Красно-белые поэты

      Снег кристальной, игольной пургой бил по розовеющему лицу. Высокий воротник не спасал от огромных хлопьев снега, что били по глазам. Подбородок немел от тесного соприкосновения с холодной, январской постилкой, но пренебрегая этим, легко получить красноармейскую пулю в лоб. Потому Есенин почти по волосы зарывается в сугробы между деревьями, отчаянно пряча пшеничные кудри, что так и норовят вырваться из-под серой ткани, что скрывала их от неприятеля. Зимой они настоящая проблема: как ни прячь все равно светят солнечным светом посреди снежного бурана.        Винтовка неприятно тянет плечо. Не весом, просто своим видом. Осточертело все, вся эта ненужная гражданская война, напрасные смерти за идеологию, что закреплена за большевиками. Глаза уже по привычке выслеживают еле заметные в пурге человеческие силуэты, руки, что когда-то держали лишь листки бумаги со стихами, теперь скрипят мозолями от постоянных перебежек на локтях и леденяще-обжигающего металла огнестрела, голова пухнет от постоянных взрывов, криков и стонов товарищей. И даже сейчас Сережа морщиться от свиста пуль, что сам выпускает в тени за несколько метров от него. Он даже не думает, лишь механически нажимает на курок, выбирая следующую цель. Выполняет задачу от центра- выбить красных из лесов вокруг захудалой сибирской деревни, ничего больше. А как давно голова просила хоть на пару часов вырваться из вечной пальбы и армейских пьянок в деревнях, пробродить по таежным снежным тропкам да отразить это на бумаге! Ах, как давно он не писал стихи, что были смыслом его жизни. Другой, спокойной городской жизни с кабаками и друзьями, которых разбросало по свету.       Рядом по снегу ложатся пули, забрасывая лицо Есенина снежинками. И со временем стихают. Отходят офицеры, выпускают последние, безнадежные выстрелы в глубь чащобы и пропадают, хрустя снежной подстилкой. Осторожно высовывает голову Сережа из-за ствола дерева, крайний раз проверяет отступление врага. И ничего, кроме тишины не ходило по открытым тропкам, где остались чернеть шинели красноармейцев вместе с ними. Однополчане Есенина тоже повылезали из укрытий, радостные подбегали к добротным, новым одежкам, которые можно без зазрения совести стащить, обсматривали карманы пальто и брюк в поисках разных вещичек, что грели сердце, например патроны или портсигары, которых было крайне мало.       Сережа от этой забавы отказывается. Года два назад он так же с радостью обирал павших бойцов, забавлялся своей победой. Сейчас же в тайне ото всех молится за них, жалеет этих храбрых молодых людей, сражавшихся за свои идеалы. Он опирается на могучий ствол ели, посматривая на веселящихся офицеров. Поумнел. Или же повзрослел. Ни много ни мало провел на войне 6 лет, считай с 1914 года мотается по стране, не мог ни повзрослеть. На войне все быстро покидают юношеские годы.       Рука по привычке лезет в карман за сигаретой. Но ничего, кроме пустого портсигара не находит. Зубы сводит от нехватки табака, но поделать с этим Есенин ничего не может. Дефицит.

***

      — Сергун, пойдем до Васильича? Там такая девка, тебе точно по нраву будет, а то смурной вот уже сколько ходишь, — жужжит под ухом Анатоль, буквально выбивает чашку из рук.        Как так совпало, что именно со старым товарищем по перу они суждены были проводить долгие, изнуряющие дни в строю, Есенин не знал. По началу, он, конечно, был зверски рад таким обстоятельствам, как никак не один и такая компания. Как же кутили вечерами в Петербурге! А потом Сергей стал тяготиться обществом поэта. Он все хотел побыть в тишине, послушать завывания ветров, что отвлекали от дальних гулких взрывов, а Мариенгоф старался вырваться к питью и обществу деревенских девушек. Вот и сейчас почти за руку тащит Есенина по темнеющей чащобе, где огромные древесные стволы тянут к ним свои руки с когтями, враждебно глядят глазами-дырами, яркими проблесками звериных диких отражений. Дом этого Васильича, что был лесником, находился чуть поодаль от всех деревянных домишек, в начале леса и дойти к нему, сквозь сугробы было тем еще приключением. Особенно в вечер.       — Да сдалась тебе она, — фыркает Есенин, утопая поколено в сугробах. — Мне особенно с тобой тащиться, радость одна…        — Ты не понимаешь! Она такая нежная, красивая. Снегурочка, Сережа, снегурочка… — Толя не успевает закончить. Его прерывает близкая, частая дробь автомата. Кажись не отбили они красных.        Враз, словно по свистку, оба падают в снег лицом, прячась от злосчастных пуль. Лицо сводит от холода, от иголок, что попадают в глаза и в рот, растекаются ручейками по шее. Медленно, ползком мужчины пробираются по сугробам, стараются уйти из-под стремительной атаки врага. Пули то ложатся рядом в головой, то пролетают над ней, свистят смертельным свистом. Позади слышаться переклички офицеров, что, кажется, потеряли их.       Сергей шмыгает за примерзший сугроб и тянет за собой Мариенгофа. Слезящимся глазом высматривает чернеющие силуэты, блуждающие меж деревьев, и, к облегчению, не находит.       — Потеряли, сволочи, — цедит он, поворачиваясь к товарищу. — Давай-ка, Толя, разделяться, а то вдвоем далеко не уползем.        На том и решили. Сделав пару шагов согнувшись, Есенин срывается и прыгает в припорошенные снегом кусты, тянувшие длинной вереницей. Но не он один обнаружил это славное укрытие: за пару метров от него раздается хруст белого покрывала.       Сердце в груди бьется так сильно, что ломает ребра, отдает в голову звоном и паникой. Если не убраться от сюда прямо сейчас, то большевицкие прихвостни, стоит им подойти на пару шагов еще, заметят его даже сквозь ветки укрытия. Голова тщетно обдумывает план по спасению, а конечности отказываются что-либо делать. Их словно парализовало. Да почему именно он наткнулся на эту пролетарскую шайку, именно здесь и без какого-либо оружия. Свой револьвер он оставил в палатке и захватить его не дал Анатоль, так настырно настаивавший на прогулке.        Сережа зажимает рот ладонями, чтобы издавать как можно меньше звуков. Горло сдавливает от страха, от безнадеги. Медленно он пятится на коленях назад, прижавшись подбородком в снег, глядит заячьим взглядом в потемки леса, видит тень в кирзовых, жестких сапогах. Неужели это все? Вот так глупо в лесу от глупых вояк? Есенин закрывает глаза, чтобы не видеть этого ужаса, что хрипом подступает к горлу. И вдруг чествует, как левая нога зависла в воздухе. Голубой взгляд метнулся к неизвестной пустоте-нора, прикрытая накиданными широкими еловыми ветками. Никогда Сережа не был так счастлив, как сейчас. Не раздумывая, он ныряет в черную бездну, прикрываясь настилом из веток.        Упираясь в мокрые земляные стены, он, сквозь тонкие полоски света в настиле видит красноармейцев, осматривающих кусты. Конечно, только их сапоги, но этого хватало, чтобы замереть от тревоги, разлившейся по телу. Громкие, хрипящие голоса проносятся над ним, совсем близко, что он почти чует их дыхание. Горячее, готовое истреблять. Немного походив по кустам, офицеры все-таки уходят, громко о чем-то переговариваясь. Жалеют, что упустили белогвардейцев.       — Так вам и надо, кровопийцы, — шепчет Есенин, победно улыбаясь. Но что-то неприятно кольнуло его сознание.       Только сейчас он задумался над тем, кто в этой норе все-таки живет. Конечно, лицом к лицу встречаться с дикими зверями никому не хотелось, но лучше быть покусанным каким-то лисом, чем расстрелянным кровожадным человеком. Потому он осторожно поворачивает голову, чтобы что-то рассмотреть в этой непроглядной тьме. И ничего, кроме скользких, полуразвалившихся, земляных ступенек не замечает.       Внезапно его накрывает осознанием: он нашел старый погреб! И желание поживиться чем-нибудь вкуснее водяного супа вскипает в нем. Осторожно, чтобы не шуметь, Сережа переставляет ноги, придерживаясь за стены. Но его удача закончилась на чудесном спасении, потому он неловко оступается и почти кувырком летит до пола, оставляя себе синяки на спине и руках.       — Едрид твою в дышло, что ж за день такой, — сипит он, распластавшись на холодном полу.       Открыв глаза, что еле-еле разлепились после падения, мужчина старается приподняться, но выходит откровенно плохо. Спину простреливает острой болью при каждом движении, но собрав все силы и волю, Сережа садиться, опирается за дышащую свежестью и землею стену. Впереди колыхается маленькое пламя свечи, что является единственным источником света в погребе. Более Есенин рассмотреть не в силах, обзор ему загородила тень. Огромная, двухметровая тень, что грозно нависает над ним с ружьем наперевес. — Одно движение и стреляю, — громыхает над головой голос, что вгоняет Есенина в непередаваемый животный страх. Кажется, судьбу не избежать.