Просьба.

И вот опять на снегу тени от фонарей

Расстелила розовая звезда,

Я опять не могу догнать кареты твоей,

Лишь иду как собака по следам.

В воздухе звенело напряженное вечернее марево. На правой скуле зрела горячая гематома. Глаза мужчины напротив высекали искры в полумраке коридора. Концентрация водки в крови превращала каждое движение век в осознанный шаг. Звуки смолкли давно, гудящие низкие голоса, взрывы хохота, вошкание одежды. Крики. - Кащей, что это все было то? - Тебя, че, Адидас, по синему делу на попиздеть тянет, я не понял? Водки Кащей выжрал столько же, сколько и Вова. Пытался его перегнать изо всех сил, но Адидас в армии тоже не в одни шахматы играл. Шаркающей походкой автор Универсама проследовал к столу с остатками банкета. - Ты меня вообще помнишь? Вовины глаза, две скользкие пуговки, опускаются к залитому серыми лужами высохшей грязи рыжему полу. В ресницах прячется, как девчонка, это смешно. Ему за 20, Афган за плечами. "Офицер запаса, блять" - думает, старается не показывать на лице горечи. Выходит, кажется, скверно. Тонкие бледные черты Вовы подернуты могильным инеем, тихим ужасом, воспоминаниями. Кащей молчит, чиркает спичка. Подушки старого дивана проминаются под весом второго мужчины. Вова не смотрит по началу. Видел тысячи раз как он закуривает. Хочется посмотреть и в этот. Всегда хочется. Вова смотрит. Бледные пальцы с короткими ногтями гасят спичку изящными разводами оставляя дым висеть в воздухе, примка уже прикурена. Вове казалось, он может слышать как расходится по потолку дым. Одними губами держа сигарету, левой рукой Кащей для баланса опёрся на подогнутую ногу, правой аккуратно выкинул спичку в пепельницу, перегнувшись через диван к столу. Скрип дивана звенел в голове набатом. Наконец взял примку пальцами, нахмурил брови, глотнул хорошую затяжку дыма. Чуть подержал во рту, прежде чем выдохнуть и наконец освободить Вову от плена этого заклятья. Пришлось вспоминать свои слова, мысли и местонахождение. - Я имею ввиду тебе... Что... Ты изменился. Не только после Казахстана. Вообще. Язык неохотно подчиняется мыслям. Вовины светлые ресницы блестят в свете уползающего солнца, прячут глупые обвинительные интонации. Вова бухой. - Очень-очень многое, Вова, сейчас меняется. Улица поменялась. Мы теперь не просто стенка на стенку ходим, забавы ради, - Кащей взглядом вперивается в собственную руку на черной грубой ткани брюк, снова затягивается, выдыхает, распуская вокруг лица белёсые облачка, - Мы теперь вместе идем к определённым целям. Некоторые из нас, что посмышленнее. В том числе и старшие в Казахстане учили такому. Сейчас такое время - ты либо урок выучиваешь и умнее становишься либо тебя в ольховый домик ровными рядочками. - Ты меня запугать думаешь? От пацанов отвадить? Кащей мрачно стряхивает пепел и поднимает на Вову тяжелый взгляд. - Что ты за человек стал, Адидас, в толк не возьму. Пришел, нажрался, руки свои стал распускать, мне приличных людей пришлось выгнать. Уважаемых. Теперь вопросами своими меня душить взялся, вы там в Афгане, что, совсем охренели?! - За службу ничего не знаешь и не говори, Кащей. Ты свои уроки учил а я свои. Жизнью рисковал своей, - Вова делает паузу, пытаясь вдохнуть воздух не заполненный горьким табаком, найти место для себя в этой комнате, он так устал, -Два раза ходили, оба раза думал не вернусь. В глазах автора даже не злость, ненависть. Кащея ломает, нервно дергает щекой, вздрагивает кистями, уводит назад плечи. - Так это твоя радость такая большая что в Казань воротился?! - Кащей хрипит, снова поднимает голос, дергает зажжённой сигаретой в руке, привстает на диване напротив Вовы - Кулаками на первого встречного кидаться и мне в душу лезть по синьке?! - Кащей, успокойся. Вова предупреждающе распрямляет корпус. В глазах - классическая начинка панельного дома - гранит, бетон, сталь. Он дрался с Кащеевским кентом каких-то полчаса назад. Его автор оттаскивал и силой усаживал на пыльные подушки. Орал, что больше не нальет никогда и в компанию не пустит. Извинялся и долго ходил с мужиками курить, провожал. Вову не выгнал. - Давай поговорим. - Какой же ты, Суворов, упрямый. Посидели бы тихо спокойно, водочка, карты, что ты за человек, Суворов? - Никита... - Вова опускает устало плечи, просит передать ему сигарету протягивая руку медленно. Замечает боковым зрением как за ним следят. Движения рук провожают, за сигаретой следуют. Придвигаются ближе, тканью брюк по пледу скользя. Вова прикуренную сигарету оставляет в руке озадаченно. Предплечье в черной ткани опирается на спинку, рука тянется к Вове. На секунду он внутренне сжимается, привычно готовясь к резкой тупой боли от удара в нос или по губам. Кащей аккуратно кончиками пальцев поправляет лежащий на лбу волос. Вова от подступивших нервных спазмов в животе делает неглубокую затяжку. В запястьях Кащея грубость, замурованная в кости и мышцы. Кожа мраморная, сатиновая. Пальцы холодные. Тыльной стороной ладони Кащей мажет по скуле, там, где начинает пульсировать потревоженный отек. У Вовы кончились мысли. По лицу стекла волна тепла. - Локтем он тебя, да? - Кащей сглатывает шумно. В замерших стенах комнаты слышно как воздух потоками входит и выходит из его груди. Вова кивает, глазами буравя исподлобья. - Гандон штопаный, теперь заживёт пока...- цокает раздраженно, пальцем в угол глаза уходя, почти ресниц касается. - Да мне не привыкать. - Вова смотрит прямо. Изо всех сил держит голову над водой. Подносит сигарету к губам. Усами ведет, уводит тему, - Никит, я по делу просить пришел. Кащей слушает внимательно, за дымом следит неотрывно. В глазах стеклянных лукаво плещется интерес. - Просить? - Рука опускается на плечо, зарываясь в свитер, явно греясь неосознанно. Из проёма дует, да по полу тянет, тут зима как-никак. Вова дым выдыхает ему в лицо лениво, показывая расслабленность напускную. Ему то сейчас не холодно. Водка, кровь, начинающая барахтаться под кожей на скуле, эти бешеные зрачки напротив, которые он не только видит но и чувствует где-то глубоко в животе. Лучше бы он замерзал сейчас в сугробе. - Да, Никит, просить. За пацанов за наших с тобой. Правду. Линии на лице кащеевом западают глубже, пальцы медленно отрываются от плеча, рука возвращается на колени в плотных брюках. Вова чуть расстроенным взглядом ее провожает. - Правды нынче, - продолжает Суворов, - днем с огнем не сыщешь. Все поменялось. Но ты, Кащей, ты наш автор. У кого еще её просить, как не у тебя? В кого тогда вера остаётся-то? Вова вопросительно смотрит на Кащея, подаётся вперед, плечами с ним соприкасается. Войдя обратно в роль автора Универсама, Кащей даже по-другому держит спину. С хищным выражением, притаившийся, прислушивается, приценивает. Проверяет на пиздёж. Затягивается дымом коротенького окурка. Ждет. - Прошу тебя за все возраста, лично. Поговори, Никит, пожалуйста, с хадишевскими. На остановке после дискотеки они нашего пацана возможно загасили. Узнай, проверь информацию. Что скажешь? Кащей усмехается, прыскает, дым носом выпуская. Зубами щербатыми улыбается, глазами в стол устремляясь. Тушит окурок, берет новую. - Помнишь, что люблю, когда просят. - Тихо, на грани слышимости, сам себе. Так, чтобы казалось, что и не говорил. Шумно вздыхает, сладко, печально. Конечно Вова помнит. В груди растекается. Какой же он бухой. - По-людски. - Да, Вова. - Чиркает спичкой, очередную закуривая. Последняя. - Ты мне скажи одно только. Мы с тобой по-людски можем? Вова замирает. Чувство несвершённой справедливости начинает бурлить в кулаках. Грудью вздымается над диваном. Водка. Часть этих выходок спонсирует водка. - Кащей, я просить никогда ни у кого не стал бы и ты знаешь не хуже, - Вова начинает цедить сквозь зубы, его прерывают похлопывая по груди ладонью, полностью своё внимание с сигареты переключив. - Тих, тих, тих, Суворов, отставить бросок. Железная рубашка, уже всё, согласился я. Не надо себе опять ничего разбивать только. - Согласился? - Переспрашивает упрямо. - Вов, - взгляд малахитовый поднимает, в черноту ныряя, - я сделаю, как просишь. Сделаю. - прокашливаясь, поправляет рубашку устало, говорит медленно, - У меня там человек есть, отношения поддерживаем, без фанатизма, конечно, но поздороваться зайти могу. Обсудим этот момент. Какая-то тварь нашего малого затоптала, естественно, узнаю кто. К сборам в четверг принесу тебе все ответы. Вова оседает, расслабляет челюсть. Рука Кащея замерла на широкой груди. Моргает медленно. Хочется сделать что-то жуткое. Хочется сделать ему... -Никита... Ты, - черта с два он себя когда-либо еще оставит с Кащеем и водкой наедине - ты реально надёжный автор. Ты понимаешь, что ты делаешь, ты за нас всех идешь. Ты...- Вова облизывает губы, ощущает как мысли закончились, - Спасибо. Кащей руку от свитера не отрывает, головой кивает медленно, все звуки свои в очередной раз за вечер заглушая. В этой тишине купаться ужасно неуютно. Обычно, вспоминает Вова, Никита очень шумный. Крикливый голос, заливистый смех, покашливания, шмыганье носом, цоканье языком, нетерпеливые недовольные вздохи, грудная клетка мужчины всегда шумит, дышит, живет. Бледная рука Кащея легко и мягко начинает путешествовать вверх по груди Суворова. Кроме приятного гудения пустой башки в комнате нет ни звука. Пустая башка подсказывает дальше, продолжать. -Ты прав, сейчас никому нельзя доверять, Кащей, прав, да... - Вова опускает сигарету, стряхивая пепел прямо на пол, - только своим, пацанам. Только тебе. Никогда бы не попросил, а тебя прошу. Кащей выглядит несчастным. Он выглядит так, будто раздавил во дворе голубку, и теперь с чувством глубочайшего сожаления и сострадания отскабливает от колеса перемешанные в кишках и ребрах белые перышки. -Доверять, сука, - он усмехается без капли веселья, одни нервы в комке звука, - тебе никому нельзя доверять. Тем более мне. Вова знает. Просто не может до конца поверить. Руки, которые так тихо и аккуратно зарываются в кофту. Поглаживают от ключицы и почти до изгиба шеи. Руки, от которых еще сильнее кружится голова. В крови. Кровища. Повсюду. Пальцы трясутся от приложенного усилия каменной хватки. Сжимают заточку. Не в силах разжать кости кулака даже после того как опасность миновала. После того, как перед ним обмякли и повалились на пол. Никогда. На солнцепёке лежа прижатым к земле так низко как возможно, пальцы стёрты в кровь, ладони трескаются без воды, песок жжет их, жжет в носу, в башке. Оры старшего состава, дробь собственного пулемёта, свист разрывающегося воздуха такой оглушающий, воздух пустыни до самого неба пропитан ими. Этими звуками. Молча смотря перед собой в крошечной комороке без единого шороха кроме воя ветра. Вова спиной чувствует. Нельзя упускать из вида врага. Нельзя отступать в тыл. Нельзя пустить, нельзя стоять на месте. Бить, идти. Бежать. Беги. Вова сомневается. Сомневается что это нормально, что это правильно. Не то, не тем мы занимаемся. Два загнанных зверя. - Ты зря так думаешь, - говорит Адидас и его рука ползет к ладони Никиты. Если он не потрогает его кожу, ему кажется он упустит что-то очень важное. Он хочет чтобы Никита разжал кулак. По лицу старшего пробегает болезненное выражение, он вдыхает через нос, прикрыв глаза. Чувствует чужую кожу своей на мгновение. Отдергивает руку как от крутого кипятка, инстинктивно, не давая себе и секунды времени на осознание, чистая реакция. Рефлексы. Привычки. - Ты думаешь, Вова, знаешь меня, м? Знаешь как все там у меня устроено? - в грудь свою тычет, полы рубашки раскрывая. - Кащей, что ты... - Вова разочарованно нахмуривается, глазами за жестикуляцией проваливается под ткань. У Кащея светлая грудь, синевато-серые наколки, кожа, которая выглядит теплой, Вова сходит с ума. Почему он так хочет проверить тёплая ли она на самом деле? Должна ощущаться как студёная вода. Как его глаза, полынья. Острый холод, от которого скует судорогой. Над головой сомкнется лед. Потянет на дно, не найдут, не услышат. - Знаешь, одни очень умные уважаемые люди рассказали мне как-то мудрость, - Никита перебивает несформированный вопрос, пялится в пустое пространство между ними, вспоминая, захватывает и тут же выпускает нижнюю губу, продолжает, - Только синица во второй раз возвращается к одной и той же кормушке - для неё уже подбирают с земли камень. Только ты на секунду подумаешь кого-то к себе подпустить - тебе в эту же ночь проткнут аппендикс, - Кащей зачарованно смотрит в район Вовиной шеи. Прикрывает глаза, уже совсем трезвым выглядит. "Я сделаю, как просишь," - отражается на кончиках пальцев, горит под ребрами, звенит в горле. Но Вова знает, знает что кожа теплая. Просто нужно убедиться. Просто потрогай. Суворов тянется. Западня, думает, сжимая ткань, цепляясь, смотря за своими действиями как за чужим ужасающим, невозможным преступлением. Будто кто-то ворвался с автоматом в школьный коридор. Паническая атака. Указательный и средний скользят по диафрагме вниз. Раскрытая ладонь расстилается в центре, пальцы вжимаются в мышцы. Она теплая. Вова готов получить весь магазин в лицо, бросает зрачки вверх к чужому лицу, придвинувшемуся ближе. Ближе, чем можно. За колючими глазами старшего происходит движение, он блестит взглядом с щеки на губы Суворова. Блестит обратно. Кащеевская рука медленно возвращается на его предплечье, сжимает локоть руки, которая Вове больше не подчиняется. Наконец-то, думает Вова, наконец-то. Зубы овчарки сомкнутся на шее. Теплой кистью второй руки Кащей прижимается крепко к уху, длинными пальцами зарывается в волосы. Большой палец заводит круги на гематоме. Обводит края. Старается не давить, а мягко огладить. -Больно? Больно, вижу. Гандон, какой же гандон..., - Кащей режет взглядом неприязненным, губы натягивая и цокая раздраженно, - Урод. Попортил картинку. Щеки Адидаса горят, дыхание ускоряется. Он ластится к прикосновениям, не веря в свои действия. Кащей придвигается еще ближе, облизывает нижнюю, в открытую изучая лицо, волосы, свитер, Вова внутренне кричит. - Матурым минем, - Никита выдыхает на грани слышимости. Голос тает, растворяясь в воздухе, - кадерлем. - Кирәкми... Носы почти соприкасаются, мир крутится вокруг Вовы. Его рука ушла под ткань рубашки, зажила своей жизнью, горячо оглаживая бок от груди до ребер и до лопатки. Звук скольжения по мягкой коже, работы пальцев под плотной тканью. Вова чувствует, как его голова трещит. Обратно. Лопатка-ребра-грудь. Кащей издает этот звук. Вздох. Он готов развалиться. - Убью сволочь, - совершенно плоско произносит Кащей. Месть это тоже его привычка. Рефлекс. Слова Суворова застревают в содрагающемся горле но он выдавливает ответ: - Я не сахарный, Никит, да и... я первый начал. - Я его закопаю. Пальцы сломаем, руку. Челюсть, нос, колени...- Кащей буднично перечисляет, глазами Вовино лицо ласково омывая. Вова немигающим взглядом впился в расписанную грудь, в ослабевшие и замедлившиеся собственные пальцы под тканью. Сердце болезненно вырывается наружу. Он знает, помнит, что когда Кащей обещает что-то таким голосом - это происходит. В мельчайших деталях. Пустота в башке снова подсказывает, он любит когда просят. - Зинһар... Никита. - Скажи что сделать, Вова. Скажи. Ладони Никиты не перестают двигаться, выбивая из легких весь воздух свой медленным темпом. Иногда рука в волосах останавливается полностью и Вова пытается вдохнуть, нахмурив брови. Но она тут же оживает, в движениях чувствуется как он сдерживается, как старается перебирать прядки мягко и спокойно, без спешки и давления. Желудок сворачивается от осознания, что он оказывается на это способен. Вторая продолжает дрейфовать по шерсти кофты, младший стойко игнорирует желание ее снять. Ладонь широко оглаживает от макушки до края челюсти, задевает ухо, зрачки напротив прикованы к русым волоскам на висках. Проходится по ним пальцем, кожу головы массируя. Волны жара стекают по всему телу, от лица к пяткам. Никите нравятся волосы Вовы, рождается из пустоты открытие. Затылком подставляясь к согревшимся пальцам, полуприкрыв глаза, Адидас шепчет: - Үтенәм синнән, Кащей... - Скажи, - на выдохе, к волосам носом припадая, губами за ухом проходясь. Его корпус полностью развёрнут к Вове, одна рука застыла на загривке, плотно прижатая, не решающаяся поднять край свитера, но проходящая по нему аккуратно мизинцем, вторая оглаживала плечо, гуляя от сердца до бицепса. Свитер трещал, Кащей замолк. Дробь автомата, гогот бегущего по коридору конвоя, кровища, отступаем. Солнце слепит глаза, во мраке камеры блестит лезвие. Синица, которая видит, как поднимают камень. До Вовы с задержкой доходит, как его пальцы освобождают пуговицу рубашки. Он просто подумал о том, что хотел посмотреть еще. Он не собирался расстегивать ее, он точно не собирался, ох, расстегивать вторую. Кащей издает болезненный звук, будто со всего маху налетел на перила, он теряется в волосах, но осадок оседает внизу живота Вовы. Рука на плече собирает свитер в кулак, тянет на себя. Их колени соприкасаются. Вова не знает, сколько еще сможет держаться, в голове странные мысли. Снова этот звук, но уже не в волосы а прямо над ухом, в нем больше воздуха. Он проходит, спустя секунду, но Вове кажется что он все еще его слышит. Что он всегда будет звучать в его ушах. Рубашка уже расстёгнута, одной рукой внизу Вова раскрывает полы в районе живота Кащея, второй сверху снимает темные оковы с плеч, чтобы обнажить, о, Господи, еще больше мелких чернявых узоров на крепкой белой груди с небольшими розовыми сосками, вставшими от холода, мышцами пресса. Вова опять прикрывает глаза, не в силах осознать представшую картину. Кащей не отнимает лица от скулы, не поднимает глаза, ёжится от холода, но продолжает массировать затылок и грудь Вовы. Его рука исследует район ребер и живота Суворова, что абсолютно точно не помогает вернуть контроль над руками. Пытаясь не захлебнуться в собственной слюне от вида и ощущения полу-обнаженного торса своего автора, Вова чувствует за своей спиной какое-то движение. Все происходит слишком быстро. Ему нажимают на поясницу, тянут вперёд. Лицо горит, он не чувствует ног и рук, во рту собирается влага. Колено Вовы в грязных от драки джинсах поддается как игрушечное. Он не может сопротивляться. Издает непроизвольный удивленно-напуганный возглас. Оказывается на коленях старшего, на голову выше, ребра прижаты к ребрам, руки Кащея, как же он любит руки Кащея, они мгновенно зарываются под свитер и терзают кожу спины наконец напрямую. Втираются подушечками пальцев в позвоночник, гладят бока, скользят по лопаткам. Тело пробивает подобием судороги, которая концентрируется в бедрах, пах изнывает без внимания. Если прыгаешь в прорубь, не удивляйся течению. Лед трещит под пальцами Суворова, когда он часто и прерывисто дыша потирается о живот Кащея. Когда снизу доносится очередной звук. В висках бьется мысль: нет, только не это, не так, нет, нет, не надо. Почему он стонет так, будто тоже этого ждал? Шею щекочет влажное дыхание, но он не решается. Вова видит перед собой крутящуюся карусель комнаты когда все вокруг вдруг замирает от ужаса и Вовины глаза попадают в яму. Он смотрит из-под ресниц, глаза одичавшие, капилляры полопаны, дыхание шумное, грудь покрыта мурашками, обнаженные плечи ходят ходуном, работают мышцы, цепь натянута на горле, но он не кинется. Кащей смотрит. Прямо на него. Ждет. Ждет? Когда попросишь. Вова знает, что ему никому нельзя доверять. Особенно ему. Пока камень летит, можно попытаться возразить: - Кирәкми. Но ты уже ничего не изменишь.