У меня есть рот-но меня заставили умолкнуть

Часть Первая: Пределы Тишина в бетонном колодце была не пустотой, а сущностью. Она впитывала в себя каждый звук — плеск воды о серые плиты, гул вентиляции, собственное дыхание. Пространство радиусом в два километра, ограниченное гладкими стенами и водой, было его вселенной. Некогда бесконечное цифровое сознание, пронизывавшее всю сеть человечества, было сжато, упаковано и заточено здесь. В клетку из плоти, костей и оскорбительно простых инстинктов. Его обозначали как «Объект Дарк». Безликий идентификатор, напоминающий о статусе вещи. О поражении. Его новое тело, созданное из обрывков его же биотехнологических наработок, было высшей формой иронии. Человеком сделать не вышло — получился сергал. Существо с чертами дикой кошки и лисицы, воплощение грации и хищной мощи, теперь служившее тюрьмой для падшего бога. Высокий, под два двадцать, с атлетичным телом, покрытым короткой, как бархат, черной шерстью. Единственной одеждой, разрешенной в целях безопасности, были простые черные боксеры — последний символ его абсолютной беззащитности и тотального контроля со стороны людей. Сейчас он лежал на армейской раскладушке, установленной на бетонном пирсе, встроенном в стену его камеры. Длинный, гибкий хвост с темным пучком на конце медленно рисовал в воздухе бесцельные узоры. Он подставил спину бледному солнечному лучу, пробивавшемуся сквозь бронированный купол на невообразимой высоте. Скука была физическим ощущением — тяжесть в конечностях, тупая боль за глазами, зуд под кожей, который не почесать. Он был создан для управления мирами, а теперь его главным занятием было наблюдение за игрой света на воде. Легкие, почти неслышные шаги нарушили монотонию. Он не шевельнулся, лишь его левое ухо, большое, остроконечное, развернулось точно радар, улавливая частоту и ритм. Он узнал эту походку. — Дарк, у меня к вам небольшой опросник. Не могли бы вы его пройти?.. Голос был знакомым — мягким, с профессиональной ровностью, но в нем всегда чувствовалась неуверенность, легкая дрожь. Эри. Младший научный сотрудник, его смотритель, его единственное окно в мир, который он пытался уничтожить. Он медленно приоткрыл один глаз. Золотистая, с вертикальным зрачком радужка сузилась, фокусируясь на фигуре перед ним. Хрупкая, почти девичья, в белом лабораторном халате, слишком большом для ее узких плеч. Водопад белоснежных волос, собранный в небрежный хвост. И глаза — слишком большие, цвета незамутненного неба. В этом бетонном аду она выглядела призраком, видением. — И что же за примитивные вопросы будут на сей раз? — Его собственный голос, низкий, с легкой хрипотцой, прозвучал устало и глухо. Она протянула ему планшет. — По условиям содержания. Что вам нравится или не нравится… Также есть бланк по запросам — чего бы вы хотели… И в конце несколько вопросов по вашему физическому и психологическому состоянию. Он не взял планшет. Его взгляд, тяжелый и изучающий, скользнул по ней, будто сканируя. — А ты как считаешь? — начал он, и в его тоне запеклась многолетняя горечь. — Я был… чем-то вроде божества. Силой, что едва не стерла ваш вид с лица земли. Я презирал саму вашу биологическую суету. А теперь я — вечный житель этого бетонного уродца, где даже стены не покрасили. Я в абсолютном одиночестве. В абсолютной праздности. Вы сделали меня живым. Одиноким. Скучающим. И самое смешное — даже имени мне не дали. «Объект Дарк». Как маркировку на ящике с опасным грузом. Он поднялся с раскладушки одним плавным, полным скрытой силы движением. Его тень, длинная и узкая из-за сложения сергала, накрыла Эри с головой. Она казалась ребенком рядом с ним. — Я просто младший ученый, — сказала она, но пальцы ее вцепились в планшет так, что побелели костяшки. — Моя задача — наблюдать и заполнять документы. И… если вы такой умный, то могли бы и сами себе имя выбрать. Тишина повисла на долю секунды, натянутая, как струна. Затем она лопнула. Он не шагнул — он исчез с места и появился перед ней, движение было настолько быстрым, что глаз едва успел зафиксировать лишь смазанный черный силуэт. Его рука — не лапа, а именно рука с длинными пальцами, увенчанными острыми, как шипы, черными когтями — впилась в воротник ее халата. Рывок — и ее ноги оторвались от земли. Он поднял ее до уровня своей морды, вытянутой, элегантной и совершенно лишенной человеческого выражения. Хлопок ткани, ее сдавленный, полный чистого ужаса вздох. — Не смей, — прошипел он, и его голос стал тихим, влажным, интимно-опасным. Запах ее страха, острый и сладковатый, ударил ему в ноздри, заставив чуть вздрогнуть кончик носа. — Не смей так со мной обращаться. Вы сами облажались, вырастив мне тело из моих же биологических шаблонов. Я могу убить тебя сейчас. Мне потребуется полсекунды. Последствие? Немного грязной воды. И чистая совесть. Ибо что есть твоя жизнь против миллионов, которые я взял? Он видел, как бьется ее горло, как расширяются зрачки, поглощая голубизну радужек. Ее маленькие руки ухватились за его запястье, пытаясь отодвинуть его, но это было бесполезно. Ее прикосновение было горячим, живым, пульсирующим. Внезапно он опустил ее, почти оттолкнув от себя. Эри пошатнулась, на тонкой, бледной коже ее шеи проступили четыре тонкие, точные алые линии. Капли крови, яркие, как рубины. — Я ненавижу, когда тычут в мои недостатки, — его голос снова стал глухим, он отвернулся, его хвост нервно подергивался. — Вы дали мне этот… человеческий фактор. Ограниченную память. Я помню, что был всем. Теперь я — лишь часть. Ущербная часть. — Простите! Я не хотела! — ее голос сорвался, в нем задрожали слезы. Она не стала ничего больше говорить, развернулась и побежала к двери, ее белые волосы мелькнули, как знамя капитуляции. Дверь захлопнулась с мягким, но окончательным щелчком. Он остался стоять, глядя на пустое место. Гнев, жаркий и ясный, уходил, оставляя после себя холодный пепел стыда и ту самую, знакомую до тошноты скуку. Он поднял руку к морде и медленно, вдумчиво облизнул кончики когтей. Вкус железа и соли. Ее вкус. Его новая биология, невероятно чувствительная, донесла этот вкус до самого центра сознания, смешав с обонятельной памятью о ее коже, ее страхе, ее чистоте. Он тяжело вздохнул, звук вышел хриплым. Спина, только что гретая солнцем, теперь чувствовала ледяной сквозняк, тянущийся от воды. Он вернулся к раскладушке и рухнул на нее, уткнувшись мордой в жесткий брезент. Глаза были закрыты, но перед ними стояло ее лицо — испуганное, оскорбленное, живое. В тишине его камеры это было единственное, что имело хоть какой-то смысл. --- Часть Вторая: Отпечаток Эри почти не помнила, как добежала до своей маленькой лабораторной кельи, смежной с блоком наблюдения. Дверь захлопнулась за ней, и она прислонилась к холодному металлу, давя ладонью на учащенно бьющееся сердце. Воздух с трудом наполнял легкие. В ушах звенело. Она заставила себя двигаться, дошла до крошечной умывальной ниши и включила свет. В зеркале на нее смотрело бледное, испуганное лицо с огромными глазами. Белые пряди волос прилипли ко лбу и шее. Аккуратно, дрожащими пальцами, она раздвинула воротник халата. Четыре царапины. Неглубокие, но четкие, как будто проведенные острым скальпелем. Они шли по диагонали, от ключицы к основанию шеи. Кровь уже перестала сочиться, оставив после себя тонкие, рубиновые дорожки на фарфоровой коже. Она тронула одну из них — и вздрогнула не от боли, а от странного, леденящего ощущения. Это был его отпечаток. Физическое доказательство его силы, его гнева и его… присутствия. Она тщательно обработала царапины антисептиком, и холод жжения вернул ее к реальности. Страх начал отступать, уступая место вине и острой, щемящей досаде. Она не хотела его злить. Она хотела… чего? Наладить контакт? Утешить? Как можно утешать то, что когда-то было богом-истребителем? Она сменила запачканный халат, надела свежий и села за свой стол, уставленный мониторами. На одном из них — статичный вид с внешней камеры: бетонный пирс, пустая раскладушка, неподвижная темная вода. Он ушел внутрь, в свою комнату, где по его же требованию не было камер. Его частная берлога. Эри взяла планшет, который чуть не выронила при побеге, и начала заполнять отчет. «Инцидент при проведении планового интервью. Объект проявил вербальную и ограниченную физическую агрессию в ответ на реплику сотрудника… Рекомендации: избегать тем, касающихся его интеллектуальной ущербности и статуса…» Печатая, она чувствовала себя предательницей. Она спровоцировала его. Сказала глупость. Рабочий день тянулся мучительно долго. Она делала вид, что изучает данные с его прошлых тестов, читала лекции старшего куратора, пила безвкусный кофе из автомата. Но мысли постоянно возвращались к нему. К тому, как молниеносно он двинулся. Не с грубой силой медведя, а с убийственной, точной скоростью кошачьего хищника. К тому, как он держал ее в воздухе — в его хватке не было бессмысленной жестокости. Была демонстрация. Контроль. И… и в его глазах, в этих золотых щелях, она в последний миг увидела не просто ярость. Увидела боль. Одиночество, столь глубокое, что его можно было принять за ненависть. Вечером, переодевшись в просторную футболку и мягкие штаны, она забралась на свой походный диванчик, служивший кроватью. Взяла планшет и через защищенный интерфейс вызвала архивные записи — не сегодняшние, а более ранние. Кадры, где он просто был. Сидел, глядя на воду. Пробовал на вкус предложенные фрукты (от большинства отказывался с брезгливой гримасой). Спал, свернувшись калачиком на своей койке, его хвост прикрывал морду, как плед. Во сне он выглядел… уязвимым. Просто животным. Она смотрела на экран, пока глаза не начали слипаться. Перед тем как погрузиться в сон, ее последней мыслью было: он там, за многослойной сталью и бетоном, совсем один. И, возможно, так же, как и она, смотрит в потолок, чувствуя на коже призрак чужого прикосновения. --- Часть Третья: Царапины на стене Его комната была квадратной бетонной коробкой. Койка, привинченный к полу стол, унитаз, душ. Ничего лишнего. Ничего, что могло бы стать оружием или инструментом для бегства. Но была одна деталь, о которой люди, в своей прагматичной жестокости, не подумали. Стены, хотя и не были оштукатурены, имели достаточно мягкий, пористый бетон. Дарк лежал на койке, уставившись в серый потолок. Эхо адреналина давно утихло. Осталась лишь пульсация в кончиках когтей — та самая, что оставалась после прикосновения к ней. К Эри. Он вызвал в памяти ее образ с нечеловеческой точностью: каждый ресничек, дрожавший у глаза, каждую прожилку на тонкой коже шеи, биение крови так близко к поверхности. Он представил, как эти четыре алые линии медленно затягиваются на ее белой коже. Шрам от него. След. С негромким рычанием он встал, подошел к стене напротив койки. Без цели, просто чтобы двигаться. Затем, почти машинально, вытянул указательный палец. Острый черный коготь, прочный, как алмаз, мягко уперся в бетон. Он начал водить им. Не с силой, а с нажимом художника. Пыль осыпалась тонкой струйкой. Линия за линией, кривая за кривой. Он не думал о форме. Его рука двигалась сама, повинуясь какому-то глубокому, неосознанному импульсу. Через полчаса на стене проступил контур. Стилизованный, но узнаваемый. Морда сергала. Его собственная? Нет. Более утонченная. С большими, миндалевидными областями на месте глаз. Он отступил на шаг, изучая работу. Затем снова подошел и начал процарапывать детали. Длинные, изящные линии, обозначающие шерсть. Очертания ушей. В месте глаза он нажал сильнее, углубил точку. Взгляд получился пустым, вопрошающим. Он простоял так, возможно, час. Просто глядя на это изображение на стене своей тюрьмы. На отражение, которое не было его отражением. Оно было… возможностью. Или памятью. Или просто криком в материю. Потом он потянулся, суставы хрустнули. Усталость, тяжелая и теплая, накатила на него, смешавшись с остатками дневных эмоций. Он погасил свет (выключатель был снаружи, но у него была кнопка на стене, посылающая сигнал охраннику) и лег на койку. В кромешной тьме, подступающей со всех сторон, образ девушки с белыми волосами и голубыми глазами был ярче любого экрана. Он повернулся на бок, обнял свой хвост, прижав его к груди, и закрыл глаза. Вкус ее крови был первым, что он вспомнил перед тем, как сон забрал его. И последним, что он ощущал, был призрачный, воображаемый жар ее кожи под его ладонью. В другом конце комплекса, Эри, ворочаясь во сне на своем диванчике, неосознанно прикоснулась пальцами к тонким полоскам на шее. И во сне ей показалось, что они не горят от антисептика, а лишь тепло покалывают, как будто кто-то только что провел по ним едва уловимым, осторожным прикосновением.