Важнее, чем завтрак

Утро было на редкость наглым. Солнце, это безжалостное светило, пробивалось сквозь щели окна квартиры в Монако с такой настойчивостью, будто ему заплатили за то, чтобы оно лично разбудило каждого, кто посмел спать дольше восьми. Оно ползало по полированному паркету, жгло персидский ковер, слепило хрустальную вазу на тумбе - искало свою цель. И нашло. Луч, острый как бритва, ткнулся прямо в веко Исака. Француз открыл глаза мгновенно, без промежуточных стадий вроде хныканья или потягиваний. Его сознание щёлкнуло, пробуждаясь. Пять утра? Нет, восемь. Биологические часы, откалиброванные годами тренировок и выматывающих перелётов, даже в перерыв не давали ему спуску. Иногда казалось, что вместо звонка каждый раз его пробуждал внутренний будильник, тикающий где-то в районе солнечного сплетения. «Ранняя пташка», - с едкой усмешкой подумал он о себе. Пташка, которая к обеду свалится в сонную кому на диване, потому что режим - это для гоночных уик-эндов, а отпуск создан для того, чтобы пользоваться им по полной. Он лежал на спине, ощущая под собой прохладу дорогого итальянского белья. Тело было расслаблено, но разум уже анализировал окружающую обстановку с невероятной точностью. Тишина. Только далёкий шум прибоя где-то внизу, за серпантином. И ровное, глубокое дыхание сбоку. Исак медленно повернул голову на подушке. Лиам. Новозеландец захватил пространство кровати с тихой, безраздельной оккупацией. Он лежал на животе, лицом в подушку, одна рука закинута за голову, вторая беспомощно свисала с края матраса. Плед сполз до поясницы, обнажив широкую, проработанную спину - холмы и долины мышц, карта физических усилий, которая завтра, возможно, снова будет гореть в спортзале. Но сейчас они были мягкими, податливыми под ладонью, что Исак знал наверняка. Света было достаточно, чтобы увидеть, как солнечные зайчики играют в рыжеватых прядях на затылке Лиама. Он спал беспробудно. Мирно посапывал. Звёздочкой. Исак почувствовал что-то тёплое и липкое глубоко в грудной клетки. Желание потянуться и провести рукой по этой спине. Прислониться щекой к лопатке. Продолжить спать. Mignon. Он моргнул, и ощущение испарилось, растворилось в практичной ясности утра. Француз бесшумно поднялся, босые ноги коснулись холодного пола. Оглянулся еще раз. Солнце, наглое и непрошенное, уже строило планы, как добраться до лица спящего Лиама и разбудить его. Он подошёл к огромному панорамному окну, от которого они оба вчера вечером ахали, и резким, почти сердитым движением задернул плотную штору. Комната погрузилась в мягкий, бархатный полумрак. Теперь только полоска света под дверью и тихое дыхание. Так лучше. Гораздо лучше. В ванной его ждал порядок, граничащий с клинической стерильностью. Ни пятнышка. Исак включил свет, и холодный блеск стали и гранита заставил его вздрогнуть. Он умылся ледяной водой, стараясь смыть остатки сна и ту нежность, что пыталась зацепиться за рёбра. Потом - ритуал кофе. Кофемашина, инженерное чудо стоимостью с небольшой автомобиль, зашипела и заурчала. Исак не просто любил кофе. Он относился к нему с благоговением, которое многие резервировали для вина или женщин. Но его вкусы в этом вопросе Лиам называл «преступлением против человечества». В большую чашку он отправил эспрессо, а затем утопил эту горькую святость в потоке горячего молока и четырёх ложках сахара. Не просто ложках. С горкой. С такой горкой, что сахарная пирамида угрожающе нависала над чашкой. Он размешал, наблюдая, как тёмные и светлые потоки сливаются в одно мутно-бежевое месиво. Исак отпил. Сладость ударила в мозг, как наркотик. Идеально. Он был сладкоежкой, как десятилетний ребёнок, и плевать хотел на укоризненные взгляды своего диетолога. С чашкой в руках он переместился в гостиную, устроившись в огромном кресле у окна с видом на море. Телефон стал продолжением его руки. Соцсети. Бесконечный поток информации, глупые мемы от фанатов, сравнение времён круга, сплетни о гонщиках и лидерах в новом регламенте. Его пальцы листали ленту автоматически, пока взгляд блуждал по бирюзовой глади за окном. А потом он наткнулся на видео. Что-то о французской кухне, о правильном омлете. Девушка с неестественно блестящими губами нежно взбивала яйца вилочкой, шептала о «секретном ингредиенте» - капле сливок. Исак фыркнул, в его представлении вкус должен был быть отвратительный. Но его пальцы вдруг зачесались. Не от желания повторить этот кулинарный перформанс, а от простой, почти интуитивной потребности… сделать. Заполнить тишину действием. Начать утро Лиама с вкусного завтрака. Мысль пришла не как озарение, а как следующий логический шаг в алгоритме утра. Кофе выпит. Соцсети проверены. Солнце высоко. Следующая точка: еда. Он встал, отнес чашку к раковине и открыл холодильник. Яйца. Бекон. Сливочное масло. Никаких сливок, никаких трюфелей. Вкусно и просто. Сковорода зашипела, когда на неё легли полоски бекона. Аромат жареного мяса и жира быстро наполнил кухню, грубый, примитивный, но бесконечно уютный. Потом - вылил яйца на шипящий бекон, добавив приправ. Ждал, пока края не схватятся, а середина останется чуть влажной. Перевернул одним уверенным движением - не без брызг жира на фартук. Через пару минут выложил на тарелку. Просто. Без затей. Но - аккуратно. Сложил бекон горкой, яичницу рядом, нарезал хлеба, поставил банку с клубничным джемом (Своим любимым, адски сладким). Стол накрыл так, будто готовил для фотосессии в журнале. Скатерть, салфетки, ножи-вилки под правильным углом. Мания контроля? Просто способ сказать что-то без слов. Способ, который он сам до конца не понимал. Взглянул на часы. Одиннадцать. Пора будить одного любителя поспать. Он подошёл к двери спальни, прислушался. Тишина. Глухая, бездонная тишина человека, отключившегося от реальности. Лиам спал как убитый. Или как человек, чей мозг в отместку за перерыв устроил ему ночное кино особого жанра.

***

Сон Лиама не был мирным. Это была не чернота небытия, а яркий, гиперреалистичный трип, сгенерированный уставшим от покоя подсознанием. Ему снилось, что он возвращается домой. Не в этот временный рай в Монако, а в свою настоящую квартиру, пахнущую свежим кофе, кожей и одиночеством. День был тяжёлым, тренировки вымотали, мир казался скучным и пресным. Он вставил ключ в замок, повернул - и замер. Гостиная. Центр комнаты. Исак. Но не тот Исак, которого он привык видеть спокойным и весёлым. А другая версия. Опасная. Соблазнительная. Сводящая с ума. На нём был костюм. Костюм горничной. Не дешёвый похабный комплект из секс-шопа, а что-то из кошмарно-прекрасной фантазии. Платье было из чёрного сатина, оттенённого белоснежными кружевными рюшами. Они обрамляли глубокий вырез, открывавший ключицы и начало груди - не вульгарно, но с убийственным намёком. Рукава были короткие, открывающие плечи. Юбка - невероятно пышная, держащаяся на десятках нижних юбок, она колыхалась при малейшем движении, обещая и скрывая. Талию перехватывал узкий пояс, подчеркивая ее стройность. Но это было не всё. На шее - чёрный кожаный чокер. Узкий, изящный, с холодным металлическим кольцом спереди. Он не кричал, он шептал. Шептал о принадлежности, об игре, о добровольном плене. А ниже… ниже, под краем короткой юбки, были чулки. Чёрные, матовые, доходившие выше колен и закреплённые на изящных подвязках, мелькавших из-под рюшей. Сердце Лиама в реальности и в этой бредовой сонной сделало одинаковое движение - рванулось в горло, затрепыхавшись, как птица в клетке. Кровь ударила в виски, в пах, отозвалась глухим гулом во всём теле. Это было красиво. Это было пошло. Это было так невероятно неправильно, что хотелось немедленно рухнуть на колени и молиться на это видение, а потом встать и смести его с лица земли в порыве чистейшего, животного желания. Исак улыбался. Не своей обычной сдержанной, чуть насмешливой улыбкой. А какой-то другой. Распахнутой, игривой, с хитринкой в уголках губ. «Я решил, что ты сегодня устал после работы, - произнёс он, и голос его был как мёд. - И подготовил сюрприз. Тебе нравится, папочка?» Последнее слово повисло в воздухе, звонкое, как разбитый хрусталь. Папочка. Оно обожгло, унизило и вознесло одновременно. Все мысли о самообладании, о контроле, о том нежном отношении, которое они пытались выстроить, испарились, как капля на раскалённом камне. Лиам шагнул вперёд. Не помнил, как ноги его двигали. Пространство между ними сократилось до нуля. Его рука - во сне она казалась чужой, тяжёлой, заряженной током, - поднялась и легла на шею Исака. Большой палец провёл по кожаной полоске чокера, почувствовал её текстуру, холод металла кольца. Потом скользнул ниже, на ключицу. Он прочертил её линию, чувствуя под подушечкой пальца биение живой крови, хрупкость кости. Задержался у начала выреза платья, где белая кожа встречалась с чёрным кружевом. Вторая рука обхватила талию, притянула к себе. Пышная юбка податливо сжалась, зашуршала. Он чувствовал тепло тела сквозь слои ткани, чувствовал, как оно отзывается на его прикосновение. Возбуждение было всепоглощающим. Тугим, болезненным, сладким удушьем. Он знал, что сдерживаться не будет. Не сможет. Да и зачем? Это же сон. Здесь можно всё. Его губы были в сантиметре от губ Исака. Он чувствовал его дыхание - сладкое, с привкусом кофе и чего-то запретного. Мир сузился до этого лица, до этого наряда, до этого чокера на шее… А потом сон оборвался. Не плавно, не с переходом в другую реальность. Резко. Грубо. Как будто кто-то выдернул вилку из розетки вселенной.

***

За дверью Исак уже постучал. Сначала тихо, почти вежливо. «Лиам, вставай. Завтрак готов» Тишина. Он постучал сильнее, уже с оттенком раздражения, которое всегда копилось у него к одиннадцати утра, если мир ещё не начинал вращаться с нужной скоростью. «Лоусон. Подъём. Солнце уже к зениту». Ни звука. Исак вздохнул, повернул ручку и вошёл. Комната была в полумраке, который он сам же и создал. На кровати по-прежнему лежала тёмная, бесформенная гора под одеялом. Но что-то изменилось. Дыхание было не таким ровным. Оно сбивалось, было чуть глубже, прерывистей. Лиам лежал, зарывшись лицом в подушку, но не спал. Это было видно по неестественной скованности его плеч. А главное - он натянул одеяло почти до макушки, как ребёнок, прячущийся от монстров, только эти монстры, судя по всему, были очень специфической шуткой его мозга. Из-под края одеяла торчали только взъерошенные рыжеватые пряди. Исак остановился в дверях, скрестив руки на груди. Уголок его рта дрогнул. «Лоусон, - произнёс он, растягивая. Голос был низким, нарочито спокойным. - Я знаю, что ты любишь поспать. Но превращаться в парализованного инвалида - это уже перебор. Завтрак стынет, давай поднимайся». Одеяло пошевелилось. Из-под него донёсся приглушённый, хриплый звук, не то стон, не то проклятие. Лиам зарылся глубже. «Не… Не сейчас, - пробурчал он в подушку, и голос его был настолько густым от сна и смущения, что слова едва можно было разобрать». Исак медленно, почти бесшумно подошёл к кровати и сел на край, давя пружины матраса. Он почувствовал, как под одеялом тело Лиама напряглось, будто готовясь к удару. Француз наклонился чуть ближе. «Что такое? – спросил он, и в его тоне была фальшивая, сладковатая забота. Шутки и подколы были их нормой. - Плохой сон приснился? Ну-ка, расскажи дяде Исаку. Может, тебе кто-то приснился? Страшный и большой». Одеяло резко дернулось, и из-под его края появился один глаз, дикий и невыспавшийся, с тёмным зрачком, в котором ещё плавали обрывки сюрреалистичного сна. Лиам уставился на Исака, пытаясь прочитать на его лице хоть каплю простого человеческого участия. Он не нашёл. Нашёл только весёлый, любопытствующий интерес. «Отстань, - сипло выдохнул Лиам, пряча голову обратно под своё тканевое убежище». Он весь горел, от кончиков ушей под волосами до пяток. И дело было не в температуре в комнате. Дело было в гребаной горничной с её гребаным чокером и в том, как его собственный мозг предательски воспроизводил ощущение кружева под пальцами. Исак не отставал. Он положил ладонь на горб из одеяла, под которым скрывалось плечо Лиама, и почувствовал, как мышцы под тканью дёрнулись. «Серьёзно, что с тобой? - продолжил он, а его пальцы начали лениво и медленно простукивать по одеялу, как по клавишам. - Ты выглядишь так, будто тебе приснился самый ужасный в мире кошмар, ну... Или что-то гораздо более интересное?». Он сделал многозначительную паузу, наклоняясь ещё ближе, так что его губы оказались в сантиметрах от уха, скрытого тканью и волосами. Его дыхание, пахнущее сладким кофе, коснулось кожи Лиама. «Может, тебе приснилось, что ты… кого-то поймал и наказал? - прошептал Исак, и в этом шёпоте была целая вселенная намёков». Лиам аж подпрыгнул под одеялом, как ошпаренный. Больше не было сил это выносить. Он сбросил одеяло с головы, и его лицо, красное, вспотевшее, с безумными глазами, предстало во всей своей смущённой красе. Он уставился на Исака, который сидел рядом с видом невинного ангела, чьё любопытство случайно завело его слишком далеко. «Ты, - прошипел Лиам, голос срываясь на хрипоту, - невыносимый, едкий… французский…» Он не закончил. Потому что Исак уже улыбался. Не колко. Нет. Улыбался по-настоящему, широко и светло, и в его глазах, которые так часто были похожи на ледяные озёра, танцевали тёплые, золотые искорки. Он видел это смущение, эту панику, и сквозь слой привычного сарказма пробивалась та самая нежность, которую они так неуклюже пытались практиковать. Она выражалась не в ласковых словах, а в том, что он не ушёл. Остался сидеть здесь, на краю кровати, подкалывая, но - присутствуя. «Что? - переспросил Исак, нарочито невинно. - Французский что? Повар? Любимый? Гонщик который читает тебя по лицу?» Он протянул руку, не для того чтобы схватить, а чтобы аккуратно, почти что робко, смахнуть со лба Лиама спутавшиеся, прилипшие от пота волосы. Прикосновение было лёгким, как дуновение, но от него по телу Лиама пробежала странная, противоречивая дрожь - смесь сновидческого возбуждения и этого нового, тёплого, раздражающе реального чувства. Лиам замер, глядя на него. Его сердце, которое только что бешено колотилось от одного вида, теперь совершало странные, аритмичные кульбиты по совершенно другой причине. Воздух между ними сгустился, перестав быть просто воздухом. Он стал тяжёлым, сладким, наполненным невысказанным вопросом и запахом жареного бекона, который настойчиво напоминал о том, что реальный мир - вот он, за дверью. Мысль пронеслась в воспалённом сознании Лиама не как просьба, а как приговор. «Почему бы нет?» Почему, действительно? Они тонули в этой сладкой, липкой идиллии, в этих нежных прикосновениях за завтраком, в тихих вечерах у камина, где даже сарказм звучал как признание. Физиология, эта грубая, животная правда, на время отступила, забытая за более сложными, но хрупкими вещами - пониманием, теплом, странным спокойствием. Но сейчас она вернулась. Не просто вернулась. Она ворвалась с триумфальным рёвом, напомнив, что прошло две недели с их последнего контакта. Целые две недели. Для их темпераментов - это была эпоха воздержания. И здравый смысл, который попытался было прошептать что-то про холоднеющий завтрак, был сметён лавиной куда более сильного желания. Движение было резким, стремительным, лишённым всякой нежности, что витала в воздухе секунду назад. Это не было объятием. Это был захват. Руки Лиама, сильные, привыкшие бороться с рулём, обхватили Исака с такой решимостью, будто хотели не приласкать, а подчинить. Он повалил его рядом на кровать, прижав спиной к своей груди. Пружины прогнулись с жалобным скрипом. Исак взвизгнул. Не от страха. От чистой, нефильтрованной неожиданности. Этот звук, резкий и высокий, был вырван из него насильно, и он тут же закусил губу, ощущая прилив жгучего стыда за эту слабость. Они часто засыпали так: спина к груди, дыхание в унисон, островок безопасности в бешеном мире. Но сейчас эта поза была пародией на уют. Она была тюрьмой из плоти, наполненной жаром. Руки Лиама обвили его тело, как стальные прутья, сковывая, но не удушая. Его дыхание, сбивчивое и горячее, обжигало кожу на затылке Исака. Француз чувствовал каждый вдох, каждый выдох, чувствовал, как грудная клетка за его спиной вздымается в учащённом, неровном ритме. Он сам начал дышать чаще, сердце колотилось где-то в горле, заглушая все остальные звуки. Доигрался. Потом пришли губы. Сначала - просто прикосновение к загривку. Прохладное, влажное. Потом ещё одно. Не поцелуи даже, а скорее отметины, заявки на территорию. И в то же время, пока его уста касались кожи, руки Лиама начали своё путешествие. Они заползли под мягкую, изношенную хлопковую футболку Исака. Шершавые пальцы скользнули по знакомому рельефу пресса - не лаская, а изучая, будто проверяя, всё ли на месте после двухнедельного перерыва. Каждая мышца под кожей дёргалась в ответ на это скользящее прикосновение. Исак замер, его собственное дыхание застряло где-то в груди. Он начал медленно, неотвратимо терять связь с реальностью. Комната, полумрак, запах собственного тела и тела Лиама - всё это начало расплываться, превращаясь в фон для одного-единственного чувства: прикосновений. Пальцы поднялись выше, к груди. Нашли то, что искали. Исак вздрогнул всем телом, когда пальцы Лиама с неожиданной, почти хирургической точностью захватили его соски и сжали. Не сильно. Но достаточно, чтобы послать по нервам острый, жгучий разряд. Они перекатывали их между подушечек - то нежно, то с лёгким, щиплющим нажимом. Это было одновременно невыносимо и божественно. Исак чувствовал, как они набухают, твердеют, становятся гиперчувствительными точками, из которых по всему телу растекается жидкий огонь. «Лиам... - его голос прозвучал хрипло, срываясь на вздох. Он пытался уцепиться за что-то рациональное. - Ещё только утро. Там на кухне… завтрак стынет». Слова вышли прерывистыми, едва связными. Здравый смысл бился где-то на задворках сознания. Ответ пришёл не словами, а низким, животным рычанием, который Лиам издал прямо ему в шею. Вибрация прошла по позвоночнику Исака, как электрический ток. «Завтрак подождёт, - прошипел он, и в голосе не было ничего, кроме голода. - А я нет». Исак попытался обернуться, поймать его губы своими, превратить эту грубую атаку во что-то более знакомое, более равное - в нежный поцелуй. Но Лиам не позволил. Вместо этого его зубы впились в то же самое место на загривке, которое он только что целовал. Это был реальный укус. Не игривый, не любовный. Резкий, властный, оставляющий на коже чёткий, болезненный отпечаток. Боль пронзила Исака острой иглой. И тут же, парадоксальным образом, растворилась, превратившись в странное, пьянящее удовольствие. Возбуждение, клубящееся внизу живота, поднялось мощной волной, накрыв с головой, смывая последние островки сопротивления. Боль стала его частью. Стала желанной. Футболка была стянута с него одним резким, почти яростным рывком. Прохладный воздух комнаты обжёг кожу, покрытую мурашками. А потом руки Лиама опустились к поясу его штанов. Швырнув одеяло на пол, он стащил с Исака и штаны, и боксеры одним движением, обнажая его до дрожи. Кожа к коже. Жар к жару. Губы Лиама прильнули к его уху, слегка прикусывая. Дыхание было обжигающе горячим, шепот - низким, густым, как патока, и от этого ещё более смущающим. «Скажи честно, - прошептал он, и его язык слегка коснулся завитка уха, заставив Исака вздрогнуть. - Давно себя касался?» Вопрос повис в воздухе, похабный, интимный до неприличия. Исак почувствовал, как по его щекам, шее, груди разливается густой, алый румянец. Он горел. Он никогда не был хорош в этом - в откровенных разговорах, в признаниях. «Ты же знаешь, что… - он сглотнул, пытаясь выдавить слова. - Я не любитель такого. В последний раз… мы с тобой переспали и… с того времени я ничем таким не занимался». Признание было вырвано у него силой, и оно оставило во рту вкус стыда и странного облегчения. Он не смотрел на Лиама, уткнувшись лицом в подушку. Над его ухом прозвучало тихое, довольное рычание. Не улыбка. Оскал. Оскал хищника, получившего подтверждение своей добычи. «Хороший мальчик, - прошептал Лиам, и от этих слов, произнесённых таким тоном, у Исака свело живот. - Значит, сегодня тебя точно хватит на несколько раз». Правая рука Лиама вернулась к его груди, снова захватив твёрдые соски, выжимая из француза стоны и судорожные вздохи. А левая - опустилась вниз. Твёрдая, уверенная ладонь обхватила его член, который и так стоял колом, болезненно пульсируя от нехватки внимания. Первое прикосновение было почти благоговейным. А потом началось движение. Медленное, размеренное, с идеально рассчитанным нажимом снизу вверх, большим пальцем, проводящим по чувствительной головке и несильно надавливающим. Комната, которая до этого была тихой, наполнилась звуками. Стонами Исака - тихими, прерывистыми, вырывающимися помимо его воли. Его щёки горели, он кусал подушку, пытаясь заглушить их, но это было бесполезно. Всхлипы. Короткие, резкие выдохи. Скрип кровати под их телами. Лиам не мог удержаться. Его губы, зубы снова принялись за свою работу. Они оставляли влажные, жгучие следы на лопатках Исака, на плечах, на шее. Каждый засос, каждый лёгкий укус был как клеймо, как напоминание: это происходит. Это реально. Исак чувствовал, как его разрывает на части. Ощущений было слишком много. Боль от укусов смешивалась с невыносимым наслаждением от руки, работающей над его членом, с жгучими разрядами от грубой игры с сосками. Он был перегружен, его нервная система трещала по швам. И тогда, прямо у его уха, прозвучал шёпот. Тихий, властный, не терпящий возражений. «Давай, Исак. Будь умницей и кончи». Это было последней каплей. Последним щелчком. Контроль, и так висевший на волоске, оборвался. Мир поплыл, цвета за окном слились в размытое пятно, звуки отступили, оставив только белый шум в ушах. Его глаза заволокла молочно-белая пелена. Тело изогнулось в дугу, спина прижалась к груди Лиама ещё сильнее. Ещё пара точных, сильных движений его руки - и Исак кончил с громким, сдавленным стоном, который больше походил на рыдание. Тёплая жидкость залила пальцы Лиама, запах, густой и специфический, смешался с запахом пота и кожи. Исак лежал, беспомощно хватая ртом воздух, пытаясь собрать рассыпавшиеся по молекулам частицы себя. Его тело дрожало мелкой, неконтролируемой дрожью. Он чувствовал себя опустошённым, вывернутым наизнанку, и в то же время невероятно живым. Каждая клетка пела. Но передышки не было. Француз почувствовал, как те же самые пальцы Лиама, липкие и тёплые от его же спермы, прижались к его входу. Прикосновение было одновременно шокирующим и неотвратимо логичным. Над его ухом снова зазвучал этот чёртов шёпот, полный скрытой, грязной радости. «У нас кончилась смазка, - сказал Лиам, и Исак мог слышать его улыбку. - Но я думаю ты можешь сам себя смазать». От этих слов, от этой наглой, циничной логики, Исака снова бросило в жар стыда, но стыда какого-то странного, возбуждающего. Он хотел провалиться. И в то же время его тело, предательское и жаждущее, отозвалось на прикосновение лёгким, непроизвольным толчком навстречу. Два пальца, смазанные его же семенем, скользнули внутрь одним решительным движением. Было туго. Очень туго. Мышцы, не знавшие вторжения две недели, сжались в панике, пытаясь вытолкнуть непрошеных гостей. Исак застонал, на этот раз - от боли и непривычного давления. Но Лиам уже знал. За месяцы их отношений, за эти нежные и яростные спаривания, он выучил карту его тела лучше, чем свою собственную машину. Он не отступал. Его пальцы двигались внутри с терпеливой, почти научной настойчивостью, ища, прощупывая. И нашёл. Наткнулся на тот маленький, спрятанный бугорок. Исак взвыл. Звук был сдавленным, диким. Его тело дёрнулось, как от удара током. Лиам ускорил движения, теперь каждый толчок был направлен точно в эту точку, заставляя её пылать, посылая по всему телу Исака судорожные, ослепительные вспышки. Периодически он раздвигал пальцы - растягивая, готовя, причиняя ту самую смесь боли и наслаждения, от которой темнело в глазах. Вторая рука Лиама крепко прижимала его к себе, не давая уползти, удерживая в самом эпицентре бури. Француз метался. Он не знал, чего хочет. То ли насадиться глубже на эти пальцы, двинувшись навстречу, чтобы получить больше, острее. То ли отстраниться, убежать от этого невыносимого, слишком яркого потока ощущений, который грозил разорвать его изнутри. Его ногти впились в простыню. Третий палец протиснулся с трудом, с лёгким, жгучим сопротивлением. Но, оказавшись внутри, он сразу принялся за работу - растягивая, разминая, делая податливые стенки ещё более послушными. Когда внутри стало хоть немного свободнее, не так болезненно тесно, Лиам быстрым движением вытащил пальцы. Исак почувствовал внезапную пустоту, и это было почти так же невыносимо, как и вторжение. Он лежал, измождённый, дрожащий, весь в поту, его спина была мокрой от пота Лиама. Он изнемогал. И он хотел продолжения. Лиам, чье собственное терпение было на исходе, левой рукой, сильной и уверенной, подтянул ногу Исака, согнув её в колене и прижав ближе к его груди. Поза стала еще более открытой, уязвимой, откровенной. Француз почувствовал, как его открывают, как лишают последних иллюзий защиты. Головка члена Лиама, твёрдая, почти пульсирующая жаром, прижалась к его входу. Первый толчок был крошечным, пробным. Второй - чуть глубже. Третий - встретил сопротивление, и Исак тихо зашипел сквозь зубы. Было тесно. Больно от недостаточной подготовки. Он зажмурился, сосредоточив всё своё внимание на том, чтобы расслабиться, принять, впустить. Его мышцы, обученные выдерживать чудовищные перегрузки на треке, теперь боролись с собой, заставляя себя подчиниться. Лиам не торопил. Он медленно, с почти невыносимым для них обоих терпением, входил в него, миллиметр за миллиметром, пока, наконец, не оказался внутри полностью. Чувство заполненности, растяжения, абсолютного вторжения заставило Исака выдохнуть долгий, дрожащий стон. Боль всё еще тлела где-то на периферии, но её уже затягивало, поглощало другим, более мощным чувством - единением, грубым и совершенным. Губы Лиама снова прикоснулись к его шее, уже покрытой следами зубов и поцелуев. Поцелуй был нежным, почти что благодарным. «Хороший мальчик, - прошептал он, и его голос дрожал от сдерживаемого напряжения. - Так стараешься меня принять». Эти слова. Эти чёртовы, смущающие, возбуждающие похвалы. Они ударяли в самое нутро, в какую-то глубоко запрятанную, стыдную струнку, которая отзывалась на них жгучим удовольствием. Они возбуждали ничуть не меньше, чем физические ласки, и Исак, понимая, что не способен выговорить ни слова в ответ, только тихо, беспомощно заскулил, прижимаясь затылком к плечу Лиама. Его тело, уже истощённое одним оргазмом, снова зажглось, отвечая на заполненность и на этот шёпот в ухо. Они замерли так на мгновение - сплетённые. Единое целое, дыша в унисон, пока мир за окном продолжал жить своей жизнью, не подозревая, что на вилле в Монако разворачивается нечто гораздо более интенсивное, чем любая гонка. Переход от статичного, напряжённого ожидания к движению был подобен переключению передачи в гоночном болиде, резкое, неожиданное. Сначала движения Лиама были обманчиво сдержанными. Медленные, осторожные толчки, как будто он сам заново знакомился с каждым сантиметром этой тугой, горячей внутренней территории. Но эта иллюзия контроля была тонкой, как лепесток. Она треснула, не просуществовав и десятка ритмичных вхождений. Животная, нетерпеливая ярость, которую он сдерживал все эти минуты, прорвалась наружу. Медленные толчки превратились в быстрые, отрывистые, яростные. Ритм перестал быть ритмом любовника - он стал ритмом завоевателя, простым и безжалостным. Всё тело Исака колыхалось в такт этим ударам. Его спина, инстинктивно искавшая облегчения, вместо этого выгнулась ещё сильнее, изгибая позвоночник в дугу, стараясь принять глубже, больше, позволить этому неистовству заполнить его до предела. Тишину, нарушаемую только стонами и тяжёлым дыханием, разорвали новые звуки - влажные, откровенные, непристойные. Громкие шлепки кожи о кожу при каждом мощном вхождении. Хлюпающие звуки, свидетельствующие о том, что его собственное семя, использованное как импровизированная смазка, делает своё дело. Звуковая картина стала такой же неприкрытой и грубой, как и само действо. И тут, на самом пике, когда Исак уже почти не соображал, утонув в этом вихре, Лиам сделал нечто непредсказуемое. Он резко, полностью, выскользнул из него. Ощущение внезапной, ледяной пустоты было настолько шокирующим, что Исак буквально заскулил - высокий, жалобный, почти животный звук. Его тело, лишённое точки опоры, дёрнулось назад, навстречу, в слепой, отчаянной попытке восстановить контакт, вернуть ту заполненность, которая стала для него единственной реальностью. Ответом был громкий, звонкий шлепок по его обнажённой, уже покрасневшей ягодице. Боль была острой, яркой, и она на секунду прорезала туман его сознания. Голос Лиама прозвучал прямо над его ухом. Он был сладким, как сироп, и в то же время твёрдым, как сталь. Это был не вопрос. Не просьба. Приказ, произнесённый с леденящей душу нежностью. «Исак. Иди ко мне на колени. Покажи мне себя полностью». Француз, всё ещё дрожа от шока и лишения, послушно, почти на автомате, приподнялся на дрожащих коленях. Он обернулся, и его взгляд упал на Лиама. Тот уже перевернулся на спину. Он лежал, опираясь на локти, и смотрел. Смотрел так, будто хотел впитать каждый сантиметр, каждый изгиб, каждую каплю пота на теле Исака. Его взгляд был тяжёлым, откровенным, пожирающим. В нём не было и тени смущения, которое мучило Исака минуту назад. Там была только голодная, безудержная жажда обладания. И странное - в этом взгляде Исак нашёл не стыд, а освобождение. Смущение, эта тонкая плёнка цивилизации, испарилось, сгорело в пламени их соединения. Осталось только простое, варварское желание. Вернуть контакт. Вернуть то безумное, ослепляющее удовольствие. Он медленно, с кошачьей грацией, которой не ожидал от себя в таком состоянии, взобрался на Лиама, опускаясь на колени по бокам от его мощных бёдер. Но он не торопился. Нет. Он приподнялся и… потёрся. Медленно, соблазнительно провёл своим задом, всё ещё влажным и горячим, по налитому кровью, пульсирующему члену Лиама. Это был жест вызова. Жест соблазнения. Немое заявление: я здесь, я твой, но на моих условиях. Руки Лиама молниеносно схватили его за талию. Они не погладили. Они вдавили. Прижали его ягодицы к себе с такой силой, что воздух одновременно вырвался из обоих в тихом, совместном стоне. «Не дразни меня, - прошипел Лиам, и в его голосе зазвучала настоящая, низкая угроза. - Иначе я не дам тебе кончить. Ни сегодня, ни завтра». Перспектива, нарисованная этим шёпотом, была настолько невыносимой, что Исак немедленно подчинился. Вся его показная дерзость испарилась. Он приподнялся, одной дрожащей рукой направил твёрдый, как сталь, член к своему растянутому, всё ещё чувствительному входу и медленно, с бесконечной нежностью, которая контрастировала со всей предыдущей яростью, начал насаживаться. Тело теперь принимало его легко, почти благодарно. Мышечная память, разбуженная предыдущим актом, работала на него. Стенки, уже познавшие вторжение, мягко обволакивали его, впуская глубже. И он вошёл. Глубже, чем когда-либо в других позах. Ощущение было иным - не пассивного принятия, а активного поглощения. Он сам контролировал глубину, угол, темп. Исак начал двигаться. Сначала робко, лишь слегка приподнимая бёдра и снова опускаясь, как бы пробуя. Затем смелее, находя свой собственный ритм. Руки Лиама на его талии вначале лишь поглаживали горячую кожу, чувствуя, как под ней играют мышцы. Но очень скоро эти прикосновения превратились в уверенное руководство. Его пальцы впились в бока Исака, диктуя амплитуду, скорость, силу. А бёдра Лиама пришли в движение - мощные, ритмичные толчки снизу навстречу каждому его опусканию. Их движения слились в единый, бешеный танец. Ритм учащался, становился неистовым. Воздух снова наполнился звуками их борьбы - тяжёлое дыхание, сдавленные рычания Лиама, безостановочные, высокие стоны Исака. И тогда француз, в поисках точки опоры, слегка изменил угол, отклонившись назад, опираясь руками на бёдра Лиама, открывая ему шикарный вид. Эффект был мгновенным и ошеломляющим. Каждый толчок снизу теперь бил точно в цель, прямо по тому самому чувствительному бугорку внутри него. Взрывная волна наслаждения прокатилась по всему его телу, от макушки до пят. Он почувствовал, как его рассудок распадается на молекулы. Это было слишком. Невыносимо. Божественно. «Лиам! - его голос был хриплым, сдавленным, полным настоящей мольбы. - Я не могу… Я уже на грани…» Он просил разрешения. В этом хрипе была вся его уязвимость, всё доверие, которое он, такой контролирующий, отдавал сейчас в руки другого человека. Губы Лиама растянулись в торжествующей, безжалостно нежной улыбке. Его глаза, тёмные и сияющие, впились в залитое наслаждением лицо Исака. «Давай, - прошептал он, и это слово прозвучало как последняя команда, как благословение и приговор в одном флаконе. - Будь умничкой. И кончи для меня». Это было всё, что было нужно. Оргазм, копившийся и нараставший все это время, обрушился на Исака не волной, а целым цунами. Он вскрикнул - громко, пронзительно, не стесняясь. Его глаза закатились под веки, голова откинулась назад, обнажив длинную, исчерченную следами страсти шею. Тело выгнулось в неестественной, прекрасной дуге. Член, которого никто не касался, выплеснул тёплую жидкость, забрызгав животы обоих. Это был редкий, почти мистический для него оргазм - достигнутый только за счёт внутренней стимуляции, полной отдачи и этого приказа, произнесённого шёпотом. Лиам, чувствуя, как внутренности Исака сжимаются вокруг него в серии безумных, пульсирующих спазмов, сделал ещё несколько глубоких, до самого упора, толчков, погружаясь в эту пульсирующую, сжимающую его плоть. И затем, с низким, победным рыком, который вырвался из самой глубины его груди, он кончил. Ощущение горячей жидкости, наполняющей его изнутри, заставило Исака снова содрогнуться, его собственные судороги лишь усилились от этого. Наступила тишина. Нарушаемая только их хриплым, прерывистым дыханием, пытающимся отвоевать кислород. Исак, полностью обессиленный, безвольно рухнул вперёд, на горячую грудь Лиама, обвивая его руками. Его лицо уткнулось в шею новозеландца. Они лежали так, два спортсмена, измотанные не тренировкой, а друг другом, слушая, как их сердца колотятся в унисон, постепенно замедляясь. Минуту, другую. Потом Лиам тихо засмеялся. Это был счастливый, расслабленный, немного ошалевший смех. Исак приподнял голову. Их взгляды встретились. В глазах Лиама была усталая нежность, удовлетворение и озорная искорка. В глазах Исака - опустошённое блаженство и лёгкий, смущённый упрёк. «Видимо, мы сегодня не завтракаем? - всё ещё смеясь, произнёс Лиам, его пальцы лениво водили по мокрой спине француза». Исак притворно нахмурился, пытаясь придать голосу обиженные нотки, но его собственная улыбка, широкая и неприкрыто счастливая, выдавала его с головой. «Из-за тебя уже всё точно остыло». Еда действительно уже давно остыла, забытая на столе, но кого это сейчас волновало?