РАСКАЯНИЕ

Жаркий июль. Воздух над площадью Свободы дрожал от зноя и ненависти. С одной стороны — радужные флаги, яркие, словно насмешка над унылым бетоном городских многоэтажек, улыбки, попытки танцевать под свист и улюлюканье. С другой — сжатые в кулаки руки, искаженные злобой лица, черные футболки с ядовитыми надписями. «Национальный фронт». Дмитрий Савельев стоял в первых рядах, чувствуя плечо товарища. Сердце бешено колотилось не от страха, а от праведного, как ему казалось, гнева. Это позор. Позор для страны, для традиций, для всего, что он считал святым. Полиция, эти продажные куклы либеральных властей, просто стояла стеной, наблюдая. Яйца, помидоры, камни летели в толпу «извращенцев». Дмитрий, поддавшись дикому, первобытному порыву, наклонился, схватил с земли острый булыжник и, не целясь, швырнул его через плечо полицейского, в гущу радужной толпы. Звук был глухой, влажный. Не как от удара о щит. Дмитрий замер. И увидел его. Черноволосый парень в простой серой майке и шортах. Тонкая рука потянулась ко лбу, где уже проступала алая звезда. Он медленно повернул голову. Их взгляды встретились сквозь дымовую завесу пыли и ненависти. Карие, огромные глаза. Не страх, не злость — чистое, бездонное недоумение. За что? Юноша, не издав ни звука, рухнул на асфальт. Кровь растеклась темным пятном вокруг его головы. В Дмитрии что-то переломилось. Всё вокруг — крики, свист, давление толпы — ушло в белый шум. Осталось только это лицо и немой вопрос в глазах, который жёг изнутри. --- Вечером он в полутьме своей комнаты, отключив звук, смотрел репортажи. И выискивал в мелькающих кадрах того самого. Нашёл. Камера поймала его за секунду до удара — он смеялся, запрокинув голову, подставляя солнцу гладкую шею. Потом — лежащим, в луже крови. Дмитрий ставил на паузу, увеличивал изображение, вглядывался в черты, которые теперь казались ему не извращёнными, а… прекрасными. Он заснул под утро, и во сне карие глаза смотрели на него из темноты, и губы, полные и мягкие, шептали одно слово: «Зачем?» --- В университете на следующий день кипели страсти. «Защитники традиционных ценностей» и «либерасты» яростно спорили в коридорах. Дмитрий молчал, чувствуя себя предателем. Случайно, из обрывков разговора двух девушек с филфака, он узнал имя. Валентин Томский. Валя. Учится на культуролога. Открытый гей. Над ним смеются, но он не скрывается. К вечеру Дмитрий уже стоял у дверей городской больницы, сжимая в потных ладонях букет дешёвых астр. — К кому? — сухо спросила медсестра в ординаторской. —Томский. Валентин. Медсестра оценивающе взглянула на него,на его спортивную куртку с нашивкой в виде белого креста, которую он в панике забыл снять. —Из этих? — в её голосе прозвучало ледяное презрение. Дмитрий лишь кивнул,чувствуя, как горит лицо. Он краснел не от стыда за «этих», а от стыда за себя, за нашивку, за тот камень. В шестиместной палате запах лекарств и болезни. Остальные пациенты — мужчины постарше — проводили его недобрыми взглядами. Он был здесь чужак, почти враг. Валя лежал у окна, бледный, с белой повязкой на голове. Спал. Дмитрий тихо подошёл, сел на табурет. Сердце колотилось так, словно он пробежал марафон. Он осторожно взял лежащую на одеяле руку Валентина. Ладонь была узкой, прохладной, пальцы длинные и тонкие, с аккуратно подстриженными ногтями. Кожа почти фарфоровая, сквозь неё просвечивали голубые жилки. Дмитрий никогда раньше не рассматривал так пристально руку другого мужчины. Это не была рука товарища по борьбе, грубая и сильная. Она была… красивой. Он поднял взгляд на лицо. Ресницы длинные, тёмные, лежали веером на щеках. Черты удивительно мягкие, андрогинные: высокие скулы, прямой нос, губы с чуть приподнятыми уголками. Дмитрий почувствовал странное, тёплое сжатие в груди и одновременно резкий укол желания где-то глубоко внизу живота. Это желание испугало его своей противоестественностью, но он не мог отвести взгляд. Валентин зашевелился и медленно открыл глаза. Карие, чуть затуманенные. Они смотрели на Дмитрия, потом на их соединённые руки, потом снова на его лицо. В них мелькнуло узнавание. —Ты... — голос был тихий, хрипловатый. —Прости, — выдохнул Дмитрий, сжимая его пальцы чуть сильнее. — Это я… я кинул тот камень. В глазах Валентина не было ненависти. Лишь усталое понимание. Он медленно высвободил руку. —Зачем пришёл? Добить? — спросил он беззлобно. —Нет. Я… я не знаю. Должен был увидеть. Должен был сказать… —Что извиняешься? — Валя слабо улыбнулся. — Поздно. Голова уже болит. —Позволь мне помочь. Чем угодно, — Дмитрий говорил горячо, сам не понимая, откуда берутся эти слова. —Помочь? — Валентин прикрыл глаза. — Уйди. Это и будет помощь. Но Дмитрий не ушёл. Он приходил каждый день. Сначала Валя молчал или просил его уйти. Потом стал принимать фрукты, книги. Разговаривать. Оказалось, они оба любят старые советские фильмы и ненавидят университетскую столовку. Дмитрий узнавал другую жизнь — жизнь без злобы, полную тонких шуток, ироничных наблюдений, тихой грусти. Он ловил себя на том, что ждёт этих встреч, что ищет в толпе утончённый профиль, что ревнует, когда видел, как с Валей говорят другие молодые люди. Однажды, когда Валя уже выписывался, Дмитрий помогал ему собрать вещи в пустующей больничной подсобке. Они стояли близко. Пахло лекарствами и чистым, свежим потом от Валентина. —За что ты меня ненавидел? — вдруг спросил Валя, глядя ему прямо в глаза. — Никогда же не видел меня раньше. —Я… я не тебя ненавидел, — с трудом выдавил Дмитрий. — Я ненавидел идею. Толерастию. Грех. Извращение. —А теперь? — Валя шагнул ближе. Его дыхание коснулось губ Дмитрия. Дмитрий не ответил.Вместо этого он, как во сне, наклонился и прижался ртом к его рту. Это был не поцелуй, а скорее вопросительное прикосновение, жест отчаяния и капитуляции. Губы Валентина оказались неожиданно твёрдыми и влажными. Они ответили. Медленно, осторожно. Мир рухнул. Всё, во что верил Дмитрий, рассыпалось в прах под натиском этого простого прикосновения. Он отпрянул, задыхаясь. —Я не… я не такой! — выкрикнул он, больше убеждая себя. —Какой? — Валя не отводил взгляда. — Живой? Чувствующий? В тот вечер Дмитрий напился впервые в жизни. Он метался по комнате, рвал старые листовки «НФ», швырял в стенку значок с белым крестом, но образ карих глаз и ощущение тех губ преследовали его. Он трогал свои губы пальцами и чувствовал тошнотворный восторг. --- Преображение было мучительным. Он порвал со «фронтом», вызвав волну презрения и угроз. Стал изгоем в своей среде. Единственным его пристанищем был крошечный съёмный номер Валентина на окраине, заваленный книгами и пластинками. Их близость развивалась как буря — со срывами, отчаянием, агрессией Дмитрия, направленной на самого себя. Первый раз произошёл через месяц после выписки Валентина. Дмитрий пришёл пьяный, полный ненависти к себе и миру. Он толкнул Валю на кровать, грубо целовал, кусал губы, срывал с него одежду, словно хотел осквернить то, что его так манило. Валя не сопротивлялся, лишь смотрел на него тем пронзительным, понимающим взглядом. И когда боль и удовольствие смешались в одно невыносимое, жгучее чувство, когда Дмитрий, рыча, вошёл в его горячее, тугое тело, он понял, что точка невозврата пройдена. Он плакал, прижавшись лицом к его шее, а Валя гладил его коротко стриженные волосы и шептал: «Всё хорошо, Дима. Всё хорошо». Постепенно злоба уходила, растворяясь в новом для Дмитрия чувстве — нежности. Он учился ласкать это хрупкое на вид, но удивительно выносливое тело. Учился целовать каждый шрам, каждую родинку. Он узнавал вкус Валентина — чистый, чуть солоноватый, и запах — кожи, мыла и чего-то неуловимого, своего. Он, всегда считавший мужественность синонимом грубости, обнаруживал в силе Валентина, в его молчаливой стойкости — истинную мужественность. А в своей зависимости от него, в желании защитить, прижать к себе — новую, пугающую и пьянящую форму собственной идентичности. Однажды, лежа в постели в сплетённых конечностях, Валя спросил: —Ты всё ещё веришь в Бога? Дмитрий помолчал.Старый, из детства, образ сурового Отца и Небесного Палача мерк. — Нет, — тихо сказал он. — Мой Бог умер, когда позволил мне швырнуть в тебя тот злополучный камень... Но я благодарен Судьбе, которая дала мне шанс найти тебя. Случайностей не бывает, ведь правда? Он перестал быть Дмитрием Савельевым, злобным гомофобом из «Национального фронта». Он стал просто Димой, который любит Валю. И это было страшнее и прекраснее любой идеологии. Это была его личная, выстраданная, преображающая революция.