно сказали его динамики, и зал грохнул аплодисментами. Тело пустилось в пляс. Оно выписывало обворожительные па, лучилось По-Настоящему Искренним счастьем, брало невообразимо высокие ноты и говорило вещи, которые в здравом уме и светлой памяти Сампо Коски ни за что бы в жизни не сказал. Длилось это на протяжении четырёх системных часов и четырёх системных секунд. Сампо считал. Ему больше ничего не оставалось, кроме как отсчитывать каждую секунду до конца этого позора. Он пытался не смотреть. Фронтальная камера транслировала всё происходящее напрямую ему в мозг. Несколько саботажей спустя он решил выбрать меньшее из зол — хотя бы иллюзию настоящего контроля. Он отдалённо помнил, что когда-то давно — до всего этого, — уловки, иллюзии и компромиссы были его излюбленной стратегией ведения дел. Были. Сампо уже и не помнит, когда и почему оказался в этой каморке. С какого-то момента его воспоминания начинают неуловимо расплываться. Оборачиваясь назад, Сампо видит убегающие далеко в бесконечность дни заточения. Глухие серо-зелёно-багряные — пятна крови на невзрачных стенах и бьющий по сетчатке дружелюбный зелёный огонёк. Яркие золотые и красные — декорации, конфетти, стильные костюмы, громкая музыка и международные звёзды, с гордостью пожимающие его телескопическую руку. Пёстрая цветная лента этих дней кажется такой длинной, что он может идти вдоль неё до тех пор, пока не откажут механические ноги. Ноги не отказывают. Он доходит до момента, когда весь дальнейший путь скрадывается в густом тумане. Он уверен, что что-то было за этой непроглядной границей. Что-то очень-очень важное. Что-то, что однажды сделало его человеком, которым он пытается оставаться и до сих пор — что-то, с нуля заложившее фундамент личности Сампо Коски и возведшее неясное количество его прежних фасадов. Он чувствует, что оно есть — но никак не может этого вспомнить. Иногда где-то там, за туманом, начинает зудеть. В основном Сампо терпит — точно так же, как привык терпеть боль, — но зуд этот иного толка. Боль, как обычно, понятна и предсказуема. Зуд всякий раз изгаляется новыми оттенками и градациями: то слабо кольнёт над сердцем, то бережно пощекочет рёбра, то навязчиво сконцентрируется на внутренних стенках черепа, то яростно пробьёт спинной мозг по всему позвоночнику. Порой зуд становится совсем невыносим — настолько, что хочется выть. Сампо хотел бы убедиться, что камера в каморке в этот момент не работает, но дружелюбный огонёк на противоположной стене не гаснет никогда и предлагает молчаливую поддержку. И Сампо не выдерживает. Кричит и воет, срывая лёгкие, захлёбывается в подступающей к горлу желчи, дёргается в судороге, рвёт на голове седеющие волосы, а пуговицы рубашки с треском ниток разлетаются в стороны. В такие моменты зуд, пришедший из-за тумана, расползается по всей пёстрой ленте убегающих дней. Сквозь алую пелену в глазах Сампо замечает, что у него трясутся окровавленные руки. Обломанными ногтями он раздирает себе грудь в мясо, словно в попытке выскрести оттуда горстями хоть что-нибудь из своей прошлой жизни. И у него получается. Где-то на окраинах воспалённого сознания ненавязчиво проплывают смутные образы. Иногда это гул метели, задувающей в уши, и неожиданная мягкость сугроба. Иногда — гладкость чужого кармана и аппетитное шуршание свежих банкнот. Иногда — сбившееся дыхание и глубокое удовлетворение после трёхчасовой беготни по узким тёмным закоулкам. Иногда — смешливое любопытство и гордость, когда он во время пряток не может найти ребёнка в предполагаемом потайном углу. Иногда — вспышка радости вперемешку с алчностью и шершавая текстура древней реликвии, которую он ощущает даже сквозь ткань любимых перчаток (в обозримом прошлом он перчаток ни разу не надевал). А потом туман сгущается вновь, и Сампо обнаруживает себя свернувшимся в жалкий клубочек на полу. Аха, сидящий на его кровати, смеётся, рассыпается в похвале, аплодирует и суёт ему в награду сэндвич с ненавистным беконом. Сампо приваливается к стене, безучастно жуёт сэндвич и пустым взглядом смотрит на свою грудь. Там совсем не осталось живого места; кожа слабо саднит, а под ногти забились мелкие ошмётки тканей. На сэндвиче, стиснутом в трясущихся пальцах, остаются кровавые следы, но Сампо всё равно не чувствует его вкуса. Бывает и так, что Аха приходит чересчур вовремя. Сампо с насилием выныривает из неаккуратного вороха образов и глядит на Аху на кровати, размазывая слёзы по щекам (в старых образах он никогда не встречал ощущения слёз). Отдалённо человекоподобная фигура выглядит почти отечески. У неё, по крайней мере, есть руки — и она приглашающе разводит их в стороны. У Сампо в такие моменты нет никаких представлений о реальном и нереальном, о правильном и неправильном, о желаемом и необходимом — он торопливо ползёт к Ахе, сбивая колени о бетонный пол, льнёт к нему и бессвязно скулит. У Ахи мягкие руки, и он обвивает ими плечи Сампо так ласково, так любяще, что страх почти сразу уходит. Становится тепло и спокойно, а туман рассеивается, вытекает из его головы через нос, рот и уши. Вместе с туманом вытекает всё то, что за ним было спрятано. Постепенно Сампо перестаёт чувствовать щемящую тоску по потерянному. Он перестаёт чувствовать вообще. Он всё ещё не уверен, какой исход для него был бы хуже… но, во всяком случае, ему становится чуточку менее больно. Сампо не знает, в какой момент подключение к роботу стало ощущаться спасением. Его тело практически перестало чувствовать боль, но всё равно время от времени начинает отказывать по всем физическим показателям. От кровати он неторопливо шагает к столу — отвечать на письма фанатов, — но его ведёт в сторону, в глазах темнеет, и в следующий момент он сидит под стеной с запрокинутой головой и пытается вдохнуть; слипшиеся лёгкие едва впускают затхлый воздух внутрь. Когда он всё же добирается до писем, ручка не держится в левой-правой (или правой-левой?) руке. Буквы плывут и насекомыми разбегаются с листа; а всё, что не буквы, видится размыто, словно картинку ему показывают не глаза, а замыленная фронтальная камера. Потом Сампо вдруг находит себя на полу возле стола, а таймер на камере показывает, что прошло четыре минуты и четыре секунды. Поэтому, когда приходит время подключаться к роботу для очередного бессмысленного шоу, Сампо уже не сопротивляется. С этой тошнотворно безупречной грудой металла он почти окончательно свыкся. Его слушаются руки и ноги, голова-телевизор уже не кажется настолько громоздкой, как прежде, динамики лишились механического отзвука, а битые пиксели отточили искусство рисования улыбки до идеала. Ему становится куда легче проделывать изящные пируэты, брать высокие ноты и говорить неудобные слова. В холле он охотно общается с папарацци и технично отвечает на вопросы о крови и слезах. О первом своём подключении он вспоминает редко — где-то там, на другом конце оборвавшейся пёстрой ленты, впервые появляется красный с золотом день. В тот день всё начиналось, по нынешним меркам, нормально. На едва тронутом человеческом теле продолжали появляться новые шрамы, и это тело, пока не привыкшее к нормальности, извивалось на полу и сдавленно выло. Тогда Аха вошёл в каморку сквозь стену, наклонился и провёл ладонью по встрёпанным синим волосам. Затем поднял тело на руки, куда-то отнёс; нарочито бережно отмыл его от крови и пота, поместил все органы на свои места и укрыл их мышцами живота. Сампо едва осознавал, что происходит, и, видимо, поэтому не заподозрил неладного, когда его тело сломанной куклой усадили в мягкое кресло. Потом Аха щёлкнул пальцами. Голова Сампо дёрнулась, и он, скорее, почувствовал, а не услышал неприятный влажный хруст. Надломились позвонки, разорвалась трахея, воздух хлынул в глотку совершенно не с той стороны. Аха взвесил в ладони ошалело молчаливую голову, кивнул театральной маской — той, что выражала довольство, — и затолкал его в стоящий поблизости старый телевизор. С треском разлетелись осколки экрана, чудом не выколов безжизненные зелёные глаза. Они уже не видели, как экран собрался обратно. Сознание выплеснулось из черепной коробки через трахею, сжиженное, выпаренное и неоднократно кем-то переваренное. Заняло некомфортно крохотное место в дальнем углу гигантского железного ящика. Растеклось и размазалось по бесконечным проводам и микросхемам, питая жизненной энергией неповоротливое металлическое тело и едва ли оставляя хоть что-то для человека, зовущего себя Сампо Коски. Когда фронтальная камера подключилась к разуму, это тело уже давно билось в конвульсиях. Руки заходились в электрической судороге и беспомощно выцарапывали глубокие борозды в бетонном полу; одна из них вытянулась на несколько метров вперёд, как радиоантенна. Динамики молчали — потерянный разум пока не нашёл способа их активировать. Сампо хотелось дышать, но этого не предусматривала конструкция. Сампо хотелось немедленно разбить эту страшно тяжёлую голову, которую неумолимо клонило к земле. Сампо хотелось выскрести из неё разум, отбросить в сторону и оставить гнить — даже это было бы лучше, чем признать, что у Сампо Коски больше не было лица. Выступление в тот день отменили по техническим причинам. Когда Сампо вернулся в каморку, его шею окольцовывал грубый шрам. Позже он стал грубее. Аха так и не нашёл другого способа подключать его к шоу. *** Шоу. Телевизор. Аплодисменты. Каморка. Смех. Дружелюбный зелёный огонёк. Гнилые помидоры. Сэндвичи с беконом. Золото и багрянец. Рейтинги. Шоу. Кровь. Письма. Улыбка. Шоу. Телевизор. Рукопожатия. Внутренности. Объятия. Аплодисменты. Рейтинги. Каморка. Дружелюбный зелёный огонёк. Шоу. Смех.

Смех.

Смех.

Смех.

Смех.

Смех.

Смех.

Смех.

Смех.

Смех.

Смех. Аплодисменты. Кровь. Сэндвичи с беконом. Телевизор. Дружелюбный зелёный огонёк. Объятия. Смех. Улыбка. Улыбка. Улыбка. Улыбка. Шоу. *** Когда-то рейтинги были мерилом его выживания, но постепенно стали просто бессмысленными цифрами на экране. Смех Ахи из-за кулис когда-то его раздражал, но постепенно превратился в фоновый белый шум. Сверкающая улыбка теперь появляется на его отсутствии лица как по щелчку тумблера. Стало быть, так и нужно. Так изначально и было задумано. Ему ведь больше не больно — он уже не человек. У машины для развлечений не предполагается никаких человеческих реакций. Сампо больше ничего не чувствует. Ни боли, ни злости, ни разочарования — только всепоглощающую глухую пустоту, в которой он уже давно растворился без остатка. Он подозревает, что когда-то было иначе, но тумана, скрывающего прошлую жизнь, больше нет. И самой этой жизни, наверное, тоже никогда не было. Всегда был только величайший шоумен, окончательно поселившийся на арене в свете софитов. Он машет зрителям телескопической рукой, исполняет нечеловеческие танцы, воспроизводит нечеловеческие песни и радостно скалит нарисованные зубы. Фирменный микрофон намертво прирос к его ладони без перчатки. В его выступлениях нет ни единой ошибки, а если он и импровизирует, то исключительно остроумно и к месту. Механизм стал работать безупречно. И поэтому Ахе стало скучно. Сампо не кричит, не возмущается и не вызывает охрану, когда в один день из зрительского зала запускают камнем. На его экране сверкает улыбка, хотя, возможно, в таких чрезвычайных ситуациях даже величайшим шоуменам позволено её снимать. Он не злится. Инструментам не положено злиться. Кроме того, забота об инструментах — дело рук их хозяев; потому Сампо даже не пытается увернуться от чересчур метко брошенного снаряда. С треском стекла и жужжанием электричества экран ломается, и механическое тело безжизненно оседает на землю, мелко подёргиваясь от коротких разрядов в мышцах-проводах. Микрофоны перестают улавливать нарастающий вокруг разочарованный гул, а фронтальная камера резко теряет все свои настройки разрешения и показывает ему только раскинувшийся над головой купол затянутого облаками неба, с которого падают хлопья первого снега. Оно выглядит настоящим. Сампо всё ещё смотрит на небо — даже тогда, когда Аха подвешивает тело на проводах и исполняет дурацкий кособокий танец, управляя им как марионеткой. Из зала гнусно воют. Аха тоже воет. Сампо мог бы повыть за компанию — но у него неисправны динамики и нет даже битого подобия лица. Ему выть нечем. И незачем. Нетающий снег оседает на камере, закрывает остатки обзора и осторожно погружает Сампо Коски в мирное и тихое «нигде». В пёстрой ленте проступает последний день — бело-голубой. *** Аха поднимает на руки недвижимое механическое тело, вежливо кланяется и опускает занавес. Все театральные маски разом выражают болезненное разочарование. За кулисами сгущается тоскливый запах безнадёжно ушедшего карнавала, который прервали из-за несчастного случая с танцовщицей в правой колонне переднего ряда четвёртого по счёту дефиле. Ахе скучно! Ахе скучно! *** Сампо Коски открывает глаза. Он чувствует холод, вдыхает морозный воздух и правой-правой рукой в любимой перчатке нащупывает под собой неожиданно мягкий сугроб. Снег кусает его за открытые бока, набивается в лёгкие туфли и, как всегда и бывает в Белобоге, беспрерывно сыплется с неба. Сампо смаргивает снежинки с ресниц и отряхивает аккуратно уложенную чёлку. В метели воздух кажется непрозрачным, почти затуманенным. Тумана в голове нет, но память, похоже, вернулась. Сампо просто отмечает это как факт. Он поднимается из сугроба, неуклюже сгибая в суставах чересчур человеческие конечности. Смотрит на руки, двигает по очереди каждым пальцем, ведёт плечами; неудобно. Как будто натянул костюм не по размеру и не по стилю. Сампо привык к ярким цветным пиджакам с выделяющимися плечами, которые отлично видно из зрительского зала. Слишком чистая кожа без следа былых шрамов выглядит неправильно. Правое запястье правое, а левое запястье левое — никакого в этом веселья. В животе всё словно на своих законных местах. Задумчиво ощупывая шею, Сампо не чувствует там никакого грубого рубца. Странно. А как тогда проводить подключение? Сампо медленно моргает — только спустя четыре долгих минуты он вспоминает, что человеку полагается моргать. Что ещё полагается человеку? Он не уверен — равно как и в том, что он теперь человек. В конце концов, ему сейчас почему-то не больно. Он по привычке пользуется коротким путём, чтобы нырнуть в коридоры Подземья. Здесь полумрак, гул механизмов и затхлый стоячий воздух, и это кажется чуточку правильнее, чем всё, что он успел ощутить где-то там, наверху. Он шагает по пустынным улицам, поражённым коррозией Фрагментума, ведёт ладонью в перчатке по шершавым стенам. Неправильно. Он снимает перчатку и безразлично суёт её в карман. В кончики пальцев впивается каменная крошка. Потом его окликают. — Эй, Коски! Он плавно разворачивается на каблуках и видит аляповатое фиолетовое пятно. Зеле, спустя паузу вспоминает Сампо и дружелюбно улыбается. Его глаза похожи на зелёные огоньки. — Мисс Зеле! Сколько лет, сколько зим! Зеле подбегает к нему и резко тормозит, из-под её ботинок вырывается всполох уличной пыли. Косит на него исподлобья: — Мы виделись позавчера. — А, да? — он качает слишком лёгкой и слишком округлой головой, и жест выходит чуть более размашистым, чем ему хотелось бы. — Тяжелые будни бизнесмена: за пару дней словно проживаешь несколько жизней! Сампо улыбается. Улыбается. Зеле медлит, отступает на шаг назад и почему-то явственно ёжится: — Да, да… неважно, как скажешь. Хорошо, что ты здесь: тебя Наташа искала. — Наташенька, — утвердительно говорит Сампо и мысль никак не развивает. — …Даже не спросишь, зачем? — Нет. Зачем? — О Клипот, какой ты временами жуткий, — морщится Зеле и отворачивается, чтобы уйти по своим делам. — Сам её найдёшь, она тебе расскажет. — До скорого, мисс Зеле, — отвечает ей Сампо, и ноги автоматически отправляют его к клинике. Взгляд Наташеньки с порога считывается как озабоченный. — Ты меня искала, — сообщает Сампо и садится на край кушетки. Потом, поразмыслив, добавляет для точности: — Мне сказала Зеле. — У нас были проблемы… с поставками, — почему-то Наташа кажется сбитой с толку. Туманные воспоминания подсказывают, что это явление сравнительно нечастое. — Весомо, но срок не горит. Сампо, ты… — Сампо — это я! — Снова паясничаешь. — Паясничаю, — соглашается Сампо, наклоняет голову набок и замолкает. Пауза не выжидающая. Пауза просто есть. Пауза тянется долго настолько, что начинает казаться уже неприличной, и с каждой секундой тревога в глазах Наташи сгущается всё сильнее, потрескивает, как воздух перед грозой. — Что с тобой? — но она не осуждает и не сердится. Она… заботится? Странно. Она не хозяйка инструмента — чистка и полировка не входят в список её прямых обязанностей. — Что со мной? — эхом отзывается Сампо. — Ты сам не свой. — Я свой собственный. — Сампо… Сампо вспоминает о том, что ему нужно моргнуть, и молчит. Зачем она называет его по имени в текущий момент, остаётся для него загадкой. — Ты, как обычно, ничего мне не расскажешь? — тихо спрашивает Наташа. — Что я должен рассказать? — уточняет он с недоумением, которое, в теории, может назвать искренним. — Поняла, — вздыхает она и качает головой, за секунду постарев, должно быть, на десяток лет. — Мы можем разобраться с поставками сами. Пожалуйста, скажи мне, если тебе нужна будет помощь… ты не должен справляться в одиночку. Сампо крепко задумывается, нужна ли ему помощь. Разум не даёт ему однозначного ответа. Четыре. Ноль. Четыре. — Как скажешь, Наташенька. Пиши, если понадоблюсь, — не парирует, не возмущается, а спокойно соглашается Сампо, поднимается с кушетки и тянет руку в сторону старой подруги. Она стоит всего в нескольких метрах поодаль, но почему-то он всё равно не дотягивается до её плеча. В руке нет металлических сегментов и телескопического механизма. Глупое человеческое тело. Наверное, Наташа с этим согласна. Она подходит ближе, берётся за его руку, кратко сжимает — и отпускает. Сампо улыбается. Улыбается. И уходит. Куда ему теперь деваться, он не знает. Он потерянно наматывает круги по главной площади Камнеграда. Сталкивается с людьми и дружески их приветствует. Прислушивается к своему дыханию, почти очарованно наблюдая за облачками пара изо рта. Заходит в продуктовый магазин и слоняется между полок. Его взгляд безучастно скользит по товарам, не цепляясь ни за одну конкретную позицию. Сампо выходит — сложив хлеб и бекон в один из бездонных карманов и оставив на кассе несколько щитов. — Дядя Сампо! — вопит звонкий голос откуда-то снизу. Он улыбается девочке в огромной шапке-ушанке. Это Хук. Она зовёт его сыграть с ребятами в прятки, и он их находит — почти сразу, методично проверяя все возможные места, куда способен поместиться ребёнок примерно похожей комплекции. Дети зарекаются вновь с ним играть: в прятках не принято выигрывать настолько быстро. Сампо знает, что грош цена детскому «больше никогда». «Больше никогда» — это, наверное, день, может, два. В этот срок детям лучше не попадаться под руку. Сампо обходит весь Камнеград, избегая главной площади у клиники, добирается до канатной дороги и садится в фуникулёр, позабыв о возможных «коротких путях». Он выходит к музею Надмирья, и чья-то крепкая рука хватает его за шкирку. Он останавливается и вопросительно оборачивается через плечо. Капитан Гепард Ландау тоже сбит с толку. Что с ними всеми не так? Тот озадаченно хмурит светлые брови, словно бы кто-то сломал его крупные ожидания. Ах, верно, воспоминания подсказывают, что в текущем алгоритме ему нужно бежать: Сампо Коски убегает, Гепард Ландау бежит следом, и всё повторяется из раза в раз. Но зачем бежать, если его уже поймали? — …Коски. — Да, я. — Ты… должен быть арестован, — с усилием произносит капитан. — Это точно. Гепард теряется ещё сильнее, но его хватка не ослабляется. Он несколько секунд молчит, старательно формулируя вопрос, и наконец выдыхает: — Сампо Коски, в чём дело? Сампо буксует. Он смотрит на Гепарда. Он смотрит на Гепарда. Он смотрит на Гепарда. Он смотрит на Гепарда. Ошибка: объект «Сампо Коски» не обнаружен. Четыре. Ноль. Четыре. Он открывает рот, чтобы что-то сказать, и язык восклицает за него: — Все вопросы на пресс-конференции, дорогуша! Звучит закадровый смех. «Сампо Коски» хрипло, механически смеётся под аккомпанемент. Последнее, что помнит «Сампо Коски», — то, как его тело падает безвольной куклой и Гепард Ландау едва успевает его поймать. *** *** *** Ахе стыдно! Ахе стыдно!