Ключевая ставка

Май 1996 года Москва горела. Майская жара обрушилась на город как наказание — внезапно, жестоко, безжалостно, словно сама природа решила испепелить всё, что не успело оттаять за бесконечную зиму. Асфальт плавился под ногами, превращаясь в вязкую черную массу. Воздух стал настолько густым и липким от тополиного пуха и предвыборного безумия, что им невозможно было дышать. Из каждого утюга, из каждого ларька, с каждого проклятого столба на нас смотрели плакаты: «Голосуй или проиграешь». Угроза. Приказ. Ультиматум. Ельцин танцевал на сцене — пьяный, нелепый, жалкий. Звезды эстрады пели за демократию фальшивыми голосами. А мы... мы покупали эту демократию. Коробками из-под ксерокса, набитыми долларами до отказа. Штаб нашей «кампании» располагался в полуразрушенном особняке на Якиманке. Здесь царил ад: телефоны надрывались в истерике, потные пиарщики носились по коридорам как обезумевшие, Космос (который вроде как слез с иглы, но намертво пересел на энергетику власти и денег) орал на кого-то по мобиле так, что стены дрожали. Я сидела в углу, под жалобно хрипящим кондиционером, который едва справлялся с адской жарой. На мне был нарочито просторный льняной пиджак. Он скрывал то, что уже невозможно было игнорировать. Пятый месяц. Живот был аккуратным, округлым, предательски отчетливым. Пока ещё удавалось прятать его за папками и мешковатой одеждой, но я знала — с леденящей, безнадежной уверенностью — что время работает против меня. Каждый день. Каждый час. Каждую проклятую минуту. Телефон на моем столе зазвонил в третий раз за последние десять минут. Я сняла трубку, сжимая её так сильно, что побелели костяшки пальцев. — Алина Юрьевна? Это Петрович с полиграфии. У нас проблема с тиражом листовок. Краска кончилась, а новую везут только завтра. Я закрыла глаза, заставляя себя считать до трех. Один. Два. Три. Не сорваться. Не закричать. — Петрович, у нас концерт послезавтра. Материалы нужны сегодня. Сегодня. Найдите краску. Купите. Украдите. Убейте кого-нибудь за неё, если надо. Мне всё равно как. — Но... — Петрович, — я говорила медленно, почти по слогам, вкладывая в каждое слово всю накопившуюся ярость. — Я не хочу объяснять Александру Николаевичу, почему на Васильевском спуске не будет агитации. Вы хотите это делать? Правда хотите? Пауза. Тяжелое, испуганное дыхание в трубке. — Сделаем, Алина Юрьевна. Что-нибудь... что-нибудь обязательно придумаем. Я швырнула трубку на рычаг и почувствовала, как всё поплыло перед глазами. Жара. Удушающая духота. Едкий запах сигаретного дыма, который пропитал всё — стены, мебель, одежду, кожу — и проникал даже сюда, несмотря на жалобно хрипящий кондиционер. Я вцепилась в край стола обеими руками, заставляя себя дышать ровно. Вдох. Выдох. Вдох. Не упасть. Не упасть. Телефон зазвонил снова — пронзительно, требовательно, безжалостно. Я уставилась на него с ненавистью, как на смертельного врага. Четвертый звонок. Пятый. Шестой. — Алло, — выдохнула я, и голос прозвучал чужим, мертвым. — Алина Юрьевна? — незнакомый женский голос, строгий, казенно-официальный, безразличный. — Это женская консультация номер семнадцать. Вы пропустили плановый осмотр. Нам нужно назначить... Нет. Только не сейчас. Боже, только не сейчас. Я инстинктивно обернулась — резко, испуганно. Дверь кабинета была приоткрыта. В коридоре сновали люди — десятки людей, которые могли услышать. — Извините, вы не туда попали, — я говорила едва слышно, прикрывая трубку ладонью так плотно, что пальцы онемели. — Я ничего не заказывала. Ничего. — Но в карте указан именно этот номер... — Ошибка. Ошибка. До свидания. Я бросила трубку — слишком резко, слишком громко — и выдохнула воздух, которого, казалось, не хватало в легких. Сердце колотилось так бешено, что я слышала его стук в ушах — гулкий, панический, предательский. Надо было сменить номер в карте. Давно надо было. Ещё месяц назад. Два. Но я не сделала этого. И теперь каждый звонок мог стать последним. — Юрьевна, ты живая вообще? — Космос материализовался рядом, словно выплыв из густого дыма. В руке у него была банка «Red Bull» — в России их только-только начали продавать, и он глушил эту отраву литрами, банка за банкой. — Бледная какая-то. Прямо мертвец. — Жарко просто, — я выпрямилась, натягивая на лицо привычную маску безразличия, которая уже трещала по швам. Он прищурился, разглядывая меня с тем профессиональным, беспощадным любопытством человека, который провел половину жизни, вычисляя чужие слабости и используя их. — Ты того... не заболела часом? А то у нас тут вся контора перекашивается одна за другой. Эпидемия какая-то ходит. — Не заболела. Работаю, — голос прозвучал ровно, механически, как заученная фраза. — Ну смотри сама. Саня сейчас нервный до невозможности. Если кто из ключевых выпадет — крышу снесет вообще всем. Без разбора. Он сделал жадный глоток энергетика, поморщился от приторной химической сладости. — Кстати, ты в курсе, что у нас завтра приезжают москвичи из центрального штаба? Какие-то важные шишки. Саня сказал всё проверить до мелочей — документы, отчеты, бумажки, чтоб ни одной запятой лишней, ни единой ошибки. — Не говорил мне, — я почувствовала, как внутри всё сжалось от новой волны тревоги. — Ну, я говорю. Готовься. Они любят придираться к каждой мелочи. Особенно когда хотят кого-то подставить. Он ушел, и я позволила себе выдохнуть — долго, мучительно, судорожно. Потом встала — невероятно медленно, невероятно осторожно, словно боясь, что тело вот-вот развалится на части — и направилась к уборной. В туалете пахло едкой хлоркой и дешевым, тошнотворным освежителем воздуха, который только усиливал духоту. Я заперла дверь кабинки дрожащими руками, прислонилась спиной к холодной стене и положила обе ладони на живот. Под пальцами было твердо, горячо и живо. «Держись, маленький. Еще совсем немного. Всего ничего осталось. Прошу тебя». Ребенок толкнулся — один раз, резко, настойчиво, будто отвечая, будто понимая. Дверь в уборную с грохотом распахнулась. Голоса — громкие, беспечные, безжалостные. — Видела, как она выглядит? — это была Лена, секретарша из приемной, любительница сплетен. — Какая-то бледная вся, мешки под глазами. И поправилась заметно. Прямо раздулась. — Да ладно тебе, — ответила другая, кажется, Оксана из бухгалтерии. — Жрет, наверное, много. Стресс заедает сладким. Я тоже так делаю. — Не знаю даже. Мне кажется, она больна чем-то серьезным. Саша говорил, что она последнее время какая-то совсем странная стала. Нервная. — А мне кажется, ты слишком много думаешь и додумываешь. Пошли лучше курить. Дверь хлопнула — резко, финально. Я осталась совершенно одна. Я умылась ледяной водой, которая обожгла раскаленное лицо, поправила пиджак трясущимися руками и вернулась в кабинет. На столе уже лежала новая толстая пачка документов — смета на размещение биллбордов по всему городу. Рядом кто-то оставил стакан остывшего, покрытого пленкой чая и бутерброд с дешевой розовой колбасой. Запах ударил прямо в нос, и желудок мгновенно, болезненно скрутило. Я судорожно отодвинула бутерброд подальше, распахнула окно настежь. Горячий, пыльный воздух ворвался внутрь волной, вместе с оглушительным гулом улицы и пронзительными криками уличных торговцев. Из соседнего кабинета доносился взрывной голос Космоса: — Да вы охренели там совсем, что ли?! Мы вам три дня назад деньги передали! Три дня! Какие еще, к черту, проблемы с эфирным временем?! Потом — оглушительный грохот. Что-то тяжелое с размаху упало на пол. Крики. Ругань. — Космос! Да успокойся ты, наконец! — Я спокойный! Абсолютно спокойный! Это они не спокойные! Я взяла ручку онемевшими пальцами и начала механически проверять бесконечные цифры, когда свет внезапно, зловеще моргнул и погас. Кондиционер затих с протяжным, жалобным стоном умирающего. В коридоре мгновенно раздались возмущенные, панические крики. — Опять?! — заорал кто-то истерически. — Это уже третий раз за неделю! Третий! — Звоните срочно в Мосэнерго! — Да они и так прекрасно знают! Район весь без света сидит! В густой, почти осязаемой темноте я позволила себе на одну единственную секунду расслабиться. Опустила тяжелую голову на сложенные руки. В животе снова шевельнулось — настойчивее, требовательнее, отчаяннее. «Я знаю. Я тоже смертельно устала. Я больше не могу». — Юрьевна! — голос Космоса прорезал коридор, отчаянный, почти панический. — Ты где?! Нужна помощь! Срочно! Я с трудом подняла тяжелую, гудящую голову, чувствуя, как каждое движение отдается болью в висках. — Что случилось? — Да компьютер сдох! Вся база накрылась! Всё! У тебя резервная копия есть?! — На дискетах. В сейфе. — Спасибо, родная! Ты — наше спасение! Свет вернулся через мучительно долгие пять минут. Кондиционер заработал снова с надсадным воем, но воздух уже успел стать настолько душным, что казалось — им невозможно дышать. Я распахнула окно настежь — в комнату ворвался обжигающий ветер, принеся с собой удушливые облака тополиного пуха и оглушительный гул умирающего города. В углу кабинета надрывно работал допотопный телевизор — его держали включенным постоянно, чтобы следить за эфирами, словно боялись упустить хоть одно мгновение этого безумия. Сейчас показывали очередной приторный агитационный ролик. Ельцин пожимал руки рабочим на заводе, улыбался своей фальшивой улыбкой. Закадровый голос гипнотически убеждал, что только он — только он! — способен довести реформы до конца. Потом — новости. Диктор с мертвенно каменным лицом механически сообщала о митинге коммунистов на Театральной площади. — ...По данным МВД, число участников достигло пятидесяти тысяч человек. Представители КПРФ заявили... Я отвернулась от мерцающего экрана, чувствуя подступающую тошноту, и снова взялась онемевшими пальцами за бумаги. Дверь распахнулась с грохотом. В кабинет ворвались двое мужчин в темных костюмах — незнакомые, с жесткими, неприступными лицами хищников. — Вы Алина Юрьевна? — спросил старший, коренастый, с потрепанной папкой в мозолистых руках. Голос холодный, как сталь. — Да. А вы? — Налоговая инспекция. Плановая проверка. Сердце екнуло и провалилось куда-то вниз. Я медленно, мучительно медленно встала, инстинктивно, судорожно придерживая пиджак дрожащей рукой. — У вас есть уведомление? — Вот. — Он протянул бумагу с печатями, не отрывая от меня тяжелого, изучающего взгляда. Я пробежала глазами по строчкам, пытаясь сфокусироваться сквозь пелену паники. Всё чисто. Документ настоящий. Слава богу. — Проходите. Что вас интересует? — голос прозвучал ровнее, чем я ожидала. — Финансовая отчетность за последние три месяца. Документы на все крупные поступления. — Одну минуту. Я прошла к сейфу на подгибающихся ногах, достала нужные папки. Руки дрожали — предательски, заметно дрожали. Главное — не показывать волнения. Главное — держать лицо. Держать. Проверяющие уселись за стол, начали методично, нестерпимо медленно листать документы. Я стояла рядом, чувствуя, как по спине ручьями течет холодный пот, как каждая секунда растягивается в вечность. — Здесь указано крупное поступление от ООО «Горизонт». Что это за организация? — голос подозрительный, въедливый. — Спонсорская помощь. Все документы в полном порядке. — Где договор? Я протянула копию трясущейся рукой. Он изучал ее мучительно долго — минуту, две, вечность. Потом медленно кивнул. — А это что за платеж? Триста тысяч долларов наличными? — в голосе появились стальные нотки. — Оплата за размещение рекламы. Договор с медиахолдингом. Вот, — я старалась говорить твердо, но губы предательски дрожали. Они проверяли еще мучительные полчаса. Я стояла, чувствуя, как ноги наливаются невыносимым свинцом, как голова кружится всё сильнее, как реальность начинает плыть перед глазами. Ребенок толкался — настойчиво, отчаянно, почти болезненно, словно чувствовал мою панику. Наконец старший с грохотом захлопнул папку. Звук прозвучал как выстрел. — Всё в порядке. Спасибо за сотрудничество. Они ушли. Я рухнула на стул и бессильно положила тяжелую голову на стол, чувствуя, как по лицу текут слезы облегчения. — Юрьевна! — Саша влетел в кабинет ураганом энергии, сияющий, торжествующий, в белоснежной рубашке с небрежно закатанными рукавами. Он был в своей стихии, купался в ней. Политика оказалась тем наркотиком, который вставлял ему круче любого бандитизма. — Смету на концерт на Васильевском спуске утвердили?! — Утвердили, Саша. Кэш привезут через час, — я с трудом подняла голову. — Красота! — он с размаху хлопнул ладонью по столу, заставив меня вздрогнуть. — Мы делаем историю, Алина! Понимаешь?! Если Борис Николаич выиграет — мы неприкасаемые! Нам любые двери откроют! Он замолчал, пристально разглядывая меня. Его взгляд стал внимательнее — слишком, опасно внимательнее. — Ты чего такая бледная? Как мертвая. Душно? — Жарко, — я судорожно поправила пиджак, инстинктивно, отчаянно прикрывая предательски округлившийся живот. Саша небрежно присел на край стола, закурил. Едкий, удушающий дым ударил мне прямо в лицо, и я почувствовала, как желудок мгновенно сжался в болезненный, тугой узел. Я резко отвернулась, судорожно делая вид, что ищу что-то в бумагах, борясь с накатывающей тошнотой. — Слушай, а ты не думала взять пару дней? — спросил он неожиданно, почти мягко. — А то вкалываешь как проклятая. Даже Космос сказал, что ты какая-то не такая последнее время. Совсем не такая. — Всё нормально, Саша. Правда. Просто жара достала, — голос дрогнул предательски. — Ну, потерпи еще чуть-чуть. После выборов всех в отпуск отправлю. На Канары. Или куда вы там хотите, — он небрежно махнул рукой, словно раздавал миллионы. Он резко соскочил со стола, с силой растоптал окурок в переполненной пепельнице. — Кстати, курьер придет ровно в три. Там еще одна партия придет — для региональных отделений. Проконтролируешь? Лично? — Проконтролирую. — Вот и красавица. Без тебя тут всё мгновенно рассыплется к чертям. Он замер в дверях, резко обернулся, снова впился в меня изучающим взглядом. — И правда. Ты точно уверена, что всё нормально? Может, всё-таки к врачу сходить? У меня знакомый хороший есть. Частник. Надежный. Быстро посмотрит, никому ни слова. — Не надо, Саша. Спасибо. Всё действительно нормально, — я еле сдерживала дрожь в голосе. Он недоверчиво пожал плечами и наконец ушел, оставляя за собой удушающий шлейф дорогого, приторного одеколона и невыносимой уверенности, что он — центр вселенной, пуп земли. Тошнота накатила мучительной, неудержимой волной — от запаха, от дыма, от жары, от всего этого кошмара. Я судорожно схватила папку, прижала ее к груди дрожащими руками и почти выбежала в коридор, спасаясь бегством. Там было ещё хуже — настоящий ад. Два пиарщика орали друг на друга у ксерокса, который издавал предсмертные хрипы и истерично мигал красной лампочкой, словно взывая о помощи. — Я же говорил, что картридж надо менять! Говорил! — надрывался один, толстый мужик в расстегнутой рубашке, красный как рак. — А кто должен был заказать новый?! Я?! Может, ещё и установить его своими руками?! — огрызался второй, брызгая слюной. — Юрьевна! — первый развернулся ко мне с такой отчаянной мольбой во взгляде, будто я была его последней надеждой на спасение. — У нас презентация для инвесторов через два часа! Два часа! Материалы нужны прямо сейчас! Что делать?! Я посмотрела на умирающий ксерокс, на их багровые, блестящие от пота лица, на жалкую стопку недопечатанных буклетов — и почувствовала, как внутри всё сжимается от усталости. — Звоните в копицентр на Новом Арбате. Пусть сделают срочно. Деньги возьмете из кассы, я подпишу ордер, — голос прозвучал механически, мёртво. — Спасибо, Юрьевна! Вы наш ангел! Вы нас спасли! Мимо прошла Лена с подносом — на нем дымились пластиковые контейнеры с шаурмой. Запах специй и жареного мяса ударил мне прямо в лицо, как пощёчина. Желудок свело болезненным спазмом, и я задохнулась. — Юрьевна, хотите? — Лена остановилась, добродушно улыбаясь. — Привезли с Арбата. Очень вкусная! — Нет, спасибо. Я уже ела, — я еле сдержала подступающую тошноту. — Да ладно, берите! А то вы совсем худая стали. Кожа да кости, — она буквально совала мне контейнер под нос. «Если бы ты знала. Если бы ты хоть на секунду представила». — Правда, спасибо. У меня желудок плохо переносит острое, — я практически выдохнула это сквозь стиснутые зубы. Я кивнула и бросилась к выходу, почти бегом. Нужно было просто вырваться отсюда. Подышать. Хотя бы пять минут побыть там, где не воняет табаком и не орут в трубки, где можно просто существовать. На улице было ненамного лучше — другой круг ада. Асфальт плавился под ногами, воздух был удушающе густым от тополиного пуха и выхлопных газов. Я прислонилась к раскалённой кирпичной стене особняка и закрыла глаза, пытаясь унять дрожь. Рядом остановился мужчина в потертом пиджаке — курьер, судя по сумке через плечо. — Это штаб Белого? — спросил он. — Да, — я едва разлепила губы. — Передачу привёз. Для Александра Николаевича. Я заставила себя выпрямиться, автоматически оценивая его — привычка, въевшаяся в кожу. Обычный курьер. Нервный, потный, смертельно усталый. Такой же, как я. — Я Юрьевна. Проходите, оформим, — слова давались с трудом. Мы вернулись внутрь — обратно в пекло. Я провела его в маленькую комнату, которую называли «кассой», хотя никаких касс там не было — только массивный сейф, потёртый стол и два шатких стула. Курьер достал из сумки четыре коробки из-под бумаги для принтера. Я открыла одну дрожащими руками. Внутри, аккуратными пачками, лежали стодолларовые купюры — море зелёной бумаги. — Распишитесь здесь, — я протянула ему накладную, стараясь не смотреть на деньги. Он расписался торопливо, трясущейся рукой, и выбежал, будто за ним гнались все демоны ада. Я закрыла дверь на ключ и рухнула на стул. Положила руку на живот — единственное реальное, единственное живое в этом кошмаре. Ребёнок толкнулся. Тихо, но настойчиво, требовательно. «Потерпи, маленький. Потерпи ещё немного. Папа сейчас занят. Папа спасает демократию. А мама… мама пытается спасти хоть что-то». Вечером небо над Москвой обрушилось чернотой — абсолютной, бездонной, удушающей. Жара не просто сменилась грозой — она взорвалась ливнем, тяжелым, майским, яростным, с громом, от которого не просто дрожали стекла — они выли, стонали, готовые треснуть от напряжения. Витя заехал за мной ровно в восемь. Он был на пределе — раскаленный, взвинченный до предела. Выборы, стрелки, деньги — он не просто варился в этом котле, он плавился в нем и упивался каждой секундой. Депрессия января испарилась, сгорела дотла, сменившись хищным, опьяняющим драйвом. Машина подъехала к особняку — новый «Мерседес», бронированный, неприступный, с мертвыми тонированными стеклами. За рулем сидел Витя, рядом — Лёха, один из его людей. Огромный, каменный, с лицом, на котором никогда, ни при каких обстоятельствах не отражались эмоции. — Юрьевна, поехали, — Витя распахнул мне дверь, даже не выходя из машины. Оглядывал улицу — молниеносно, хищно, безошибочно, как всегда. — Долго торчать не будем. У меня встреча в десять. — С кем? — я обессиленно устроилась на заднем сиденье, поправляя юбку дрожащими руками. — С людьми Лужкова, — рявкнул он, заводя мотор с рычащим звуком. — Хотят обсудить районы. Кто где работает. Лёха молча кивнул, включил радио. Из динамиков хлынул агитационный джингл — бодрый, приторный, невыносимо знакомый, въедающийся в мозг. Витя скривился, ударил по кнопке. — Осточертело уже. Каждый проклятый час одно и то же. — Зато работает, — невозмутимо заметил Лёха. — Люди напевают. Значит, въелось. — Да въелось им и без этого. Денег на эфир больше, чем у всех остальных вместе взятых. Мы мчались по набережной. Дождь долбил по крыше как бесконечная пулеметная очередь, безжалостная, оглушающая. Город тонул за окнами — размытый, призрачный, нереальный, как в старом, выцветшем кино. Фонари истекали в лужах больными желтыми пятнами. Редкие прохожие метались, прикрывая головы газетами и пакетами, спасаясь от разъяренной стихии. — Ты видела, сколько народу на Манежке было? — Витя одной рукой вцепился в руль, другой лихорадочно жестикулировал. — Это сила! Чистая, необузданная сила! Мы этот город разорвем, Алинка! Перевернем с ног на голову! — Угу, — я смотрела на его профиль. Напряженный до судороги, пылающий. Он жрал эту гонку, упивался ею. А я просто пыталась не сломаться. Лёха что-то прошипел себе под нос, впившись взглядом в зеркало заднего вида. — Что? — Витя сорвался, развернулся к нему. — Машина сзади. Черная «девятка». Третий поворот с нами. Витя застыл, впился в зеркало. Я рывком обернулась, сердце екнуло. Действительно — черная «девятка», слепые тонированные стекла, крадется на одинаковом расстоянии, как хищник. — Ускорься, — прорычал Витя. Лёха вдавил газ в пол. «Мерседес» взревел, сорвался с места. Я вцепилась в ручку над дверью побелевшими пальцами. Ребенок метнулся внутри — испуганно, отчаянно, панически. — Отстала, — выдохнул Лёха через бесконечную минуту. — Свернула на Кропоткинскую. — Может, просто совпадение? — прошептала я, отчаянно пытаясь унять трясучку в голосе. — Совпадений не бывает, — отсек Витя ледяным тоном. Потом судорожно выдохнул, рухнул на спинку. — Хотя хрен его знает. Может, действительно ничего. Он вырвал пачку сигарет. Щелкнул зажигалкой дрожащей рукой. Салон мгновенно захлебнулся сизым дымом, густым, едким. Меня скрутило. Резко. Безжалостно. Волной обрушило так, что я вцепилась в подлокотник до боли в пальцах. Я рванула стекло вниз, жадно впуская влажный воздух. — Витя, затуши. — Чё? — он ошарашенно уставился на меня через зеркало. — Ты ж сама дымишь как паровоз. — Я бросила. Лёха фыркнул. Витя хохотнул недоверчиво. — Да ладно? — он ухмыльнулся, глубоко затягиваясь. — С чего вдруг такой внезапный ЗОЖ? Решила до ста лет прожить? В нашей-то профессии? Он протянул мне сигарету через спинку сиденья — настойчиво, соблазняюще. — На, дерни разок. Нервы успокой. Ты какая-то дерганая, истеричная последнее время. Я смотрела на тлеющий огонек. На его руку. На кольцо на мизинце — массивное, тяжелое, золотое, с печаткой. — Убери, Витя. — Да ладно тебе ломаться... — Убери, я сказала! — я с силой выбила сигарету из его руки. Она упала ему на брюки, взорвавшись искрами. Витя взревел, яростно стряхивая пепел. Лёха вдавил тормоз у обочины — слишком резко, слишком жестко. Машина рванулась, содрогнулась. Я судорожно прижала руку к животу. Ребенок ударил изнутри — сильно, больно, протестующе. Я задохнулась. — Лёха, вали отсюда, — рявкнул Витя. — Погуляй. Полчаса. Лёха молча кивнул, распахнул дверь, выскочил под дождь. Захлопнул дверь с глухим ударом. Я видела, как он заспешил к ларьку через дорогу, достал сигарету, закурил, прикрывшись от яростного дождя козырьком. Витя развернулся ко мне — резко, яростно. Глаза полыхали — злость, вскипевшая добела, смешанная с диким недоумением. — Ты чё творишь?! Совсем крыша поехала от жары?! Тишина. Оглушающая. Только дождь бешено барабанит по крыше — яростно, безжалостно. Огромный железный зонт над нами. Я смотрела на него. На его колючий, обжигающий взгляд, на шрам на брови — белый, старый. На напряженные скулы, на вздувшуюся жилку на виске. В этот момент его пейджер взвизгнул. Витя со злостью выругался, выхватил его, впился взглядом в экран. — Блин... Космос. Опять чего-то надо. Он яростно скомкал пейджер в кулаке, с силой швырнул на панель. Через секунду пейджер взвыл снова. И снова. Настойчиво, истерично, требовательно. — Да что им там надо?! — Витя рывком схватил его, впился взглядом в экран. Лицо потемнело, окаменело. — Срочно. Приезжай. Проблема. Он посмотрел на меня. Я видела, как в его глазах разворачивается битва — желание остаться против необходимости ехать. Раздирающая, мучительная. — Достали уже, — со злостью выдохнул он. — Ни секунды покоя. Пейджер завопил в третий раз. — Витя, может, поедешь? — я говорила тихо, слишком тихо, хотя внутри всё судорожно сжалось, скрутилось узлом. — Если срочно... — Нет, — отрубил он. — Подождут. Или сами разберутся. Не маленькие. Он с яростью выключил пейджер, швырнул в карман. Я молчала. Ребенок толкнулся снова. Требовательно. Отчаянно. «Не сейчас, маленький. Прошу. Подожди». За окном мимо проехала машина — медленно, подозрительно медленно, угрожающе медленно. Темный джип с глухими тонированными стеклами. Витя мгновенно напрягся, как струна, проводил его взглядом — напряженно, хищно. Джип проехал дальше, растворился в потоке. — Паранойя уже, — пробормотал Витя, но рука его мертвой хваткой легла на рукоятку пистолета под пиджаком. — Везде мерещатся хвосты. — А если не мерещатся? — еле слышно спросила я. Он посмотрел на меня. Прямо. Жестко. — Тогда хреново, Юрьевна. Очень хреново. Он замолчал, разглядывая меня. Внимательно. Слишком внимательно. Пронзительно. — Вить... — начала я тихо, чувствуя, как голос предательски дрожит. — Помнишь, ты говорил зимой? Что хочешь наследника. Что Саня Ваньку муштрует, а тебе некого. Его лицо изменилось мгновенно. Злость испарилась, словно её и не было, сменившись настороженностью — острой, почти болезненной. Он откинулся на спинку сиденья, изучая меня взглядом, который словно пытался проникнуть под кожу. — Ну говорил. И чё? — голос его стал жестче. — Ты ж сказала — рано. Карьера, война, все дела. — Говорила, — я сглотнула, пытаясь протолкнуть слова сквозь комок в горле. Сердце колотилось где-то в гортани, угрожая вырваться наружу. Я расстегнула пуговицу пиджака. Пальцы дрожали — предательски, отчаянно. Взяла его руку — жесткую, горячую, покрытую старыми шрамами — и положила себе на живот. Он вздрогнул всем телом, хотел отдернуть, но я прижала её сильнее, отчаянно. Под его ладонью было твердо. Округло. Невозможно. — Витя, я бросила курить четыре месяца назад. — Голос мой звучал чужим. — И пить тоже. Он замер. Абсолютно. Как будто время остановилось. Его глаза расширились — до невозможности, до безумия. Он перевел взгляд с моего лица на свою руку, лежащую на моем животе. Потом снова на меня. Пальцы дрогнули — судорожно, неконтролируемо. — Ты... Голос у него оборвался. Пропал. Он открыл рот, закрыл. Сглотнул — болезненно, с усилием. Я видела, как работают мышцы на его шее. Как пульсирует вена на виске. — Ты... серьезно? — выдавил он наконец, и в его голосе была такая надежда, такой страх одновременно, что у меня сжалось всё внутри. — Серьезнее не бывает. Пятый месяц. Он моргнул. Раз. Второй. Его рука на моем животе напряглась до дрожи, потом расслабилась. Он провел ладонью по ткани блузки — медленно, невероятно осторожно, будто держал в руках что-то бесконечно хрупкое, что могло разбиться от единственного неверного движения. — Пятый... — повторил он хрипло, голос срывался. — Пять месяцев... И ты молчала? — Боялась. — Чего? — почти крикнул он, и в этом крике была боль. Я посмотрела ему в глаза — прямо, без защиты. — Всего. Секунда тишины. Вечность. А потом он взорвался. Это не было похоже на кино. Он не закричал «Ура». Он просто закрыл лицо руками и издал звук — сломанный, надорванный, похожий на всхлип и стон одновременно. Потом рывком — отчаянно, жадно — притянул меня к себе. Уткнулся носом мне в шею. Я чувствовала, как его трясет — всего, от макушки до пят. Как его дыхание обжигает кожу. Как по моей шее катится что-то горячее и влажное. — Господи... Алинка... — шептал он мне в кожу, задыхаясь. — Дура ты... Какая же ты дура... Почему молчала?! — Боялась, — честно сказала я, сама едва сдерживая слезы. — Боялась, что это нас убьет. Или он станет мишенью. Что за ним придут. Он отстранился — резко, почти грубо. Взял мое лицо в ладони — жестко, до боли. Его глаза блестели — красные, влажные, безумные. — Это... — он запнулся, и я увидела вспышку. Темную. Страшную. — Это точно... мой? Тишина обрушилась на нас, как удар. Я не обиделась. Не могла. В их мире — в его мире — это был единственно логичный вопрос. Но всё равно кольнуло. Острой, ледяной иглой прямо в сердце. — Твой, Витя. — Голос мой дрожал. — Кто еще. Кто еще. Он выдохнул — долго, судорожно. Облегченно и виновато одновременно. — Прости. Я не... Прости... Просто... — Знаю. Он снова положил руку на живот. Замер — абсолютно, не дыша. Под его ладонью что-то шевельнулось. Ребенок толкнулся — легко, но отчетливо, требовательно. Витя вздрогнул так, будто его током ударило. Глаза расширились до невозможности. — Это... это он? Сейчас? Сейчас? — Он. — Пацан? — спросил он хрипло, не отрывая руки, прижимая её сильнее. — Скажи, что пацан! Скажи! — Врачи говорят, похоже на то. Витя засмеялся. Громко, надрывно, на грани истерики. Счастливо и безумно одновременно. Он откинул голову назад, уставившись в потолок машины, и смех его перешел в рыдание. — Пацан! Слышишь, Москва?! — кричал он сквозь слезы. — У меня сын будет! Сын! Пчелкин! Снаружи, у ларька, Лёха резко обернулся, услышав крик. Витя помахал ему рукой — трясущейся, неровной — всё нормально. Лёха медленно кивнул, отвернулся, но я видела его напряженную спину. Витя целовал мои руки, лицо, живот — через блузку. Торопливо, жадно, отчаянно, как будто боялся, что я исчезну в следующую секунду. Что всё это окажется сном. — Всё, Юрьевна. Теперь всё по-другому будет. — Он говорил лихорадочно, задыхаясь. — Дом купим. Не какую-то хрущобу — настоящий дом. С участком. С забором. Охрану тебе приставлю — взвод! Взвод! Муха не пролетит! Он говорил быстро, судорожно, строя планы, которые сыпались один за другим, захлёстывая меня волной. — Он у меня королем будет! Лучше, чем у Белого! Ваньку за пояс заткнет! В лучшую школу отдадим — в самую лучшую! Английский, немецкий — все языки! Спорт какой хочешь — бокс, карате, стрельба! Всё! Я слушала его и чувствовала, как нарастает паника — холодная, липкая, удушающая. Он уже распланировал жизнь человека, который еще даже не родился. Который еще даже не существовал в этом мире. — Вить... — попробовала я сквозь ком в горле. — И няню найдем! Лучшую! С рекомендациями! И врача персонального! Чтоб круглосуточно на связи был! Чтоб всегда! — Витя! Он замолчал — резко, как отрезало. Уставился на меня широко распахнутыми глазами. — А ты? — спросила я тихо, но каждое слово звучало как удар. — Ты сам... Ты хоть будешь с ним? Или только охрана да няньки? Только они? Его лицо изменилось. Стало каменным. Жестким до боли. — Я буду, — сказал он глухо, сжав челюсти. — Буду. Только сначала надо мир для него построить. Безопасный. Чтоб никто не посмел... чтоб никто... Он не договорил. Голос сорвался. Но я поняла. Я всё поняла. — Витя, а если не получится? — голос мой дрожал. — Построить безопасный мир? Что тогда? Он посмотрел на меня. Долго. Тяжело. В его глазах я увидела что-то страшное. — Тогда я буду его защищать. До последнего. До последнего вздоха. До последней капли крови. — А я? — спросила я, и голос мой сломался. — Я что, просто буду сидеть в этом «безопасном доме» за решеткой и ждать, когда ты вернешься? Если вернешься? Он нахмурился — резко, зло. — А что еще?! — почти крикнул он. — Ты ж сама говоришь — опасно! Вот и будешь в безопасности! Ты и пацан! Живые! — Это не жизнь, Витя. — Я почувствовала, как из глаз катятся слезы. — Это тюрьма. — Зато живая тюрьма, — отрезал он, и в его голосе была сталь. — Лучше, чем мертвая свобода. Гораздо лучше. Мы замолчали. Тишина давила, как могильная плита. Дождь барабанил по крыше — отчаянно, безжалостно. Где-то вдалеке завыла сирена — протяжно, как плач. В этот момент рядом с машиной ударила молния — так близко, что я почувствовала запах озона и металла. Мир взорвался белым светом. Грохот был такой силы, что я физически ощутила, как звуковая волна прошла сквозь мое тело. Я вскрикнула — пронзительно, испуганно, как раненый зверь. Витя накрыл меня собой мгновенно, инстинктивно, прижав к сиденью с такой силой, что на секунду перехватило дыхание. Его тело превратилось в живой щит. — Тихо, тихо, тихо, — бормотал он в мои волосы, его голос дрожал от адреналина и страха. — Всё нормально. Я здесь. Я здесь. Мы сидели так, замерев. Его сердце колотилось у меня под ухом — бешено, рваными ударами, как у загнанного зверя. Я чувствовала каждый удар. Каждый. Его руки впивались в мои плечи так сильно, что будут синяки. А потом — внезапно — он разжал хватку. Отстранился. Руки все еще дрожали. Он постучал в стекло — резко, дважды. Лёха материализовался мгновенно, сел за руль. Мокрый насквозь, но невозмутимый, как всегда. — Поехали домой, — голос Вити был хриплым, срывающимся. — Немедленно. Хватит по дождю мотаться. Тебе отдыхать надо. Надо. Лёха завел мотор без слов. Витя сидел рядом со мной на заднем сиденье, не отпуская мою руку — сжимал её так, будто я могла исчезнуть в любую секунду. Его руки дрожали — мелко, непрерывно. Я видела. Мы ехали в гнетущей тишине. Он бросал на меня взгляды — быстрые, отчаянные, украдкой. Будто проверял, что я все еще жива. Все еще дышу. Что это не кошмар. По радио заиграла песня — старая, советская, про любовь. Лёха сделал тише, почти до шепота. — Как его назовем? — вдруг спросил Витя, его голос прорезал тишину неожиданно. — Рано еще думать. — Нет. Серьезно. Как? Я пожала плечами, не находя сил на разговор. — Не знаю. Виктор-младший? Он фыркнул — коротко, зло. — Нет. Я своим именем его не назову. У меня детство... — он замолчал, стиснув челюсти так, что желваки заходили. — Короче, нет. Надо что-то... сильное. Александр? Михаил? — Слишком официально. — Максим? — Может быть. Он улыбнулся — впервые за весь этот кошмарный вечер по-настоящему. Улыбка была слабой, но живой. — Макс Пчелкин. Звучит. Хорошо звучит. — А если девочка? — спросила я, и в моем голосе была усталость. — Врачи могут ошибаться. Витя нахмурился — резко, будто эта мысль ударила его по голове. — Девочка... — он помолчал, переваривая. — Ну, девочка — тоже хорошо. Назовем... как твою маму. Как её звали? — Елена. — Лена Пчелкина, — он попробовал на вкус, словно дегустируя вино. — Нормально. Но пацан лучше. Точно пацан. Лёха хмыкнул за рулем — тихо, почти беззвучно. Витя метнул на него взгляд — острый, как нож. — Чё смешного? — Да ничего, Виктор Петрович. Просто... поздравляю. — Спасибо, — Витя смягчился на мгновение. — Только ни слова никому. Никому. Ясно? — Ясно. Я смотрела на его эйфорию — на горящие глаза, на нервную улыбку — и чувствовала, как внутри меня сжимается ледяной комок ужаса. Он не понимал. Совсем не понимал. Он думал, что ребенок — это счастье. Чудо. Благословение. А я знала правду. Ребенок — это заложник. Живая мишень. Вечный страх. Мы остановились у светофора. Рядом притормозила потрепанная «шестерка» — из окна орал пьяный мужик что-то нецензурное, брызгая слюной. Лёха медленно повернулся, посмотрел на него тяжелым, убийственным взглядом. Мужик замолчал мгновенно, как будто ему заткнули рот. Отвернулся. Светофор переключился. Машины разъехались в разные стороны. Витя посмотрел на меня — долго, изучающе. — А ты? — спросил он тихо, почти шепотом. — Ты... рада? Вопрос застал меня врасплох, ударил в солнечное сплетение. Я открыла рот. Закрыла. Слова застряли в горле. — Не знаю, — призналась я, и голос мой сломался. — Я боюсь, Витя. Я так боюсь, что не могу дышать. Он потянулся, взял мою руку обеими ладонями. Сжал — крепко, до боли. — Не бойся. Я же здесь. Ничего не случится. Ничего. — Ты не можешь этого гарантировать. — Могу, — он сказал это с такой железной, фанатичной уверенностью, что я почти — почти — поверила. — Я всё могу. Для вас. Я мир переверну, но защищу. Он говорил это с такой уверенностью, с такой абсолютной, слепой убежденностью, что мне на секунду захотелось поверить. Почти. Но только почти.

***

Конец мая 1996. Васильевский спуск. Концерт «Голосуй или проиграешь» гремел на всю столицу — звук был настолько оглушительным, что казалось, будто сама земля содрогается под ногами. Толпа, флаги, музыка долбила так яростно, что вибрировали не просто внутренности — вибрировала каждая клетка тела, каждый нерв. Мы стояли в VIP-зоне, огороженной металлическими барьерами и живой стеной из спин ОМОНа. Саша, Космос, Фил — все были здесь. Пьяные от успеха, от адреналина, от ощущения собственного всемогущества. Витя не отходил от меня ни на миллиметр. Он держал меня за локоть железной хваткой, его взгляд непрерывно сканировал толпу — настороженный, хищный, как у цепного пса, готового сорваться с цепи в любую секунду. На сцене начали играть что-то из репертуара «Любэ» — про комбат, про войну, про кровь и братство. Толпа подхватила слова хором, размахивая флагами с неистовством фанатиков. Саша обнял Фила за плечи, орал песню во всё горло, счастливый и безбашенный, как ребенок, которому подарили весь мир. — Лина! — крикнул он мне сквозь рёв музыки. — Как самочувствие? — Нормально! — ответила я, и это была наглая, беззастенчивая ложь. Саша протиснулся ближе, наклонился к самому моему уху, чтобы перекричать грохот: — Витька совсем ополоумел, да? Весь день как на раскалённых углях. Мы с Филом ставки делаем — сколько человек он сегодня пришибёт до конца вечера. — Саш, это не смешно. — Я и не шучу, — он стал серьёзным, почти мрачным. — Береги его. Он сам себя загонит в могилу. А нам он нужен живой и с головой на плечах. Витя вернулся с бутылкой воды раньше, чем я успела выдавить хоть слово в ответ. — О чём говорите? — спросил он с подозрением, которое читалось в каждой его черте. — О погоде, — усмехнулся Саша и растворился обратно в толпе у сцены. Витя протянул мне воду — движением резким, требовательным. — Пей. Медленно. Не торопись. Я сделала несколько глотков. Вода была отвратительно тёплой, почти горячей. Жара стояла невыносимая, удушающая — май выдался знойный и беспощадный, асфальт буквально плавился под ногами, воздух дрожал маревом. — Не толкайтесь! — рявкнул он на какого-то журналиста, который осмелился подойти слишком близко с камерой. — Места мало?! Журналист отступил, но не ушел — продолжал снимать с расстояния, наглый и настырный, как муха. — Виктор Павлович! — крикнул он нагло. — Правда, что вы ждёте наследника? Комментарий дадите? Витя развернулся к нему всем телом — медленно, с леденящей душу угрозой в каждом движении. — Ещё одно слово — и камеру свою будешь жрать. С плёнкой. По кусочкам. Понял? Журналист побледнел до синевы и мгновенно растворился в толпе. Я устала до изнеможения. Ноги гудели нестерпимо, спина ныла тупой, изматывающей болью. В животе что-то сжалось — не боль ещё, но дискомфорт. Острый, тревожный, неприятный. — Вить, я воды хочу. — У тебя же полная бутылка. — Она тёплая. Мне холодной нужно. Пожалуйста. — Сейчас, — он метнулся к столику с напитками, как подстреленная птица. В этот момент я почувствовала взгляд. Тяжёлый, липкий, омерзительный. Обернулась — в толпе, метрах в десяти от барьера, стоял мужчина в тёмных очках. Высокий, худой до болезненности. Он смотрел прямо на меня. Не на сцену. Не на VIP-зону в целом. На меня. Только на меня. Словно я была единственным человеком в этом океане людей. Сердце пропустило удар, застыло в груди ледяным комом. Я хотела позвать Витю, закричать, но в этот самый момент толпа качнулась — мощно, неудержимо. Какие-то фанаты прорвали кордон, пытаясь пробраться к сцене любой ценой. Началась давка — жестокая, беспощадная. Меня толкнули. Сильно. Так сильно, что воздух вышиб из лёгких. Какой-то парень в бандане, пьяный вдрызг или обдолбанный до потери человеческого облика, врезался в меня плечом с разбега. Я пошатнулась, отчаянно схватилась за ограждение, чтобы не рухнуть на землю. Боль в животе стала острее — пронзительной, пугающей. Я задохнулась, не в силах вдохнуть. — Смотри, куда прёшь, корова! — огрызнулся парень с ненавистью в голосе. Я даже не успела открыть рот. Витя материализовался из воздуха — словно демон, вызванный моим страхом. Он не ударил. Он обрушился на парня в прыжке, сбил его с ног, как хищник сбивает жертву. И начал бить. Не просто бить — уничтожать. Он вколачивал кулаки в лицо парня с такой звериной, первобытной жестокостью, что я закричала во весь голос, надрывая горло. — Витя! Не надо! Витя! Остановись! Он не слышал меня. В его глазах была белая, ослепляющая пелена абсолютного, безудержного бешенства. — Тварь! Убью! Разорву на куски! Музыка на сцене резко остановилась. Кто-то из артистов крикнул в микрофон испуганно: — Эй, братва, спокойнее! Это же праздник! Но Витя не останавливался. Не мог остановиться. Он продолжал бить, снова и снова. Кровь брызгала фонтаном на белый мрамор барьера, на мои туфли, на моё платье. Горячая, липкая, алая. — Пчела! — Фил и Космос подлетели, схватили его за руки, с трудом оттаскивая от окровавленного, едва узнаваемого тела. Витя вырывался, как дикий зверь, рычал нечеловеческим голосом, брызгал слюной и кровью. — Он её толкнул! Сука! Я ему кадык голыми руками вырву! — Успокойся! — орал Фил, всем весом прижимая его к земле. — Ты его убьёшь! Тут камеры! Ты понимаешь?! — Мне плевать на камеры! Мне плевать на всё! — А на Лину? На ребёнка? Думай головой! Это остановило его — как удар электрошокером. Витя замер, тяжело, хрипло дыша, словно пробежал марафон. Космос помог Филу поднять его на ноги — еле-еле. Парня утащили омоновцы — бесчувственного, окровавленного. На асфальте осталась огромная лужа крови, почти чёрная в свете прожекторов. Саша подошёл ко мне, бледный как смерть. — Ты в порядке? — Да. — Живот? — Нормально. Просто... толкнули. Саша покачал головой с отчаянием: — Витька совсем того. Надо срочно ему психолога найти. Иначе это плохо кончится. — Он к психологу не пойдёт. Никогда. — Знаю. Но кто-то должен его остановить, пока он в тюрьму не сел. Или в дурку. Или пока не стал убийцей. Витя тяжело дышал, поправляя разорванный в клочья пиджак дрожащими руками. Его руки были в крови — опять. Весь в крови. Он подошёл ко мне, пошатываясь. Глаза всё ещё были безумными, дикими. — Ты как? Цела? Живот? Скажи мне! Он ощупывал меня трясущимися, окровавленными руками — судорожно, отчаянно. Я почувствовала, как все вокруг смотрят на нас. Журналисты щёлкают камерами неистово. VIP-гости переглядываются — с ужасом, с отвращением, с любопытством. — Витя... — я отшатнулась инстинктивно. Мне стало страшно. По-настоящему, до костей страшно. — Ты чуть не убил человека. Из-за толчка. — Он тебя толкнул, — Витя говорил так, будто это было покушение на убийство, государственная измена. — Ты беременная. Ты могла упасть. Ребёнок мог... Он не договорил. Сглотнул судорожно. Руки его тряслись так сильно, что он едва мог их контролировать. — Витя, со мной всё в порядке. Видишь? Я стою. Живот цел. Всё хорошо. — Сейчас в порядке. А если бы ты упала? Если бы началось кровотечение? Выкидыш? Ты бы умерла? — Не было бы. — Могло бы, — он почти прошептал это, и в его голосе была такая боль, что мне стало больно тоже. Фил положил руку ему на плечо — осторожно, как кладут руку на взрывное устройство: — Пчела, поедем. Здесь концерт уже не до концерта. Увезём Лину домой, а? Немедленно. Витя кивнул — резко, механически, как сломанный робот. — Да. Домой. Сейчас же. Он взял меня за руку — крепко, до боли. Я оглянулась через плечо — мужчина в тёмных очках исчез. Растворился. Толпа сомкнулась, как вода над утопленником. — Я убью любого, — прохрипел Витя, глядя мне прямо в глаза горящим, безумным взглядом. — Любого, кто к тебе подойдёт. Поняла? Я город дотла сожгу, но вы выживете. Вы обязаны выжить. Я смотрела на него — на окровавленное лицо, на трясущиеся руки, на безумные глаза — и понимала с ледяной, беспощадной ясностью: беременность не сделала его мягче. Она не сделала его лучше. Она превратила его в монстра. В одержимого, безумного защитника, у которого окончательно сорвало все тормоза, все ограничители. На сцене заиграла новая песня — что-то про будущее, про детей, про надежду и свет. Толпа снова запела хором, размахивая флагами. Праздник продолжался — яркий, громкий, ликующий. А я стояла и смотрела на окровавленные руки Вити, и единственная мысль, которая билась в моей голове, как птица в клетке: «Как я защищу ребёнка от тебя? От твоей любви, которая не спасает — которая убивает? Которая сожрёт нас всех заживо?» Мы ехали домой в гробовой тишине, которая давила на барабанные перепонки сильнее любого крика. Витя успокоился — если можно назвать успокоением это судорожное, прерывистое дыхание, эту дрожь в руках, которую он тщетно пытался скрыть. Он строил планы — как всегда, когда мир вокруг него рушился. — Завтра же поедем смотреть дом в Барвихе, — его голос звучал слишком ровно, слишком спокойно, что было страшнее любой истерики. — Там забор три метра, охрана по периметру круглосуточно. Ваньку туда тоже перевезем немедленно, пусть с нашим растут вместе. Будет клан. Семья. Я смотрела в окно на ночную Москву, и она казалась мне чужой, враждебной. Она сияла огнями, празднуя будущее, которого у нас, возможно, никогда не будет. Мой пейджер, лежавший в сумке, внезапно пискнул — резко, пронзительно, как сигнал тревоги. Витя не услышал — в машине негромко играла музыка. Я достала коробочку дрожащими пальцами. Экран светился тревожным зеленым в темноте салона, как глаз монстра. Номер не определялся — анонимный, призрачный. Текст сообщения был коротким, но от него кровь застыла в жилах: «Поздравляю с пополнением, Алина Юрьевна. Растите большими. Скоро увидимся. К.» Сердце пропустило удар, потом забилось так яростно, что я задохнулась. К. Каверин. Он должен быть мертв. Он обязан быть мертв. Он сгорел в той колонне в Чечне — там видели огонь, слышали взрывы. Его опознали по обгоревшим документам, по зубам. Но он писал мне. Прямо сейчас. Он знал про ребенка. Значит, он следил — все это время, каждый день, каждую секунду. Он был рядом. Возможно, он стоял в той самой толпе, на том концерте, смотрел на нас, смеялся над нами. — Кто там? — спросил Витя, не поворачивая головы, но в его голосе прозвучала настороженность хищника, учуявшего опасность. Я сжала пейджер в руке так яростно, что пластик жалобно хрустнул, едва не треснув пополам. Если я скажу ему сейчас — он развернет машину прямо на ходу. Он начнет войну не завтра, не через час — прямо сегодня, прямо сейчас. Он сойдет с ума окончательно от страха за сына, которого еще даже нет на свете. Он сожжет весь город дотла, перевернет каждый камень, выпотрошит каждую квартиру. И мы проиграем. Мы все умрем. — Никто, — сказала я голосом, который показался мне чужим — слишком ровным, слишком спокойным, мертвым. — Спам. Очередные идиоты просят проголосовать за Ельцина. Я удалила сообщение трясущимися пальцами, но оно уже выжгло себя в моей памяти каждой буквой. Каверин жив. Каверин здесь. И он вернулся — не просто за долгом, а за местью. Я положила руку на живот — осторожно, нежно, отчаянно. «Прости, малыш. Твой папа хочет купить тебе целый мир — со всеми его городами, лесами, океанами. А я... я просто хочу, чтобы ты дожил до своего рождения. Чтобы ты выжил. Это все, о чем я молю небеса каждую секунду — просто чтобы ты выжил».