you are my way of life

Смотреть на Фаэнона было, без сомнений, крайне приятно. Особенно когда он в кои-то веки мирно спал, развалившись нахально на коленях Мидея, и тот, наконец-то свободный от его игривых поддразниваний, мог вдоволь на Фаэнона насмотреться. На его руки, если точнее. Было в этих руках что-то, что вечно притягивало взгляд Мидея — крепкие узкие ладони и то странное изящество, с которым они двигались. Странное — потому что редко такое можно было увидеть у воина. Каждый сгиб суставов, каждый лёгкий взмах руки был словно благословлен Мнестией — Мидею порой казалось, что это нити Аглаи забрались Фаэнону под кожу, иначе он не мог объяснить, откуда бралась эта притягательная элегантность. Возможно, так оно отчасти и было. В конце концов, это тоже — часть образа Спасителя. Труды Аглаи и природное обаяние Фаэнона вылепили из него то, в чем Охема так нуждалась. Этими руками Фаэнон обращался к народу, вскидывая их ладонями вверх; этими руками Фаэнон писал письма Совету, умудряясь вытянуть из него то, что было нужно Аглае; этими руками Фаэнон привлекал внимание на дебатах, предсказуемо выигрывая. Странно изящные, легкие и теплые, словно лучи настоящего — забытого уже — солнца: к ним тянулись в молитве люди, на них с надеждой смотрели тысячи глаз. Такими эти руки знала Охема. Такими их часто видел Мидей. А ещё Мидей видел, как кровавая гниль уродливыми пятнами расползается по светлой коже каждый раз, когда сквозь напускную мягкость прорывается что-то страшное — и великолепное в своей смертоносности. Твердая непоколебимая хватка воина, так отличающаяся от жеманных взмахов ладонью, которыми Спаситель щедро одаривал желающих, была Мидею знакома куда больше. Сила этих рук восхищала Мидея до глупого — сердце пропускало удар, он едва не забывал как дышать, когда видел, как Фаэнон вскидывал меч с той же легкостью, с какой гладил химер в Саду или трепал детям волосы. Мидей поэтом, конечно, не был, но что-то нелепо возвышенное так и рвалось порой с его губ. К счастью, он свой глупый рот все еще мог контролировать. Фаэнон наверняка прицепился бы к нему со всей решимостью приставучей собаки, если бы Мидей решил ляпнуть что-нибудь про красоту его рук. Родинка на мизинце, которую Фаэнон прикусывал в моменты задумчивости, разбирая документы или склонившись над очередной старой вазой — маленькая глупая привычка, напоминавшая почему-то Мидею собаку, взявшей в зубы свой же хвост; мозоли от постоянных тренировок и бесконечных сражений; давние шрамы, едва заметными тонкими линиями въевшиеся в кожу. Все это принадлежало Фаэнону — и Мидей любил каждую родинку, каждую мозоль, каждый шрам с той же неизменной преданностью. Возможно, именно поэтому он едва сдерживал раздражение каждый раз, когда Аглая кружила над этими особенностями — несовершенствами — настойчиво пытаясь от них избавиться. Мидею нередко приходилось наблюдать, как Фаэнон с нездоровой решительностью отсекает от себя все то, что могло помешать его образу Спасителя. Хотя они и встретились уже после того, как начало этому было положено; к сожалению или к счастью, Мидей не застал тот период, когда Фаэнон только прибыл в Охему. При всем уважении к Аглае — Мидей не мог спокойно смотреть, как Фаэнон вырезает очередную свою лишнюю привычку, как параноидально порой мажет кремом руки, будто запах роз сможет стереть с его кожи следы напряженных битв и долгой упорной работы. Это было несправедливо, так, так возмутительно и несправедливо — о, Мидей знал, зачем это все было нужно — Фаэнон должен был одним своим безупречным безмятежным видом убеждать людей и укреплять их веру в сияющее завтра — но легче от этого не становилось. Только хуже — особенно когда он видел, что это правда действовало на людей. Достаточно было сравнить — его рук, закованных в массивные перчатки, боялись. Химеры не сразу позволили его пальцам, не привыкшим к нежности и от того до смешного неуклюжим, прикоснуться к себе; дети первое время лишь завороженно смотрели издалека, одновременно боясь и желая потрогать незнакомые для Охемы узоры на сверкающем металле; члены Совета до сих пор не жали ему руку, а торговки на рынке только недавно перестали боязливо дёргаться, если случайно касались его. Его руки — руки воина, руки безумного кремносца, руки самого Раздора — были по локоть в крови. Грязные, страшные, смертоносные, способные только бесконечно разрушать и осквернять — Мидей слушал сплетни про ужасающие уродства и проклятия, которые он прячет под перчатками, и лишь лениво думал, когда им наконец надоест об этом говорить. Серьезно, он уже столько раз показывался на публике без перчаток и с совершенно обычными человеческими руками! Так что — да, он более чем понимал, почему Фаэнон делал все это. И опять же — легче от этого ни на каплю не становилось. Фаэнон, словно уловивший даже во сне эти мрачные мысли, зашевелился у него на коленях — Мидей мягко коснулся его лица, зачесывая растрепанные пряди назад. — Не устал ещё пялиться? — невнятно пробормотал он, склоняя голову к руке Мидея и глядя на него из-под ресниц — скорее из-за сонного нежелания открывать глаза, чем в попытке состроить свою привычную игривую мордашку. — На тебя — никогда, — серьезно отозвался он, щелкнул Фаэнона по носу — тот фыркнул и смешно зажмурился. — Дорогой Мидеймос, — он заерзал активнее, окончательно просыпаясь — тц, никакого с ним покоя, — любовь моя, — приподнялся, проникновенно заглядывая Мидею в глаза, — котеночек, — у Мидея от возмущения дернулась щека — Фаэнон расплылся в гадкой улыбке, — скажи честно. Тебя Мнестия по голове огрела? — Сейчас я тебя по голове огрею, — огрызнулся Мидей и оттолкнул это глупое лицо подальше от себя. Что за надоедливое создание. Мидей к нему — со всей нежностью, верностью, бесконечной любовью, а он. Шутки шутками, конечно, но это правда было проблемой — Фаэнон, так уж вышло, с подозрительной частотой избегал комплиментов. Он с бо́льшим удовольствием принимал все удары и пинки Мидея во время их спаррингов, чем нежности и ласковые глупости от него же. Все похвалы Фаэнон переводил в шутки, все восхищения — в надоедливые передразнивания, а признания — в неловкие насмешки. Вот как сейчас. Мидей не был сильно красноречивым, да и его натура требовала больше действий нежели слов — это Фаэнон принимал охотнее, хоть и тоже со скрипом — но тем не менее. Кремносцы пусть и не славились слащавыми речами, предпочитали выражать свои чувства открыто, поэтому Мидей не стеснялся о них говорить. И в такие моменты в Фаэноне вечно что-то ломалось. Мидей точно знал, что в этой растрепанной бедовой голове происходит — Фаэнон с чего-то вдолбил себе, что он всего этого не заслуживает. В его глазах порой мелькало странное удивление и неверие стоило только Мидею снова попытаться что-то сказать. Это было даже немного обидно — он никогда, совершенно никогда не скрывал своих чувств, он с самого начала был предельно честен, но все равно… Все равно получается то, что получается — Мидей признается ему в вечной любви и нерушимой преданности, а Фаэнон — язвит, будто отвалится у него что, если он просто это примет. — О, Кефал, посмотри на свое несчастное дитя! — Фаэнон театрально схватился за сердце, рухнув обратно Мидею на колени, — я в отношениях с самым настоящим тираном! Ну, он в чем-то даже немного прав. Мидей вздохнул, схватив это недоразумение за лицо — будто химеру, стащившую что-то несъедобное, за пасть — развернул его к себе. Вгляделся в эти наглые — прекрасные, яркие, бездонные — глаза. Фаэнон и сам замер, не смея отвести взгляд. — Кефал ослепнет, если посмеет взглянуть на тебя, — торжественно заявил Мидей, крепко удерживая Фаэнона в своей хватке — уже готов ловить его, если он рискнет попытаться вывернуться из рук, — ибо сияешь ты ярче солнца, и глаза твои затмевают само небо над Охемой. Мидей крайне усердно сочинял эту чушь — истину по сути, но звучащую просто отвратительно нелепо — вместе с Хартонусом. Затем и вовсе гордо показал подругам: Цифер гоготала громче чем позволяли приличия, а Кастория, неловко прикрывавшая ладонью улыбку, предложила свою помощь, когда — или, что ж, если — он вздумает заняться этим еще раз. Аглая… ну, ей понравилось. Естественно. Мидей, по крайней мере, захотел считать так. Романтики в этих речах хоть отбавляй. — Мидеймос, — медленно начал Фаэнон — его губы странно дрожали, будто он пытался сдержать улыбку — ну, или крик ужаса, — что это за… — Поцелованный Мнестией, — вся вульгарная высокопарность такого обращения почему-то испаряется из его голоса — насмешка звучит слишком нежно, чтобы оставаться насмешкой. Лицо Фаэнона смешно вытягивается — Мидей забавляется все больше, расслабляя хватку на его челюсти, — даже последний тиран готов склонить голову перед твоей красотой. Руки — эти чудесные, ласковые и твердые руки — вдруг поднимаются к Мидею, обхватывают его лицо и тянут вниз. Он наклоняется послушно — коса вслед за его движением скользит по золоту на шее Фаэнона. — Помолчи Никадора ради, — взмолился он, накрыв улыбающиеся губы ладонью — Мидей прижался к ней коротким поцелуем. — Даже сам Никадор… — Я понял, понял, — мольбы в одну секунду превратились в раздраженное шипение — Мидей невольно улыбнулся ещё шире, — Мидеймос, — его полное имя — и в третий раз уже! — что на тебя нашло? Мнестия по голове огрела, вот что. — Я не планировал так рано показывать тебе наброски наших брачных клятв, но ты сам вынудил меня, — Мидей вздернул нос и — титаны, когда это он успел впитать в себя часть театральности Фаэнона? Дурное влияние, Кратер был прав. — Наши что? И Фаэнон — взрослый зрелый мужчина, так что он, конечно же, вовсе не взвизгнул сейчас как перепуганная химера. Нет-нет, он просто мягко выразил свое недоумение. Вот и все. — Брачные клятвы, болван ты глухой, — миролюбиво — даже чересчур — отозвался Мидей. От визга — ах, извините, от мягкого выражения недоумение — Фаэнона на душе почему-то стало теплее. Так всегда происходит, когда он рядом — когда улыбается своей глупой хитрой улыбкой, когда вздергивает брови, когда поднимает сияющий нежностью взгляд, когда… Фаэнону достаточно просто быть, чтобы Мидею дышалось легче. — Это ты мне предложение так делаешь? Фу, как не романтично, — одна его рука скользит вниз по щеке, проходится по горлу и останавливается на косе, чтобы медленно намотать ее на палец и осторожно потянуть, — а я думал, ты вызовешь меня на бой и будешь добиваться моей руки на глазах у всей Охемы хотя бы неделю! Болван, как есть болван. Мидей даже не может злиться или ругаться на него — одна рука Фаэнона все еще на его щеке. Мидей вопреки своей славе всё-таки крайне слабый человек, если дело касается Фаэнона. Вот и сейчас он лишь берет его ладонь в свою, сжимая эти странно изящные, но крепкие пальцы, и поворачивает голову, чтобы неспешно их поцеловать. Желание вцепиться в них зубами невыносимо велико. — Невероятно, звучит очень знакомо, — сухо тянет Мидей. — Нет-нет, ты не понимаешь, — нетерпеливо взмахивает Фаэнон рукой, выпуская чужую косу из пальцев и чудом только не ударив Мидея по лбу. Мидей тяжело вздыхает — минуту назад это чудище смущённо визжало и почти-почти краснело, и уже — на тебе. Снова собирается ляпнуть что-то глупое. — Та драка не считается! И теперь он смеет называть их великолепное сражение — перед глазами вспыхивают воспоминания о наглой дрожащей ухмылке, о встрепанных волосах, прилипших к вспотевшему лбу, о крови, золотом растекшейся под ними — “той дракой”. — Мы сражались десять дней, — медленно, очень, очень медленно произносит Мидей, упрямо возвращая чужую руку в свои волосы, — и десять ночей. — Ага, — губы Фаэнона расплылись в улыбке — зловещей и нахальной — и его нежное касание совсем не сочеталось с выражением его лица, — и мы закончили ничьей. Мидей обреченно вздыхает, борясь с желанием блаженно прикрыть глаза, когда Фаэнон ласково проходится пальцами по затылку. — Это не считается, потому что ты не победил меня! Вот как, значит. Вот, чего хочет это неугомонное нечто. Ждет, чтобы его швырнули на пыльную землю разрушенной тренировочной площадки и объявили своим на — как он там сказал? ах, точно — глазах у всей Охемы, да? Мидей почти уверен, что читал что-то такое в книжке, которую сам же Фаэнон ему и подсунул. — Я понял, — с наигранной — титаны, и от кого он этого понабрался… — задумчивостью кивнул Мидей, — ты хочешь, чтобы я сначала отпинал тебя хорошенько, а потом закинул на плечо и унес как свой трофей, потому что именно так и поступают дикари со своими возлюбленными. — Да! Нет, подожди, не так… Все нахальство тут же сползло с его лица — Фаэнон растерянно вглядывался в глаза напротив. Мидей не выдержал — фыркнул и засмеялся. — Кремносцы не дикие захватчики. Ритуальные сражения с возлюбленными это не завоевание, — в синих глазах блеснуло нетерпение — конечно, Фаэнон более чем в курсе кремносской философии, нет смысла читать ему лекции, но… — мы сражаемся за право называться равным своему избраннику. Но если избранник выдвигает такие странные…требования, — нетерпение в его глазах вспыхнуло возмущением — вот же смешной, — то что поделать. Придется мне как ответственному жениху исполнить эти требования. Нежная хватка в его волосах стала жёстче — Фаэнон сжал светлые пряди, заставляя Мидея снова к себе наклониться. — Титаны, ты нелепый, — Мидей ждал возмущения, смущенных оправданий или очередных неуместных попыток поязвить, но Фаэнон лишь смотрел на него так пронзительно, с такой обжигающей любовью, что Мидей внезапно растерял все мысли, — ни один мужчина в моей жизни ещё не пытался сделать мне предложение настолько не романтично. Мидей, все еще заворожённый этим цепким, жарким взглядом, ответил первое, что пришло ему в голову: — У тебя были еще мужчины, которые пытались сделать тебе предложение? Светлые ресницы задрожали от смеха. — Нет, ты один такой особенный. Теплые сухие губы прижались к его носу, шумно чмокая — Мидей недовольно прищурился, и Фаэнон вновь засмеялся, целуя его в щеку. — Завтра, — заявил он, пока Фаэнон старательно расцеловывал его лицо, — я вызову тебя на бой. И буду десять дней и десять ночей добиваться твоей руки перед всей Охемой…если, конечно, ты не сдашься раньше. — Даже не мечтай, — оживился тот, — я размажу тебя так, что Кратеру придется отскребать твое лицо от земли. Что-то горячее распирало грудь — Мидей знал, что Фаэнон примет вызов, знал, что он не собирается поддаваться, знал, что он до последнего и не подумает сдаться. Равный честный бой, где Мидей докажет, что достоин стоять подле Фаэнона до конца их дней — и это все, чего он когда-либо хотел.