Точка замерзания.

Солнце едва взошло, но Оливер Вуд был уже на поле для квиддича. Холодный утренний туман цеплялся за стойки ворот, а трава блестела от росы. Он уже совершил три круга вокруг стадиона, разминая мышцы и проверяя, не разболтались ли где кольца. В руке он сжимал «Нимбус-2000» — не для полёта, а как талисман, сосредоточенно повторяя про себя новые тактические схемы. Финал Кубка школы был через два месяца, а это означало лишь одно: ни одной потраченной впустую минуты. Даже если ради этого приходилось будить мячи в четыре утра. Его сосредоточенность была такой абсолютной, что он почти не заметил фигуру, вышедшую из замка. Почти. Оливер был обучен замечать малейшее движение на поле, даже периферией зрения. Стройный силуэт, плавная, почти ленивая походка, светлые волосы, едва тронутые первыми лучами солнца. Он узнал её мгновенно. Эмили Гранде. Слизеринка. Четвёртый курс, если не ошибался. И она направлялась сюда. Вуд приземлился, крепче сжав ручку метлы. Его лицо, обычно оживлявшееся только при виде летающего мяча или схемы расстановки, стало каменным. Он наблюдал, как она пересекала поле, не обращая внимания на влажную траву, пачкавшую её мантию. Шла ли она к озеру или просто решила прогуляться – её путь лежал прямо через его тренировочную зону.

Просто игнорируй, – приказал он себе, поворачиваясь спиной и делая вид, что проверяет натяжение сетки на левых воротах. Но его спину, напряжённую до предела, будто пронзили ледяными иглами. Она остановилась в нескольких шагах.

– Как трогательно, – раздался голос, сладкий, как патока, и острый, как бритва. – Гриффиндорская одержимость граничит с патологией. Вуд, ты уверен, что мячи нужно будить в столь неприличный час? Они могут подать на тебя в суд за нарушение покоя. Оливер медленно обернулся. Эмили Гранде стояла, слегка склонив голову набок, с едва уловимой улыбкой на губах. В её глазах светился холодный, насмешливый интерес. – Гранде, – произнёс он коротко, стараясь, чтобы голос не выдал раздражения. – Поле занято. Уходи. – Занято? – Она сделала шаг вперёд, её глаза скользнули по стойкам ворот, мячам и его помятому тренировочному мундиру. – Никого не вижу. Кроме одного чрезмерно усердного фанатика, который разговаривает с воротами. Они, кстати, отвечают? Или только «Нимбус» удостоен чести быть твоим доверенным лицом? Он чувствовал, как горячая волна гнева подступает к шее. Она всегда знала, куда надавить. – Тренировка. Личная. Слизеринцам здесь нечего делать. Если, конечно, у тебя нет письменного разрешения от профессора Снейпа на утренний шпионаж. Хотя, кто я шучу, для вас это скорее норма. Эмили рассмеялась – коротко, звонко и без единой нотки веселья. – О, как предсказуемо! Гриффиндор видит шпионажа в каждой тени. Может, ты просто параноик от недосыпа? Я шла к озеру, воздух в замке спёртый от твоего фанатизма, он, кажется, доносится аж до наших подземелий. Но раз уж я здесь… – Она ленивым жестом указала на сумку для квиддичных мячей. – Твой «Охотник-2000» явно перегрелся от стараний. Слышала, как он стонет отсюда. Не лучше ли отпустить его на пенсию? Или гриффиндорская казна, как всегда, на нуле? – Мой «Нимбус» в идеальном состоянии, – сквозь зубы процедил Оливер, инстинктивно прижимая метлу к себе. – В отличие от слизеринской тактики, которая пахнет дешёвой подлостью и сыростью подземелья. Финал будет через два месяца, Гранде. И на этот раз вы не отделаетесь тем, что подкупите судью или подрежете наших игроков в толпе. Её брови игриво взметнулись вверх. – Ой-ой, какие обвинения! Это звучит как оправдание будущего поражения. Уже готовишь речь для своей команды? «Ребята, мы проиграли, но зато честно!». Мило. Но знаешь, Вуд, есть одна вещь, которой ты, кажется, так и не научился за все эти годы. Она сделала еще шаг, сократив дистанцию до минимума. От нее пахло чем-то холодным и пряным – мятой и зимним лесом. – Одержимость слепа. Ты видишь только кольца и тактики. Ты не видишь игры. Настоящей игры. А я – вижу. И мне почти жаль смотреть, как ты ломаешь себе шею за приз, который уже ушёл в другие руки. Её слова повисли в морозном воздухе, тяжёлые и ядовитые. Оливер почувствовал, как сжимаются его кулаки. В нем боролись ярость, холодная ненависть и, что хуже всего, крошечная, назойливая дрожь сомнения. А что, если она права? Нет. Нет, она лжет. Она всегда лжёт. – Твои жалкие попытки меня деморализовать бесполезны, Гранде, – выдавил он, и его голос наконец обрёл стальную твёрдость. – Убирайся с моего поля. Сейчас. Или я не побоюсь нарушить правила и вышвырну тебя отсюда на своей метле. Думаю, слизеринская гордость не оценит такого путешествия. Они замерли, смотря друг на друга – он, дыша тяжело, как бык, готовый к атаке; она – спокойная и язвительная, будто наблюдающая за интересным экспериментом. Уголок её губ дрогнул. – Как драматично. Ладно, ладно, не буду мешать священному ритуалу, – она сделала изящный, насмешливый реверанс. – Удачи, Вуд. Тебе понадобится её море. И, кстати… присмотри за левым кольцом. Оно поскрипывает. Мало ли, в решающий момент подведёт. Бывало и не такое. Не дожидаясь ответа, она повернулась и пошла прочь, её светлые волосы мелькнули в косых лучах солнца, прежде чем она растворилась в рассеивающемся тумане. Оливер Вуд стоял неподвижно ещё несколько минут, пока его пульс не перестал колотиться в висках. Затем он резко развернулся и подлетел к левому кольцу. Он тряхнул стойку. Тишина. Ничего не поскрипывало. «Лжёт. Она всегда лжёт», – снова подумал он яростно. Но до конца тренировки он ещё пять раз подлетал проверять это кольцо. И мысль о её словах – «приз, который уже ушёл в другие руки» – жужжала в его голове навязчивой, злой мухой, которую он не мог прихлопнуть даже самыми сложными пируэтами на «Нимбусе-2000». Солнце уже поднялось выше, разогнав туман, но холодок в воздухе оставался. Оливер Вуд совершил последний, двадцатый круг вокруг стадиона, насильно заставляя уставшие мышцы слушаться. Тренировка длилась уже три часа. «Охотник», которого он выпустил для отработки реакции, жалобно поскрипывал, забившись под скамейки, словно умоляя о пощаде. Сам Вуд был мокр от пота и росы, дыхание срывалось с губ белыми клубами пара. Он приземлился, чувствуя знакомую, почти приятную ломоту в теле. Это была ломота работы, отдачи, прогресса. Каждый забитый мяч в тренировочные кольца, каждый резкий вираж — это был кирпичик в стене будущей победы. Он аккуратно, с почти религиозным почтением уложил «Нимбус-2000» в чехол, проверил крепление всех ремней. Мячи были загнаны обратно в сумку, которая тяжело повисла у него на плече. Но внутри, под слоем физической усталости, продолжала тихо тлеть ядовитая искра, подброшенная утренним визитом Гранде. Её слова — «приз, который уже ушёл в другие руки» — не давали покоя, как заноза. Он подошёл к левому кольцу, тому самому, которое она указала. Взялся за стойку и резко, с силой, дёрнул на себя. Железо слегка дрогнуло, издав глухой стон. Или это ему почудилось? Он сделал это снова. И ещё раз. Стойка держалась крепко, но сомнение, маленькое и гадкое, уже пустило корень. «Чушь. Она просто лгала, чтобы вывести из равновесия. Это её метод», — твердо сказал он себе, отходя от ворот. Но проверять кольцо он стал теперь автоматически, в конце каждой тренировки. Это вошло в ритуал. Плечо начало под тяжестью сумки, когда он брёл обратно к замку. В голове проигрывались тактические схемы, но они странным образом путались с холодным, насмешливым взглядом карих глаз. Он нуждался в тишине и порядке. Нуждался переложить хаос мыслей на пергамент, разложить всё по полочкам, по игровым позициям. Штаб в гриффиндорской гостиной не подходил — там могли появиться любопытные первокурсники или, что хуже, кто-то из команды с неуместными вопросами. Ему нужно было абсолютное уединение. И он вспомнил про заброшенный класс астрономии на седьмом этаже. Туда никто не заглядывал. Идеальное место, чтобы в тишине объявить войну собственным сомнениям и, по совместительству, Слизерину. Пыль висела в воздухе, золотясь в косых лучах заходящего солнца, что пробивались сквозь высокие готические окна. Оливер сбросил тяжёлую сумку с пола, и гулкий стук эхом разнесся по пустому залу. Он отряхнул от пыли большой стол у окна, развернул свиток чистого пергамента и придавил его углы сломанным глобусом и книгой в толстом переплёте с непонятным названием. Тишина была гулкой, абсолютной. Лишь далёкие крики ворон снаружи да скрип древних половиц нарушали покой. Он вздохнул, и впервые за день напряжение в плечах слегка ослабло. Здесь не было язвительных слизеринок, не было ожидающих взглядов команды, не было даже призраков тривизардского турнира на стенах. Только он и чистое поле для мысленной битвы. – «...значит, если Спенсер сместится сюда, чтобы перехватить пас их искателя, то правый загонщик остаётся открыт... – он бормотал себе под нос, водя кончиком волшебной палочки по пергаменту, оставляя светящиеся следы-схемы. – Нет, тогда Джонсон не успеет прикрыть центральное кольцо. Черт. Нужно...» Дверь позади него скрипнула — долгий, высокий звук, от которого по спине пробежали мурашки. Оливер замер, не оборачиваясь. В тишине класса этот звук был подобен взрыву. Кто-то был здесь. Кто-то нарушил его святилище. Медленно, костяшками пальцев побелевших от того, как крепко он сжал палочку, он повернулся. На пороге, залитая медовым светом заката, стояла Эмили Гранде. В её руках была та самая книга в тёмно-зелёном переплёте, а на лице играла та же знакомая, невыносимая полуулыбка — смесь любопытства и презрения. – Продолжение следует? – её голос, сладкий и острый, разрезал тишину, как нож масло. – Или гриффиндорский стратегический гений снова зашёл в тупик, от которого даже пыльные телескопы в тоске закатывают свои линзы? Оливер почувствовал, как вся накопленная за день усталость мгновенно сгорела в адреналиновой вспышке чистого раздражения. Его пальцы так сильно сжали волшебную палочку, что она, казалось, вот-вот треснет. – Ты что здесь делаешь, Гранде? – его голос прозвучал низко и опасно. – Замок большой. Найди другое место для своих... чтений. Эмили сделала несколько неторопливых шагов вглубь класса, её лёгкие шаги не поднимали и пылинки. Она окинула взглядом его импровизированный штаб – помятый свиток, старый глобус, сумку для мячей, от которой ещё пахло травой и потом. – О, я и нашла. Это моё место для чтения. Я тут уже второй год спасаюсь от аромата лошадиного пота и гриффиндорского пафоса, что витает в основной библиотеке. А ты что здесь делаешь? Рисуешь палочкой? Кажется, для этого есть детсадовские группы при Хогсмиде. – Это не палочка, а стратегия, – сквозь зубы процедил Оливер, заслоняя собой схему на пергаменте инстинктивным жестом. – Чего тебе, в самом деле, надо? Хочешь снова поныть про то, как я «сжигаю» команду? Или у тебя есть ещё пара ядовитых комплиментов про мой «Нимбус»? Выбери побыстрее, у меня нет времени на слизеринские дебаты. – Дебаты? – Она рассмеялась, коротко и сухо. – С тобой, Вуд? Это было бы как играть в шахматы с троллем. Шумно, бесперспективно и в итоге всё закончится разгромом мебели. Нет, я просто пришла за книгой. – Она кивнула на тот самый толстый фолиант, который придавливал угол его свитка. – «Тёмные водоросли Азкабана: исследование пессимизма в магической флоре». Идеальное чтиво после тренировки, не находишь? Как раз про выживание в безнадёжных условиях. Ты бы оценил. Она протянула руку, чтобы взять книгу. Её пальцы почти коснулись переплёта. Оливер неожиданно для себя шлёпнул по ней своей ладонью. Звук вышел громким и резким в тишине. – Не трогай. Это... это часть схемы. Эмили медленно отдёрнула руку, её глаза сузились до двух ледяных щёлочек. Надменная улыбка не исчезла, но в ней появилось что-то хищное. – О, извини. Не знала, что тактический гений Гриффиндора основывается на ботанике и пессимизме. Это объясняет, почему ваши атаки всегда такие... увядающие. Как последний осенний лист. – Лучше увядающая атака, чем вечно гниющая изнутри защита, как у вас, – парировал он, наклоняясь к ней, используя свой рост, чтобы подавить. – Вы держитесь только на подлости и уверенности, что все вокруг такие же мерзавцы, как вы сами. А когда сталкиваетесь с честной игрой – рассыпаетесь, как трухлявое бревно. Я это видел. – Видел? – она не отступила, подняв подбородок. Их лица теперь разделяли сантиметры. – Ты видел только то, что хотел видеть. Ты видел поражение в прошлом году? Нет. Ты списал его на «подкуп судьи». Ты видел, как твой загонщик Спайвис рыдал в раздевалке после моего честного бладжера? Нет. Ты кричал на него за «потерю концентрации». Ты слеп, Вуд. Слеп, глух и одержим химерой. И смешон. – Не смей говорить о моих игроках! – его голос сорвался на крик, эхом отразившись от высоких потолков. – Ты, которая не знает, что такое командный дух! Для вас команда – это просто набор инструментов, которые можно выбросить, если они затупились! – А для тебя – это пушечное мясо для твоего больного тщеславия! – вскрикнула она в ответ, и в её голосе впервые прорвалась настоящая, неконтролируемая злоба. Всё её обычное холодное остроумие испарилось. – Ты думаешь, они любят тебя? Боятся. Как боятся горного тролля в лесу. Ты выжимаешь из них все соки ради своей священной войны со Слизерином, даже не спросив, хотят ли они в ней участвовать! Ты – тиран в спортивных штанах, и твой трон сделан из их сломанных клюшек и недосыпа! Оливер задыхался. Её слова били точно в цель, в то самое тайное место, куда он сам боялся заглядывать. Он видел усталость в глазах команды. Слышал, как Фред и Джордж шутили о «казни на рассвете». Но признать это? Никогда. – Они сильные! Они выдержат! Мы выиграем Кубок, и тогда... – И тогда что? – перебила она, и её голос снова стал холодным и аналитичным, будто она ставила точку в споре. – Ты получишь свою золочёную безделушку. Наполнишь ею пустоту внутри. А они? Получат благодарность? Фанфары? А потом ты загонишь их готовиться к следующему году. Это бег по кругу, Вуд. И ведёшь этот хоровод ты. Патологический, занудный, невыносимый... Она резко выдернула книгу из-под его руки, отчего глобус с грохотом покатился по столу и разбился о пол. – ...тиран. Она повернулась и пошла к двери, её прямая спина была воплощением презрения. На пороге она обернулась, уже овладев собой. На лице вновь играла та же язвительная усмешка. – И да, насчёт того левого кольца? Оно не скрипит. У него трещина у основания. Магнитная. Её не видно, пока не влетаешь в него на полной скорости. Узнал от нашего мастера по уходу за метлами. Он чинил его на прошлой неделе. Но, конечно, я просто лгала, чтобы деморализовать тебя. Спокойной ночи, капитан. Приятных кошмаров о падающих кольцах. Она исчезла за дверью, оставив его одного в гробовой тишине, нарушаемой лишь тиканьем пыльных часов где-то в углу. Оливер Вуд стоял, глядя на осколки глобуса у своих ног. В ушах звенело от её слов, а в груди бушевало противоречивое месиво из ярости, унижения и ледяного, всепроникающего страха. Она лгала. Она должна была лгать. Но что, если на этот раз – нет? Он больше не смотрел на свою тактическую схему. Вместо этого его взгляд упёрся в темноту за окном, где уже зажигались первые звёзды, холодные и безразличные, как взгляд Эмили Гранде. Холодный ветер на вершине башни выл, как призрак, вырываясь из чёрной пасти ночного неба. Оливер шёл сюда не просто так. Он намеренно поднялся на башню после того, как мадам Помфри вскользь обмолвилась в лазарете, куда он зашёл за мазью для растянутой связки, что «видела ту слизеринскую девицу с её странными приборами — опять что-то вынюхивает». Это был шанс. Шанс доказать, что она что-то замышляет, и раз и навсегда выставить её перед МакГонагалл. Но картина, которая открылась его глазам, когда он осторожно приоткрыл дверь на башню, не имела ничего общего со шпионажем. И от этого стало ещё хуже. Эмили Гранде стояла спиной к нему у самого края парапета. Её мантия была сброшена на каменный пол, изящное тёмно-зелёное платье облегало фигуру. Ветер трепал её распущенные волосы, превращая их в бледное облако. Но это было не главное. Главное было в её руках. Она не наводила телескоп на звёзды. Она держала в обеих руках «Охотник» — не простой тренировочный, а его личный, фирменный, с характерной царапиной у основания, полученной в прошлой игре со Слизерином. Он узнал его мгновенно. А мяч в её руках был не просто предметом. Она держала его так, словно это было что-то хрупкое и драгоценное. Её пальцы скользили по швам, изучая каждый стык, каждый микроскопический изъян. Потом она, не разжимая пальцев, совершила им плавный, идеально выверенный бросок от плеча — не выпуская мяч, а просто прочувствовав траекторию. Движение было поразительно точным, мощным и… профессиональным. Оливер остолбенел. Это было невыносимое вторжение. В его личное пространство, в его святыню. И ещё хуже — это был взгляд на то, что он никогда не ожидал увидеть: на её абсолютную, почти интимную концентрацию на том, что он считал исключительно своим миром. Ярость вспыхнула в нём белым пламенем. Он не помнил, как пересёк площадку. Его рука, будто сама собой, выхватила палочку. – Акцио! – прорычал он, и «Охотник» с силой вырвался из её рук, больно ударив её по пальцам, и влетел в его ожидавшую ладонь. Эмили ахнула от внезапной боли и потери равновесия. Она резко обернулась, прижимая ушибленные пальцы к груди. Увидев его, её лицо исказилось не просто злостью, а чем-то диким, яростным, лишённым всякой маски. – Ты! – выдохнула она, и голос её дрожал не от холода. – Ты что, совсем рехнулся, Вуд?! Ты мог сбросить меня с башни! – А ты что тут делаешь со моим мячом, Гранде? – его голос был низким, хриплым от бешенства. Он сжимал «Охотник» так, будто хотел его раздавить. – Изучаешь слабые места? Готовишься его проклясть? Или просто не можешь удержаться, чтобы не потрогать то, что принадлежит настоящим игрокам? Боль в пальцах, видимо, придала ей решимости. Она выпрямилась, не пытаясь скрыть ярость. – Твой мяч? Он лежал в корзине для потерянных вещей у полей! Покрытый грязью и забытый, как и всё, что не вписывается в твои узкие схемы! Я взяла его, чтобы отнести Мадам Хуч! И да, я изучала его! Потому что я понимаю в этом больше, чем ты со своим ослиным упрямством! Я знаю каждый тип шва на «Охотнике-2000», я знаю, как распределяется вес при броске под углом в тридцать градусов! Это называется анализ, глупец! То, что ты заменил слепой верой в «характер» и «дух»! – Анализ? – он захохотал, и звук был неприятным, резким. – Значит, слизеринский шпионаж теперь называется «анализом»? Как удобно! И что, ты всё записала в свою ядовитую книжку? «Слабости Вуда: пункт первый – его мяч»? – Да, возможно, записала! – выкрикнула она в ответ, её обычная сдержанность исчезла без следа. – Потому что ты — ходячая слабость, Вуд! Слабость своей команды, своего факультета! Ты так зациклен на победе, что не видишь игры! Ты не видишь красоты в полёте, в расчёте, в идеальном броске! Для тебя это только очки, только Кубок! Ты профанируешь само искусство квиддича своим тупым солдафонством! Эти слова попали в самую сердцевину. Глубже, чем любое обвинение в тирании. – Искусство? – он плюнул слово, как яд. – Ты, которая ни разу не вышла на поле в официальном матче, смеешь учить меня искусству квиддича? Ты, чей факультет играет грязнее, чем пол в вашей вонючей жаровне? Ваше «искусство» — это искусство подножек и чёрной магии! – А твоё «искусство» — это искусство загонять людей до смерти! – парировала она, её глаза горели в лунном свете. – Ты сломал больше клюшек о спины своих игроков в порыве «воодушевления», чем наши загонщики сломали за все сезоны! Ты не видишь разницы между жестом отчаяния и жестом тактической гениальности! Ты видел бросок Риверс в прошлом матче? Нет! Ты видел только то, что он промахнулся! А это был шедевр отчаяния, который почти удался! Но для тебя это лишь «потеря очка»! Она сделала шаг к нему, её лицо было искажено настоящей, неконтролируемой страстью. – Я изучаю этот мяч, Вуд, потому что я люблю эту игру больше, чем ты когда-либо сможешь! Больше, чем ты любишь свою пустую, звенящую трофейную полку! Я люблю её тихо, в деталях, в механике! А ты только орешь на неё, как на поле боя! Ты не достоин даже прикасаться к нему! В ярости, ослеплённый её словами, которые звучали так отвратительно правдиво в своей искренности, Оливер сделал то, о чем позже будет сгорать от стыда. Он занёс руку с «Охотником» и швырнул его не в небо, а в сторону — со всей силы, через край парапета, в чёрную бездну ночи. – На, получай своё «искусство»! – проревел он. Мяч исчез в темноте без звука. Эмили замерла. Все краски злости сбежали с её лица, оставив лишь бледное, ошеломлённое непонимание. Она посмотрела на пустую темноту, потом на него. В её взгляде не было теперь ни насмешки, ни злобы. Было что-то худшее: чистое, безраздельное презрение. И разочарование. Как будто он только что растоптал что-то хрупкое и настоящее. Она не сказала больше ни слова. Медленно, не сводя с него этого ледяного, оценивающего взгляда, она наклонилась, подняла свою мантию. Надела её, отряхнув несуществующую пыль. И пошла к выходу, минуя его так, будто он был пустым местом, пятном на камне. На пороге она обернулась. Её голос был тихим, ровным и смертельно холодным. – Поздравляю, Вуд. Ты только что в одиночку проиграл не просто мяч. Ты проиграл последние крупицы уважения, которые у кого-то могли к тебе быть. И доказал, что я была права. Ты — просто шум. Громкий, пустой и очень, очень жалкий. Дверь закрылась за ней с тихим, но окончательным щелчком. Оливер остался один под воющим ветром, сжимая пустые, внезапно окоченевшие руки. Где-то далеко внизу, в темноте, лежал его «Охотник». И что-то ещё, что он не мог назвать, но чью потерю чувствовал каждой фиброй своего существа. Тишина после её ухода была оглушительной. И в ней не было покоя. Только стыд и ледяное эхо её последних слов. Тишина в библиотеке была настолько густой, что казалось, можно разрезать её ножом. Оливер Вуд пытался читать. «Попытка» снова была ключевым словом. Он механически перелистывал страницы «Современных магических теорий», но видел только одно: холодные, оценивающие глаза Эмили Гранде. Её слова — «жалкий», «пустой шум» — не жгли, а точили изнутри, как тонкая ледяная пила. И тут он услышал это. Не шум. А звук. Чёткий, размеренный, нарочито громкий в звенящей тишине. Скрип-скрип-скрип. Перо, с безжалостной точностью водимое по пергаменту. Он поднял взгляд. Она сидела за своим обычным столом в нише у витражного окна. Не в своей тайной обители на седьмом этаже, а здесь, на виду. Как вызов. Эмили писала. Не быстро, не суетливо. С убийственным, хирургическим спокойствием. Каждое движение её руки было выверено, каждый завиток буквы — безупречен. Она не рвала черновики. Она создавала шедевр хладнокровия, и сам процесс был демонстрацией абсолютного контроля. На её лице не было и тени той ярости, что он видел на башне. Была лишь тонкая, ледяная усмешка, играющая в уголках губ. Она знала, что он здесь. И она делала это для него. Оливер почувствовал, как внутри всё сжимается в тугой, раскалённый узел. Это было хуже любой истерики. Это было презрение, воплощённое в действии. Она не позволяла эмоциям взять верх. Она работала с ним. Как с подопытным. Он встал. Столкнул стул так, что тот с грохотом упал. Мадам Пинс где-то взвизгнула, но он уже шёл через зал, его шаги гулко отдавались в тишине. Он остановился перед её столом, заслонив свет от лампы. Тень накрыла её пергамент. – Довольна? – его голос был низким, сдавленным. – Получила свою порцию унижения? Пришла показать, насколько ты выше всей этой «суеты»? Эмили не вздрогнула. Она медленно, не отрывая взгляда от строки, дописала слово. Поставила точку. И только затем подняла глаза. В них не было бури. Только спокойная, глубокая вода, под которой скрывались острые льдины. – Унижение? – она повторила, слегка склонив голову. Голос был ровным, почти задумчивым. – О, Вуд. Я не трачу силы на унижение безнадёжных случаев. Я наблюдаю. Констатирую. Ты подошёл ровно через три минуты после того, как я начала писать здесь. Предсказуемо, как полёт «Охотника» по стандартной траектории. Скучно, если честно. – Заткнись, – прошипел он, наклоняясь, упираясь руками в край её стола. Бумага под его ладонями смялась. – Заткнись со своими умными словечками и этим... этим видом королевы, снисходящей до плебса. Ты думаешь, ты что-то понимаешь? Ты думаешь, твой холодный расчёт лучше моей... моей... – Твоей одержимости? – она закончила за него, не меняя интонации. – Да. Безусловно, лучше. Одержимость — это слабость. Слепая, неконтролируемая сила, которая в итоге сжигает своего носителя. А расчёт... расчёт строит. Даже если это постройка на руинах чьих-то иллюзий. Она отложила перо, сложила руки на столе, глядя на него с тем же невозмутимым любопытством, с каким можно рассматривать редкий, но неприятный экспонат. – Ты до сих пор кипишь из-за того мяча. И из-за того, что я оказалась права насчёт твоей команды. И из-за того, что не можешь засунуть меня в свою простую схему «враг-друг». Это тебя съедает. И это так... наглядно. – Ты ничего не права! – он выпрямился, чувствуя, как её спокойствие обливает его кислотой. – Ты просто манипулируешь! Ты взяла кусочки правды и скрутила из них свою ядовитую версию! – Всякая версия ядовита, когда она правдива, – парировала она. – Или ты предпочитаешь сладкую ложь? «Ты великий капитан, Вуд! Ты ведёшь нас к победе!». Это то, что ты хочешь слышать от своей команды? Потому что, кажется, они уже устали тебе это говорить. Теперь они просто кивают. Она коснулась кончиком пальца идеальной строки на своём пергаменте. – Видишь ли, я не унижаю тебя, Вуд. Я просто отказываюсь играть в твою игру. Отказываюсь быть твоим громоотводом для злости. Отказываюсь даже ненавидеть тебя с той страстью, которую ты жаждешь увидеть. Ты хочешь взрыва? Конфликта? Чтобы я кричала, рыдала, рвала бумаги? Это дало бы тебе смысл. Оправдало бы твоё внимание ко мне. Но я не дам тебе этого. Я останусь здесь. Спокойной. Холодной. Буду делать свою работу. А ты будешь стоять тут и сгорать от бессилия, потому что твоя ярость не находит отклика. Она угасает в вакууме. И это, я подозреваю, для тебя самое страшное. Она взяла перо снова и с лёгкостью вернулась к письму, как будто он испарился. Скрип-скрип-скрип. Это было невыносимо. Её слова, произнесённые тихим, аналитическим тоном, проникали глубже любых криков. Она брала его чувства, его ярость, его боль, раскладывала по полочкам, ставила диагноз и объявляла клиническим случаем. И продолжала писать. В нём что-то сорвалось. Не ярость. Нечто более тёмное, более отчаянное. Жажда нарушить этот ледяной покой любой ценой. Доказать, что под ним есть что-то живое, что-то, что можно задеть, ранить, вывести из равновесия. Он рванулся вперёд, обходя стол. Его движение было резким, но не для удара. Его руки схватили её за плечи, приподняв со стула. Он не кричал. Он смотрел в её глаза с такой концентрированной, немой ненавистью, что, казалось, воздух между ними должен был воспламениться. – Холодная? – прошептал он, и его губы почти касались её. – Спокойная? Давай проверим. И он поцеловал её. Не в порыве страсти, а как акт агрессии. Как последний аргумент в споре, где слова иссякли. Это было вторжение, нарушение границ, попытка силой пробить брешь в её ледяной крепости, чтобы увидеть хоть искру, хоть тень реакции, кроме этого презрительного спокойствия. И сначала её губы были такими же холодными и неподвижными, как мрамор. Но потом... потом что-то дрогнуло. Не ответная страсть. Нет. Это был ответный удар. Её губы пришли в движение не для того, чтобы уступить, а чтобы сразиться. Её руки не обвили его шею, а вцепились в волосы у висков, жёстко, почти больно, притягивая его ближе, углубляя этот яростный, безжалостный контакт. Это не была ласка. Это было продолжение дуэли на ином, примитивном уровне. Поцелуй-поединок. Поцелуй-ненависть. Он оторвался первым, задыхаясь, его кровь гудела в висках. Они стояли, всё ещё сцепленные, дыхание сбитое, губы вспухшие от грубого контакта. В её глазах наконец-то было не спокойствие. Там была чернота. Глубокая, бездонная, леденящая ненависть, холоднее любой ярости, которую он мог себе представить. – Доволен? – её голос прозвучал хрипло, но без тени дрожи. – Получил свою реакцию? Теперь ты можешь добавить меня в список своих побед? Или поражений? Хотя какая разница. Для тебя это одно и то же. Она вырвалась из его ослабевших рук, поправила мантию с таким видом, будто снимала с себя паутину. Её движения были чёткими, выверенными, как и прежде. – Но это ничего не изменило, Вуд. Я всё так же презираю тебя. Просто теперь у этого чувства... есть послевкусие. Она собрала свои вещи — пергамент, перо, книгу. Всё аккуратно, без суеты. И пошла прочь, её каблуки отстукивали ровную, безошибочную дробь по каменному полу. Она не оглянулась. Оливер остался стоять посреди библиотеки, дотрагиваясь до своих губ. Они горели. Не от страсти. От мороза. От прикосновения к чему-то настолько холодному и ядовитому, что оставило ожог. Она не сломалась. Она ответила ударом на удар. И теперь конфликт был заморожен в этом странном, ужасном паре. Они ненавидели друг друга. Но эта ненависть больше не была простой. Она была личной, интимной и такой же опасной, как поцелуй в тишине библиотеки. И он понимал с леденящей ясностью: она всё так же спокойно, методично доводила его. И этот поцелуй был лишь ещё одним шагом в её безмолвной, безжалостной стратегии.