Ключевая ставка

К пяти часам вечера тот изматывающий мандраж, который преследовал меня весь день, постепенно сменился каким-то тупым, вязким, почти ватным оцепенением. Я сидела в совершенно пустом кабинете, абсолютно механически и бессмысленно перекладывая с места на место степлер, и смотрела через запотевшее стекло, как за окном медленно, но неотвратимо сгущаются серые московские сумерки. Дождь не прекращался ни на минуту, монотонно барабаня по подоконнику и превращая всю Москву в одну бесконечную большую серую лужу, в которой тонули огни фонарей и отражения редких прохожих. Я готовилась к встрече как могла. На мне было черное платье-футляр — единственное приличное, что нашлось в шкафу у «прежней» Алины, и тот самый пиджак, одолженный у Людочки. Я выглядела не как роковая женщина из нуара, а как бедная родственница на поминках. Собственно, настроение было соответствующее. В сумочке, во внутреннем кармане, лежал ключ №302. Он казался горячим, словно нагревался от моего страха. В 17:15 тишину кабинета разорвал телефонный звонок. Я вздрогнула так, что уронила степлер. Схватила трубку, и сердце моё дёрнулось от надежды — может, это Фил? Он должен ждать внизу. — Алло? — Юрьевна! — голос Пчелы ударил по перепонкам, и в груди что-то сладко сжалось. Он перекрикивал музыку — что-то из «Ace of Base» долбило так, что, казалось, трубка вибрирует. — Ты еще в конторе? — Да, Витя... — я почувствовала тёплую волну облегчения. Он позвонил. Он помнит. Он думает обо мне. — А мы тут с Артурчиком зависли! — заорал он, и я услышала женский визг и звон стекла. — Короче, тема такая: мы сейчас в баню едем, на «Сокол». Подтягивайся! Артур поляну накрыл — закачаешься! Икра, раки, девчонки... Ой, бля, Ленка, не щипайся! Тепло из груди выкачали одним рывком, и на его месте расползлась пустота. — Витя, — сказала я медленно, стараясь перекричать его праздник, стараясь не дать голосу дрогнуть. — У меня встреча через полтора часа. В «Славянском базаре». С Конем. Ты забыл? — Да помню я! — отмахнулся он, и я отчетливо представила, как он машет рукой с бокалом. Голос был пьяным, веселым и абсолютно беззаботным. — Фил же с тобой! Фил — зверь, он этого Коня на колбасу пустит. Не ссы, бухгалтер! Отдашь железку и дуй к нам. Мы тебя ждать будем. Тут такие караси в сметане... Саня, скажи ей! В трубке послышался смех Белова и чей-то женский голос: «Ви-и-тя, ну положи телефон, шампанское греется!». Что-то оборвалось внутри. Тихо, незаметно — как лопается тонкая нить. — Я поняла, — сказала я деревянным голосом. — Веселитесь. — Давай, не кисни! — гаркнул Пчела. — Ждем! Гудки. Я медленно опустила трубку на рычаг. Так вот как это работает. Вот тебе и «ты мне интересна». Вот тебе и «я рядом». Для него я была мимолётной забавой между шампанским и девочками. Они выиграли миллионы, они короли жизни, они в бане с икрой. А проблемы маленького бухгалтера — это так, мелкая досадная помеха, которую можно делегировать Филу. Я подошла к зеркалу. Из отражения на меня смотрела бледная, уставшая женщина с дрожащими губами и глупыми надеждами. — Ну что, пташка, — сказала я себе, стирая помаду, которая размазалась. — Спасение утопающих — дело рук Филатова. Больше ничьих. Я вызвала Фила по пейджеру. Он подтвердил, что будет ждать у входа. В 19:00 я вошла в «Славянский базар». После промозглой улицы ресторан показался раем. Теплый свет, запах жареного мяса и дорогих сигар, живая скрипка. Но этот рай был не для меня. Я увидела его сразу — и сердце ухнуло вниз, словно я провалилась в ледяную воду. Дальний столик, полускрытый за массивной кадкой с фикусом. Костя Конь. Даже на расстоянии от него исходила угроза — плотная, осязаемая, как вонь из канализации. Он был не один. По бокам от него, развалившись на стульях, сидели двое «быков». Бритые черепа, шрамы на скулах, кожаные жилетки на голое тело — мышцы перекатывались под татуировками при каждом движении. Один ковырял в зубах ножом. Второй просто смотрел в зал мутными глазами наркомана. Сам Конь был хуже. Рябое лицо, изуродованное оспой или ножом — трудно сказать. Водянистые, почти бесцветные глазки, в которых не было ничего человеческого. Только холодный расчет и жестокость. Золотая цепь толщиной с палец врезалась в жирную шею. Он ел — запихивал в рот куски осетрины, жир капал на подбородок, на рубашку, на скатерть. Чавканье было слышно даже через музыку. Я оглянулась. Фил стоял у барной стойки, почти у самого входа. Слишком далеко. Если что-то пойдет не так, он не успеет. Колени подкосились, но я заставила себя идти вперед. Каждый шаг давался с усилием — словно я шла по болоту, которое затягивало всё глубже. Конь поднял голову. Увидел меня. Медленно вытер жирные губы рукавом рубашки, размазав жир по ткани. Усмехнулся — кривой, хищной усмешкой. — О-па-а-а! — протянул он, и голос у него был хриплый, словно горло изъедено кислотой. — Пришла пташка. А я уж думал, слилась. Садись давай, не стой, как памятник. «Быки» загоготали — низкий, животный смех. Один из них медленно положил нож на стол, не отрывая взгляда от меня. Взгляд голодный. Хищный. Я села на самый край стула, вжавшись в спинку, прижимая сумку к животу, словно щит. Руки тряслись. Я спрятала их под столом. — Я пришла отдать то, что вы просили, — голос прозвучал тише, чем я хотела. Конь налил себе водки в граненый стакан, до краев. Плеснул на скатерть. — Ну так давай, — сказал он, не глядя на меня. — Чего жмешься, как школьница? Я полезла в сумку. Пальцы не слушались. Наконец нащупала холодный металл. Достала ключ. Положила его на скатерть, подальше от тарелок с объедками. Подальше от него. — Ключ здесь, — сказала я, стараясь говорить твердо. — Теперь мы в расчете. Вы забываете про меня и мою семью. Навсегда. Конь взял ключ. Медленно, словно смакуя момент. Покрутил его в жирных пальцах, поднес к глазам, посмотрел на номер. Цепь на шее качнулась, блеснув золотом. Он усмехнулся шире. И сунул ключ глубоко в карман брюк — демонстративно, медленно. — Ну, допустим, ключ я забрал, — протянул он и отпил водки. Вытер рот ладонью. — Это хорошо. Молодец, пташка. Он посмотрел на меня. И взгляд изменился. Стал липким, масляным, отвратительным — как слизь на той осетрине. Он смотрел на меня так, словно я была не человеком. Я была вещью. — А вот насчет расчета... — он наклонился ближе, и от него запахло перегаром, потом и чем-то сладко-гнилым. — Ты, милая, меня с утра нервничать заставила. Звонки. Беготня. А нервные клетки, они ведь не восстанавливаются. Их лечить надо. Компенсировать. Он плеснул водки во второй стакан. Полный. До краев. Пододвинул его ко мне через стол. Водка плеснулась на скатерть. — Пей, — сказал он тихо. Слишком тихо. — За знакомство. — Я не буду, — я встала, отодвигая стул. Ноги еле держали. — Уговор был — ключ в обмен на свободу. Я выполнила. Я ухожу. — Уговор? — Конь вдруг перегнулся через стол — резко, как змея перед броском. Лицо исказилось. Глаза стали совсем ледяными. — Ты, шмара, охамела совсем? Ты с кем базаришь, а? Ты у меня, у вора, крысятничала! Ты думаешь, я забыл? Ты мне сейчас выпьешь за мое здоровье. А потом мы с пацанами поедем в сауну. Ты нам там спинку потрешь, язычком каблуки полижешь, расскажешь, кто тебя надоумил так с нами разговаривать... А там посмотрим. Может, живой отпущу. Может, нет. Воздух сгустился. «Быки» переглянулись и медленно встали — синхронно, словно по команде. — Нет, — прошептала я. — Нет. Я ухожу. Прямо сейчас. Я развернулась. Сделала шаг. — Сидеть, сука! — взревел Конь. Меня схватили сзади — железная хватка за плечо, пальцы впились в кость. Больно. Так больно, что перехватило дыхание. Меня швырнули обратно на стул, так что голова запрокинулась. Конь схватил стакан. Медленно поднялся. Навис надо мной — огромный, тяжелый, страшный. — Не хочешь пить? — прошипел он. — Ну тогда умойся, подстилка. Он с размаху плеснул водку мне в лицо. Жидкость обожгла глаза, залилась в нос, в рот. Я захлебнулась, закашлялась, согнулась пополам. Водка текла по волосам, по шее, по платью, пропитывала ткань. Запах спирта бил в мозг. Я ничего не видела — только мутные пятна. — Гы-гы-гы-гы! — взвыли «быки», колотя ладонями по столу. — Вот так-то лучше, — голос Коня прозвучал совсем рядом. — Теперь сговорчивее будешь, да? Его пальцы вцепились мне в волосы на затылке — грубо, жестко, выворачивая шею. Он потянул мое лицо вниз, к тарелке с объедками — луковая шелуха, кости, жир. — Жри давай. Закусывай, раз не пьешь, — прохрипел он, и в голосе была такая ненависть, такая злоба, что меня прошиб ледяной пот. Меня парализовало. Страх — чистый, животный — сковал всё тело. Я не могла пошевелиться. Я чувствовала запах лука, протухшей рыбы, его пота и перегара. Я слышала его хриплое дыхание над ухом. Я была не героиней из будущего. Не умной женщиной с знанием истории. Я была просто жертвой. Беспомощной. Сломленной. И тут над столом выросла тень — огромная, черная. — Руки. Убрал. Немедленно. Голос Фила был ледяным. Смертельно спокойным. Конь даже не успел обернуться. Тяжелая хрустальная пепельница опустилась на его голову с влажным, мерзким хрустом — звук ломающейся кости. Конь ахнул, обмяк, ткнулся лицом прямо в свою осетрину. Кровь брызнула на скатерть — яркими, почти черными каплями. «Быки» вскочили — рявкнув, как звери. Начался ад. Это было не похоже на кино. Никакой красивой хореографии. Только грязь, кровь и звериная ярость. Фил — огромный, страшный, с перекошенным от ярости лицом — ударил первого «быка» коленом в пах. Тот взвыл, согнулся. Фил добил его локтем в челюсть — я услышала хруст. «Бык» упал, сбив стулья. Но второй — тот, что держал меня — выхватил со стола нож для мяса. Длинный. Острый. Лезвие блеснуло в свете люстры. — Сука, сдохни! — взвизгнул он и полоснул Фила по руке, которой тот пытался закрыться. Брызнула кровь. Темная, густая, горячая. Прямо на белую скатерть, на пол, на меня. Полоса разреза — глубокая, рваная — от локтя до запястья. Фил зарычал — низко, утробно, как раненый зверь. Он даже не посмотрел на рану. Схватил нападавшего за шиворот одной здоровой рукой и швырнул его через весь зал — на соседний столик. Звон бьющегося стекла. Крики женщин. Грохот падающей посуды и стульев. Кто-то завизжал. — Алина, бегом! Сейчас же! — заорал Фил, хватая меня здоровой рукой за запястье. Я попыталась встать — ноги подкосились. Споткнулась о стул. И тут Конь — который, оказывается, не вырубился до конца — вцепился мне в лодыжку. Пальцы как тиски. Он хрипел, харкал кровью. — Не уйдешь... тварь... не уйдешь... я тебя найду... я тебе... глотку... — кровь текла у него изо рта, по лбу, капала на пол. Я не думала. Инстинкт. Я схватила со стола вилку — тяжелую, металлическую — и с размаху, со всей силы, со всего отчаяния, воткнула ему в руку. Насквозь. Зубцы прошли через кисть и застряли в деревянной столешнице. Конь завыл — протяжно, нечеловечески. Пальцы разжались. — Бежим! Сейчас! — Фил рванул меня к выходу. Мы побежали через зал — мимо кричащих людей, мимо опрокинутых столов. Сзади орали охранники, свистели. Кто-то кинул в нас бутылкой — она разбилась о дверной косяк, осыпав стеклом. Мы вывалились на улицу — под холодный дождь, в темноту. — В машину! Быстро, быстро! Фил буквально зашвырнул меня в салон «Линкольна» и рухнул на водительское сиденье. Его пальцы — скользкие от крови — схватили ключ зажигания. Не поворачивался. Рука дрожала. — Давай же, родная, давай... — шептал он, и голос срывался. Мотор взревел. Мы сорвались с места, перепрыгнув через бордюр — машину подбросило. В зеркале заднего вида я видела, как из ресторана выбегают охранники, размахивают руками. Но мы уже летели по Никольской, пролетая на красный свет, подрезая машины. Вой сирен где-то вдалеке. Минут десять мы ехали молча. Только шум дождя по крыше, вой ветра и тяжелое, хриплое дыхание Фила. Я сидела, вжавшись в сиденье, обхватив себя руками. С волос капала водка, смешанная с дождевой водой. Платье прилипло к телу — холодное, мокрое. Меня трясло такой крупной дрожью, что зубы стучали. — Ты как? — хрипло спросил Фил, не отрывая глаз от дороги. — Ж-живая, — выдавила я сквозь стук зубов. — Валера... рука... там много крови... Я посмотрела на его левую руку. Рукав промок насквозь — темный, почти черный от крови. Она капала на рычаг коробки передач, на пол. Целая лужа. — Царапина, — отмахнулся он, но лицо было пепельно-серым. Губы белые. — Кость не задета. Ничего страшного. Зашьем. — Куда мы едем? — спросила я, глядя в окно. Мы выехали на шоссе. Огни Москвы остались позади. — Это... это не дорога домой. — Домой нельзя, — сказал Фил коротко. — Ты ему вилку в руку воткнула. Я ему башку пробил. Это статья, Алина. Тяжкие телесные. И они теперь знают твое лицо. Запомнили. Домой нельзя. Ни в коем случае. — Тогда в больницу? — я посмотрела на кровь. Её было слишком много. — Ага, чтобы менты сразу нас оформили? — он криво усмехнулся. — Нет. Не вариант. Он помолчал, собираясь с силами. — Едем на дачу. К Сане Белову. Там аптечка нормальная есть. И... там безопаснее. Охрана. Не достанут. — К Сане? — я истерически хохотнула, и смех перешел в всхлип. — В баню? К ракам, икре и девкам? В таком виде? Я посмотрела на себя в зеркало заднего вида. Мокрая крыса. Размазанная тушь. Водка и кровь на платье. Запах спирта и рыбы. — А есть варианты? — огрызнулся Фил, и голос дрогнул. Его начинало накрывать болевым шоком. — У тебя есть варианты, Юрьевна? Назови мне их. Ключ, кстати, у меня. Я его у этого урода из кармана выдернул, когда он упал. Так что не зря ходили. Не зря. Дача Беловых (точнее, государственная дача какого-то генерала, которую они снимали) встретила нас огнями и грохотом музыки. «Dr. Alban» сотрясал сосны. У ворот стояли джипы охраны, но Фил просто мигнул фарами, и нас пропустили. Мы подъехали к крыльцу. Фил заглушил мотор и обессиленно откинулся на спинку. — Приехали, — выдохнул он. — Помоги выйти, Юрьевна. Что-то меня мутит. Я выбралась из машины, подставила ему плечо. Он навалился на меня всей тяжестью — огромный, горячий, пахнущий кровью. Мы поднялись на крыльцо. Дверь была не заперта. Мы ввалились в огромную гостиную. Там было жарко. Камин горел, стол ломился от еды. Саша Белов сидел во главе стола в белой рубашке, обнимая Олю (она все-таки приехала). Космос танцевал с какой-то блондинкой. А Пчела... Витя сидел на диване, разваливаясь как хозяин жизни. Пиджак сброшен на пол, галстук повязан на лбу по-пиратски, рубашка расстегнута на три пуговицы — демонстративно, нагло. В одной руке бокал дорогого виски, другой он жадно обнимал за талию смеющуюся брюнетку в мини-юбке, которая едва прикрывала что-либо. Девка была из тех, что продаются за пару бутылок шампанского и поездку на иномарке — крашеная, с вульгарным макияжем, в дешевых блестках. Типичная путана из «Интуриста». Витя что-то шептал ей на ухо — явно пошлость — водя губами по её шее, и она заливисто, показушно хохотала, запрокидывая голову. Его рука сползла ниже, бесцеремонно сжимая её бедро. Он даже не пытался скрывать. Наглый бандит, дорвавшийся до денег и баб, которые раньше и смотреть на него не стали бы. Сын прачки, ставший волком девяностых, утопающий в продажном женском теле и уверенный, что весь мир у его ног. Музыка гремела: «It's my life...» Что-то внутри меня треснуло. Не сердце — я уже давно не верила в сердца. Что-то другое. Последняя иллюзия. Последний розовый флёр, сквозь который я смотрела на этого человека. Вот он. Настоящий. Без романтического ореола «опасного парня», без флера «защитника», без налета «особенного». Обычный бандит. Такой же, как Конь. Как сотни других. Просто чуть красивее. Чуть моложе. Чуть обаятельнее. Но суть та же — деньги, власть, бабы. Продажные, доступные, взаимозаменяемые. Я была дурой. Романтичной, глупой дурой. — Выключите!!! — заорала я. Голос сорвался на визг. Музыку не выключили, но Космос обернулся. Его лицо вытянулось. — Епт... — только и сказал он. Пчела поднял голову. Он увидел нас. Меня — мокрую, с размазанной тушью, в платье, от которого несло как от бомжа. И Фила — бледного, с залитым кровью рукавом и половиной плаща. Брюнетка на коленях Пчелы ойкнула. Витя медленно, очень медленно убрал руку с её талии. Бокал выпал из его пальцев и покатился по ковру, расплескивая вино. В наступившей тишине (кто-то наконец вырубил магнитофон) звяканье стекла прозвучало как выстрел. Он смотрел на меня. В его глазах застыл хмель, смешанный с чем-то похожим на ужас. Или стыд. Но мне было всё равно. Абсолютно всё равно. — Валера... — прошептал Саша, поднимаясь из-за стола. Фил криво усмехнулся, сползая по косяку двери. — Принимай гостей, Сань. Мы ключ привезли. И войну. Я встретилась взглядом с Пчелой. Смотрела холодно, без эмоций. Как на чужого. Розовые очки разбились вдребезги. — А я говорила, — сказала я тихо, глядя прямо на него. — Я говорила, что у меня встреча. И у меня подкосились ноги.