In the Space We Lost

Джосс не помнил, как долго он простоял на улице смотря в одну точку , потому что всё произошло слишком быстро и одновременно мучительно медленно, словно время издевалось над ним, растягивая каждую секунду, чтобы он успел почувствовать весь вес того, что только что произошло, и когда холодный ночной воздух коснулся его лица, он впервые понял, что остался один, не просто физически, а по-настоящему один, без человека, который был его домом, его покоем, его единственным местом, где он мог позволить себе быть настоящим. Он шёл по улице, не разбирая дороги, чувствуя, как внутри него нарастает странная пустота, которая не кричала, не разрушала, а наоборот, была слишком тихой, слишком спокойной, и именно это пугало больше всего, потому что он привык справляться с проблемами, привык действовать, привык контролировать, но сейчас он не мог контролировать самое главное — то, что Гавин ушёл, и впервые в жизни он не знал, как его вернуть. Он снова и снова прокручивал в голове тот момент, когда их взгляды встретились, потому что именно тогда всё закончилось, не тогда, когда Гавин развернулся, не тогда, когда он вышел из бара, а именно в тот момент, когда в его глазах больше не было тепла, когда вместо него появилась боль, тихая, глубокая, настоящая, и Джосс понял, что совершил ошибку, которую невозможно отменить одним объяснением или одним «прости». Когда он дошёл до отеля, он остановился у входа на несколько секунд, словно не был уверен, имеет ли право туда заходить, потому что это место больше не казалось их местом, оно стало просто пространством, наполненным воспоминаниями, которые теперь ранили сильнее, чем любые слова. Он всё же вошёл внутрь, медленно поднялся на нужный этаж, и когда дверь номера закрылась за его спиной, тишина обрушилась на него сразу, тяжёлая и глухая, словно она ждала его возвращения, чтобы напомнить, что теперь здесь никого нет. Он снял обувь небрежно, оставив её где-то у входа, и прошёл вглубь комнаты, чувствуя, как каждый предмет напоминает о нём, о Гавине, о том, как он стоял у окна утром, как сидел на этой кровати, как смеялся, запрокидывая голову, и от этих воспоминаний внутри становилось невыносимо тесно. Он остановился у стола и посмотрел на бутылку алкоголя, которую они купили несколько дней назад, потому что тогда это казалось чем-то обычным, частью отдыха, частью их времени вместе, и теперь эта же бутылка выглядела как единственное, что могло хоть немного заглушить то, что происходило внутри него. Он открыл её медленно, словно давая себе шанс остановиться, словно надеясь, что в последний момент что-то изменится, что Гавин напишет, позвонит, вернётся, но телефон оставался безмолвным, и тогда он сделал первый глоток, чувствуя, как жидкость обжигает горло, но не приносит облегчения. Он сделал второй глоток, потом третий, потому что не хотел думать, не хотел помнить, не хотел видеть перед собой тот взгляд, в котором было больше боли, чем он когда-либо видел. Он сел на край кровати, держа телефон в руке, и долго смотрел на экран, словно собираясь с силами, потому что впервые в жизни он боялся услышать тишину вместо ответа. Он нажал на вызов. Гудки звучали слишком громко. Один. Два. Три. Каждый из них отдавался где-то глубоко внутри, там, где раньше было чувство уверенности, что всё будет хорошо. Он ждал, затаив дыхание, словно от этого зависело всё. Но ответа не было. Вызов оборвался. Он посмотрел на экран, не веря, и позвонил снова, потому что не мог принять, что человек, который всегда отвечал, теперь молчит. Гудки снова заполнили тишину. Но снова ничего. Он опустил телефон, чувствуя, как внутри него что-то окончательно рушится, и впервые за долгое время он понял, что больше не контролирует ситуацию, что есть вещи, которые нельзя исправить силой, деньгами или словами. Он сделал ещё один глоток, и ещё один, потому что алкоголь был единственным, что позволял не чувствовать всё сразу. Он закрыл глаза и позволил себе впервые признать то, чего боялся больше всего. Он мог потерять его. Навсегда. Гавин сидел на холодном песке у самого края воды, чувствуя, как волны приходят и уходят, словно дыхание чего-то огромного и равнодушного, и он смотрел на тёмную линию горизонта, пытаясь найти в ней хоть какой-то ответ, хоть какой-то смысл в том, что происходило с ним сейчас. Он пришёл сюда, потому что не мог оставаться среди людей, потому что каждый голос, каждый звук казался слишком громким, слишком чужим, и только здесь, где были только он, вода и ночь, он мог позволить себе чувствовать всё без необходимости притворяться сильным. Он обнял колени руками, чувствуя, как внутри него всё сжимается, потому что воспоминания приходили одно за другим, не спрашивая разрешения, не давая ему возможности остановить их, и он снова видел Джосса таким, каким он был раньше, не тем человеком из бара, а тем, кто смотрел на него с теплом, кто держал его за руку, кто говорил вещи, которые заставляли его верить, что он не один. Он провёл рукой по лицу, чувствуя слёзы, которые не прекращались, потому что он устал быть сильным, устал убеждать себя, что всё будет хорошо, когда на самом деле он не знал, будет ли. Он смотрел на воду и думал о том, как всё изменилось, как человек, который был его безопасностью, стал причиной его боли, и это было самым страшным, потому что он не мог просто перестать любить его, не мог просто вычеркнуть всё, что было между ними. Он думал о будущем, которое раньше казалось таким ясным, таким простым, где Джосс всегда был рядом, где всё имело смысл, и теперь это будущее рассыпалось, оставляя после себя только неопределённость и страх. Он закрыл глаза, позволяя слезам падать свободно, потому что больше не видел смысла сдерживаться, и в какой-то момент он поймал себя на мысли, что, возможно, он переборщил, что, возможно, удар был ошибкой, что, возможно, он разрушил то, что ещё можно было спасти. Но затем он вспомнил взгляд Джосса в баре, не после удара, а до него, и понял, что дело было не в этом, что боль появилась раньше, что она появилась в тот момент, когда он почувствовал себя заменимым. Он устал думать. Устал бороться. Устал чувствовать. Но он не хотел конца. Потому что конец означал жизнь без него. А он не был готов к такой жизни. Он сидел там до тех пор, пока не почувствовал, как холод начинает проникать глубже, пока не понял, что больше не может убегать от этого разговора, который неизбежно должен был случиться. Он медленно поднялся и посмотрел на горизонт, где начинал появляться слабый свет, и в этот момент он понял, что единственное, что он может сделать, это не уйти навсегда, но и не остаться так, словно ничего не произошло. Им нужна была пауза. Не потому что он не любил. А потому что любил слишком сильно, чтобы позволить этой любви разрушить их обоих.