Думай о море

***

Стук колёс эхом отдаётся в ушах, а во рту до сих пор привкус паршивого эспрессо, выпитого на вокзале. На её родине этот кофе назвали бы ослиной мочой, и были бы правы. Пейзаж за окном удручает: свинцовое небо тяжёлое, того и гляди на голову свалится, а обглоданные порывами шотландского ветра деревья выглядят так жалко, что хочется взвыть. Никакой тебе зелени, цветущих апельсиновых садов, яркого солнца триста дней в году к ряду. Теперь только мрак, как вокруг, так и внутри. Проведя в Лондоне меньше часа, она поняла, что ненавидит этот город: холод и серость его закон и основа. Она всю жизнь терпеть не могла серый, а теперь он стал её настоящим и, вполне вероятно, будущим. Хотя, да разве это можно назвать будущим? В школе колдовства «Академия четырёх стихий» были Прорицания, но она отказалась ходить на них, считая сию дисциплину полным бредом, не стоящим внимания. Теперь же, всё что угодно отдала, лишь бы посетить хоть один урок. Быть может тогда она бы смогла заглянуть немного вперёд и узнать, что соглашаться под уговорами и идти на тот концерт не стоило. Слишком поздно. Скажи ей кто, ещё полгода назад, что всё обернётся так, она бы рассмеялась, покрутив пальцем у виска, и уверенно заявила: «У нас всё под контролем». Так она говорила своей лучшей подруге: единственной, кто знал её самый грязный секрет. Больше нет никаких «нас», а идеальная картина жизни, которую она с самого детства выводила со старанием в каждом штрихе, расплылась, точно на акварельный рисунок опрокинули ушат холодной морской воды. «А ведь не так давно всё было иначе», — сотый раз звучит в голове, как заезженная пластинка, а к горлу подступают слезы. Лбом касается ледяного стекла, желая одного — не доехать до пункта назначения и замёрзнуть насмерть прямо в этом проклятом поезде. Она ненавидит свою жизнь, ещё больше ненавидит себя за то, что позволила всем узнать правду. Отец никогда её не простит.

***

Начало июня 1977.

Тёплый летний ветер порывами развеивает тонкий белый тюль, прикрывающий выход на террасу, а солнечные лучики рябью мелькают на деревянном паркете. С улицы, точно из другого мира, доносятся отголоски сигналов машин и гудение мопедов, но их собственный мир, центром которого является светлая просторная комната, от этой суеты невероятно далеко. На тумбочке тикают часы, безжалостно отмеряя минуту за минутой. Совсем скоро настанет пора вставать и собираться на занятия, но сейчас так плевать на это. Ей всегда нравилась его кожа: загорелая, с бронзовым отливом, согретая тёплым итальянским солнцем. Настолько горячая, что лишь прикоснись — пальцы обожжёшь. И она прикасалась, обжигалась, но продолжала раз за разом, ведь не касаться его равно смерти. Он же с юных лет пел оды её глазам: голубым, как безоблачное римское небо, всегда светлым и чистым. — Amore mio, — шепчет едва слышно, только бы его не разбудить. Он невероятно красив, когда спит: безмятежный и расслабленный, естественный. Только с ней эта восходящая звезда рок-сцены становится по-настоящему искренним, срывая любые маски. И одежду. Громко хлопает дверь на первом этаже, а голубые глаза расширяются от ужаса: сегодня она никого не ждала, только завтра. — Милая, мы дома! — голос отца со звуком опускающейся гильотины разрезает тихое умиротворение, до того царящее в доме. — Эй! Просыпайся! Быстрее! — Марла, что такое? Иди сюда, — он тянется и обвивает руки вокруг её талии, но она вырывается и вскакивает с кровати. — Родители вернулись, — звучит не иначе, чем смертный приговор: если их поймают в таком положении, скандал будет вселенского масштаба, как и последствия. — Твою мать! — Тише ты! — шикает она, спешно натягивая бельё и ночнушку, до того комом валяющиеся где-то под кроватью. Он наскоро запрыгивает в джинсы и прячет пачку презервативов в карман. — Дорогая, я могу войти? — Папочка, подожди, я переодеваюсь! — Что у тебя там за переполох? — отец дёргает ручку двери, но та не поддаётся, — Лидия, почему дверь заперта? Ты знаешь, в нашем доме так не принято. Открывай немедленно! — если папа повышает голос, то лучше не тормозить — может очень дорого обойтись. Парень накладывает на себя дезиллюминационные чары и шмыгает в сторону террасы, на выходе путаясь в органзе занавесок. — У тебя будут большие проблемы, если… — Привет, папочка, — Лидия распахивает дверь, расплываясь в лучезарной улыбке. — Что здесь происходит? — не дожидаясь приглашения переступает порог комнаты, буравя дочь испытывающим взглядом тёмно-карих глаз. — Ничего. Просто не ждала вас сегодня, вот и удивилась. Предупредили бы, — хочется хорошенько стукнуть себе по лбу, ведь подумать не успела, что ляпнула. — Мне нужно предупреждать о возвращении в мой дом? — он вопросительно вскидывает густые чёрные брови, как делает всегда, когда чем-то недоволен. Недоволен синьор Риккардо бывает часто, всем сразу и ничем конкретным, — Ты музицировала, пока мы были в отъезде? — Конечно, папочка. Вчера три часа флейты, в субботу два часа фортепиано мучила, — пытается отшутиться, но за неполных семнадцать лет должна была уже усвоить, что если отец не в настроении, то её уловки не прокатят. — Фортепиано надо не мучить, а играть на нем, сеньора, — Риккардо приподнимает девичье лицо за подбородок, внимательно вглядываясь в кристально честные глаза, — Ты пила алкоголь? — Что? Нет, с чего ты… — зря вчера вечером они решили глушить лимончелло стопками. Да и жарко заниматься любовью в её постели, позабыв обо всём, тоже ой-как зря. — Не смей мне врать, Лидия, — пальцы впиваются в щёки излишне сильно, сжимая до боли. — Папочка, я… — сердце так и колотится, а в голове ни одной стоящей мысли, чего бы дельного соврать — того и гляди, выложит всё как на духу, — Я готовила лазанью вечером и вспомнила слова Карлы, что её лучше всего есть под Розе. Один бокал, клянусь. Прости меня, пожалуйста. Знаю, маленькая ещё, но… Призвав всю имеющуюся силу, какая есть в её щуплом тельце, она не отводит взгляда, сгорая под внимательным взором отца. — Очень серьёзный проступок, сеньорита, — Риккардо грозно хмурится, поджимая губы. У Лидии мир из-под ног уходит, уже уверена — не видать ей белого света ближайшую неделю, — Но все мы итальянцы не можем устоять перед бокалом-другим вина, — чего-чего, а получить вместо наказания объятия и поцелуй в макушку, она точно не ожидала, — Ты взрослеешь, дорогая, это так тяжело принимать. — Пап, я не хотела… — Я стараюсь всё понимать, — с горечью в голосе произносит Риккардо, — Это сложно, моя девочка. Время бежит, моргну, и настанет пора вести тебя под венец. — Папуль, ну какой венец? — тушуется Лидия, — Мне в школе ещё больше года учиться. Да и будущее. Я же мечтаю… — Переодень пижаму перед завтраком, — про мечты и планы на будущее отец слушать не желает, ведь давно уже всё решил, — Дамиано приезжает. – Неожиданно. А зачем? — уточняет холодно, чисто из вежливости. — Твоя мама… — Риккардо не слепой, сразу замечает, как мрачнеет любимое чадо. Впрочем, так случается каждый раз, когда он пытается назвать свою супругу «мамой» при Лидии, — Карла в сотый раз хочет попробовать направить его на путь истинный. Жутко ей сочувствую, даже представить не могу, насколько это тяжело. У меня-то идеальные дети, моё золото, моё наследие, — снова поцелуй, теперь в лоб. Отец отступает назад и окидывает её оценивающим взглядом, — Ты плохо спала? Выглядишь уставшей. — Немного… — с трудом верится, что этот разговор, кажется, наконец подходит к концу, — Снилось всякое. — Полагаю, пару часов за фортепиано помогут прогнать твои тревоги? Сегодня вечером, что скажешь? — произносит так, будто у неё есть какой-то выбор. Риккардо разворачивается на каблуках, едва сдерживая самодовольную улыбку, и направляется на выход из комнаты. Ещё бы доченька ему хоть слово поперёк сказала. — Вообще-то, я собиралась поплавать, — вот тебе раз, даже на целое предложение сподобилась! — Что прости? — отец её выступлением крайне возмущён. — Хотела к морю поехать вечером. Пока вас не было, не могла ведь, — что-то там попискивает, в надежде, что после такого смелого заявления не отхватит по самое ни балуй, — Я все выходные дома сидела, ты же запретил выходить. Мне нужна вода, прошу тебя, папа, разреши… — выражение лица такое скорбное, что будь она уличной попрошайкой, то собрала бы у входа в метро возле Колизея себе на безбедную жизнь. Риккардо даже не оглядывается, потому оценить актёрские способности Лидии не может, а она ведь так старалась. Дверь хлопает, но не со всего размаху: достаточно тихо по факту, но неуместно громко для милого семейного разговора в половине седьмого утра. — Дьявол… — благородным сеньоритам не положено сквернословить, но она частенько этим грешит. — Ты музицировала, пока мы были в отъезде? — передразнивает некто невидимый прямо за спиной. — Ты идиот? — вроде и говорит шепотом, но так яростно, что хочется отпрянуть, — Ещё громче можешь? Да, давай, пускай отец вернётся и раскроет нас! — Amore mio, не психуй, всё хорошо, — он снимает с себя дезиллюминационные чары и привлекает Лидию в тёплые, такие родные объятия, — Никто о нас не узнает, обещаю. — Ты не понимаешь! — вот теперь она реально психует — эта заезженная фраза для неё, как красная тряпка для быка, — Обещаешь? — её возлюбленный накладывает на комнату заглушающее — очень предусмотрительно: итальянки, в большинстве своём, не умеют браниться, не повышая голос. — Да, я обещаю, — уверенно произносит в ответ, — До твоего совершеннолетия чуть больше года, а потом мы уедем, — полный обожания взгляд вселяет слабую, но надежду, — Я никогда тебя не оставлю, мы ведь поклялись друг другу, amore mio, — нельзя так улыбаться, только ни при ней: лужицей растекается, как джелато на солнце. — Поклялись, — выдыхает Лидия и, сглотнув ком в горле, отстраняется. На дверце резного шкафа висит идеально отлаженная школьная форма, — Я не смогу прийти на концерт, — признавать тяжело, но приходится. Она сбрасывает ночнушку и натягивает юбку через голову. — Сладкая, ты не можешь… — Ты папу не слышал? — оборачивается к нему, вовсе не стесняясь того, что оголённая грудь подскакивает от любого движения, — Никакого моря, значит никакого шанса выйти из дома. — Для меня это важно. — Не смей здесь курить, ты меня подставить хочешь!? — подлетает к нему ураганом и выхватывает сигарету, следом кидая в вазу с букетом любимых ирисов, — Важно? А для меня важно получить диплом, а значит, пока что оставаться в семье. — Мы сбежим… — Потом сбежим, а сейчас? Уж прости, но школу я не брошу, — кривит лицо и возвращается к шкафу, снимая с плечиков белую рубашку; застёгивает на все пуговицы до горла — так делают приличные девочки. — Твой отец промыл тебе мозги, понятно… — он тянется за новой сигаретой и спиной откидывается на стену. — Я тебе кровь вскипячу, не смей здесь курить! — она даже не оглядывается: без того прекрасно знает, что «плохиш» вроде него не послушается с первого раза. Лидия собирает волосы в низкий хвост, бегло осматривая отражение в зеркале: засосы, как и обычно, только на груди — никто не увидит, искусанные губы свалит на ночные кошмары о маме, — Никто мне мозги не промыл, просто я мыслю конструктивно. — В том и проблема, — усмехается он, за полдюжины шагов преодолевая разделяющее их расстояние, — Ты слишком много думаешь, сладкая, — его ладони на талии, нежно поглаживают сквозь ткань рубашки. — Если бы я постоянно не думала, нас бы поймали ещё в самом начале. — Ты такая сексуальная, когда злишься. — Ты ведёшь себя как ребёнок, — Лидия устало прикрывает глаза. Как же она замучилась жить в бесконечной игре в прятки. — А ты ведёшь себя как занудная староста. — От старосты слышу, — язвит в ответ, пытаясь выбраться из объятий, но не может. Или же не хочет, потому что в действительности желает только его одного рядом. Каждую секунду. — Бывшего старосты, — улыбается, заправляя прядь каштановых волос ей за ухо, — Весь этот фарс был ради тебя одной. Я люблю тебя, моя сирена. Сердце уходит куда-то в пятки от его поцелуя — так было всегда. Он первый и единственный, кто смел касаться её так. Папа уничтожит обоих, если узнает, но нежная искренняя любовь сильнее страха. — Amore mio, — шепчет в самые губы, сама не понимая, как оказалась прижата спиной к стене, — Тебе пора. — Я хочу тебя, — его горячее дыхание опаляет шею, рябью расходясь по всему телу. — Ты опоздаешь, а у меня уроки, — руки уже где-то под длинной школьной юбкой, ползут вверх по бёдрам, — Прошу, не рушь всё. Осталось немного. — Слишком долго, — её возлюбленный привык жить эмоциями и минутными порывами, но она — нет, — Завтра я украду тебя и мы сбежим. В Англии совершеннолетие в семнадцать, не так, как в Италии. Заключим магический брак и никто никогда нас не разлучит. — Только не в Англию, там серо и сыро, — Лидия всеми силами взывает к остаткам здравого смысла, вновь хочет напомнить, что школу не бросит, но не сопротивляется, когда он пальцами проникает ей под бельё и принимается нежно ласкать. — Ты никогда там не была, — если этим утром ему не суждено получить удовольствие, так пусть хоть она отправится в Академию с хорошим настроением. Конечно, если настроение это за завтраком вновь не испортит Риккардо. — Мне ребята рассказывали. Упоминание неких «ребят» злит, но, собрав волю в кулак, он никак это не комментирует. Возлюбленный Лидии привык, что у неё всегда был только он один, больше никаких близких друзей — максимум приятели, а тут сразу два английских сноба нарисовались, один из которых прознал об их романе. «И это может очень плохо кончиться».

***

Голубые глаза, кажется, потускнели на пару оттенков и стали мутными. Каштановые пряди волос собраны в растрёпанный пучок на макушке: ей давно уже без разницы, как она выглядит, и кто что подумает. После того, как он исчез из её жизни, вместе со смыслом существования, Лидию перестала заботить внешность — даже зубы чистить заставляла мачеха, впрочем, как и просто вставать с постели. «А зачем?» — И чего ты сидишь с таким лицом, будто лимон съела? — раздаётся раздражённый голос со стороны. Она отрывается от бессмысленного созерцания тошнотворного пейзажа и переводит взгляд на собеседника. — Мне теперь и в окно смотреть запрещено? — Если отец так захочет, — ядовито выплёвывает в ответ он, протягивая вперёд сложенный пополам пергамент. — Что это? — берет в руки и разворачивает, глазами бегло скользит по строчкам, но можно не спешить — их всего три. — Список тех, с кем тебе разрешено общаться. — Чего? — Ты оглохла? — нервно одёргивает манжеты пиджака, мечтая лишь о том, чтобы выйти прочь из купе и глотнуть граппы из фляги. — Здесь три имени, включая твоё, Андрэ, — пребывая в полном недоумении произносит она, — И, в каком смысле «разрешено общаться»? — Мерлин, во что ты только вырядилась? Позорище, — брезгливо морщится Андрэ, оглядывая нелепый образ сестрицы. Ему вообще непонятно, как отец её в таком виде из дома выпустил, но здесь напрашивается только один ответ: Риккардо осознал, что дочурка пропащая, к тому же, порченый товар. — Что значит «разрешено общаться»? — начинает закипать Лидия. — Глухая, так ещё и тупая? Закономерно, — он закидывает ногу на ногу и отворачивается к окну, даже смотреть на неё не желая. — Какое право ты имеешь так со мной разговаривать? — сжимает ладони в кулаки до побелевших костяшек и встаёт, останавливаясь напротив. — Я твой старший брат. — Ты старше меня на полтора часа, придурок, — ох и зря решила ему дерзить. Подумать не успевает, как оказывается прижата лопатками к запотевшему окну Хогвартс-экспресса, пока пальцы брата больно сдавливают тонкую шею. — Повтори-ка, — Андрэ не собирается терпеть оскорбления от той, которая разрушила всю его жизнь и загубила труды их отца. — Ты придурок, — выплёвывает ему прямо в лицо и толкает в грудь, но тщетно. — Шлюха и извращенка, — цедит сквозь зубы, глядя глаза в глаза, такие же лазурно голубые, как и у него самого. Звонкая пощёчина обжигает девичью щёку, оставляя после себя алый след. В тот же момент дверь купе отъезжает в сторону, оповещая о прибытии незваных гостей. Или же, нежданных свидетелей.

***

Шаг. Разворот. Прыжок. Пол-стена-потолок. — Не отставайте, лохи! — кидает через плечо черноволосый парень в круглых очках, следом падая на засаленный бордовый ковролин. — Сам ты лох, Сохатый! — другой, навскидку того же возраста, с волнистыми волосами до плеч, переступает через друга и продолжает бежать. Шаг. Разворот. Прыжок. Подошва — пол, ладонь — стена, кончики пальцев — потолок, — Луни, Хвост, вы где там застряли?! Долговязый юноша, с белёсыми бороздами шрамов на лице, неспешно плетется вслед за этими неугомонными, устало качая головой. Чуть впереди него резво скачет низковатый парнишка с острым лицом и водянистыми хитрыми глазёнками. Шаг. Разворот. Прыжок. Подошва — пол, ладонь — стена, кончики пальцев — потолок. — Бродяга, ты пропустил стену! — поддевает его Джеймс, на ходу поправляя спадающий ремень сумки. — Докажи! — Сириус продолжает бежать, но на секунду оборачивается и показывает другу язык, после заходясь лающим хохотом. — Ну вообще, это не по правилам, — вяло кидает Люпин вдогонку. — Правила созданы для того, чтобы их нарушать, душнилы! — улюлюкает Блэк, громко хлопая дверью между вагонами, в которую следом юркает Поттер и, чуть погодя, Питер. Ремус останавливается посреди коридора, тяжело выдыхая. За шесть с хвостиком лет он так и не смог понять, что намертво связало их четверых, кажется, навсегда. «Надо проследить, чтобы Джим опять не напился огневиски, иначе Лили его убьёт. А Бродяга… Мерлин, просто дай мне сил пережить этот год». В узком переходе между вагонами поезда дико накурено, а ещё скользко — барабанящий дождь проникает в узкие щёлки, лужицей растекаясь по ребристому металлу пола. — После вас, ваше высочество Бродяга, — свистит озорной голос Джеймса, за спиной которого дверь, ведущая в их купе. — Что вы, только после вас, достопочтенный мистер Олень, — кривляется Сириус, приседая в шутливом реверансе: именно так манерничали благородные девицы на светских приёмах, пытаясь проявить учтивость по отношению к юному джентльмену. — После вас! — После вас! — Во имя Мерлина! — Ремусу быстро надоедает эта клоунада: полнолуние близко, поэтому ему дерьмово настолько, насколько оно вообще возможно — словами не описать. Люпин дёргает ручку двери и та отъезжает в сторону, — Годрик, просим прощения, — в растерянности произносит Рем и собирается отступить, не желая мешать парочке, но Джеймс придерживает дверь рукой. — Голубки, это наше купе, — нахально заявляет Поттер, падая на диван, — Ищите другое. Высокий светловолосый парень отступает в сторону, поправляя пиджак. Сириус, стоящий на пороге, хищно щурится: ножки невысокой шатенки, обтянутые синими джинсами, кажутся Блэку донельзя привлекательными, вот только розовая шуба на ней карикатурно объёмная и пушистая. — Ti odio, — шепчет Лидия, с трудом сдерживая слёзы. Садится на диван и молча отворачивается к окну: при посторонних брат ничего ей не сделает, но лучше лишний раз не нарываться. И без того сглупила, пойдя на поводу у эмоций — такое всегда плохо кончается. — Здравствуйте, меня зовут Андрэ Инганнаморте, приятно познакомиться, друзья, — как по учебнику, хотя так и есть, выдаёт на чистом английском Андрэ, протягивая ладонь для рукопожатия. Сириус окидывает его оценивающим взглядом и, проигнорировав приветствие, садится рядом с незнакомой девчонкой, на лице которой замечает отчётливый алый след. — Рукоприкладство? Не комильфо, — мрачно отзывается Блэк и пытается коснуться плеча Лидии, — Эй, детка, ты в порядке? –Togli le mani! — огрызается и забивается в угол, опасливо оглядывая присутствующих. — Трогать мою сестру не смей! — весь налёт ложной доброжелательности спадает за секунду. Он рыпается в сторону Сириуса, но Джеймс услужливо ставит Андрэ подножку. — Вали из нашего купе, парниша, — Поттер, как бы невзначай, вскидывает палочку: папа с детства учил, что женщин бить нельзя. Удивительно, но отец Сириуса, Орион, придерживался того же мнения. — Лидия, мы уходим, — ввязываться в неприятности Андрэ точно сейчас не планирует, а их с сестрой семейные разборки посторонних не касаются. — Уйти попросили только тебя, — вновь героически вступается Блэк, ведомый исключительно благородными побуждениями. Естественно, никакое низменное желание выступить рыцарем, тем самым впечатлив новую пташку, роли здесь не играет. — Что? — Андрэ, я правильно расслышал твоё имя? — Ремус жестом приказывает друзьям замолчать, ведь в игру вступает гуру разрешения конфликтов, — Вы новенькие, верно? — Допустим, а ты? — голос сквозит высокомерием. Андрэ Риккардо Инганнаморте никому не позволит ему указывать. — Я Ремус Люпин, староста факультета Гриффиндор, — Рем выглядит добродушно, вот только в глубине его янтарных глаз притаилась угроза — чем ближе полнолуниее, тем роднее волчья сущность, — Давай-ка ты пойдёшь проветришься, ладно? — Лидия, встала и пошла за мной, — не терпящим пререканий тоном указывает Андрэ, но подниматься сестрица не спешит. — Тебе уже сказали… — Рот закрой, очкастый. Я сам решу, как мне общаться с сестрой. — Ещё хоть слово вякнешь в мою сторону, — Джиму особое приглашение, чтобы ввязаться в дуэль или драку, не нужно. Он уже наготове, стоит прямо перед Андрэ, упираясь палочкой тому в грудь. — Лидия, тебе же хуже будет. Сама Лидия с виду ни жива, ни мертва, молча пялится перед собой, пытаясь решить, как выгоднее поступить. Пойдёт с братом — рискует отхватить по лицу ещё разок за непослушание, останется тут — окажется одна в компании четырёх незнакомых парней. «Пока эти парни ничего плохого не сделали, а в школе будет кому меня защитить от брата». Она несмело касается плеча парня в косухе, сидящего справа, и встречается взглядами с Андрэ. Он сводит зубы едва не до скрипа, пока ярость доходит до наивысшей точки: его здесь быть вообще не должно. Он ни в чём не виноват. Мог спокойно доучиваться в Академии, жить в центре Рима, нежась в лучах итальянского солнца, а не ехать в школу-интернат к чёрту на рога, но эта малолетняя шлюха спутала все карты. — No, ti odio. Mi hai rubato la vita. Лидия вздрагивает, когда громко хлопает дверь купе, оповещая о том, что наконец можно выдохнуть. Если бы. Теперь на неё в открытую пылятся четыре пары глаз. — Эй, детка, ты как? — Сириус касается её ладони, лежащей на его плече, но она тут же одёргивает руку. — Бродяга, давай не сейчас? — строго пресекает его поползновения Ремус. Он друга знает, как облупленного, потому ясно видит: за искренней обеспокоенностью кроются корыстные мотивы, — Ты Лидия Инганнаморте, верно? Видел твоё имя в списке новеньких, приятно познакомиться. Разговаривать с кем-то последнее, чего сейчас хочется. Она удостаивает Ремуса благодарной улыбки и посильнее закутывается в розовую шубку, отворачиваясь к окну. Конечно, это невежливо с её стороны, но брат начисто испоганил настроение, которого и без того не было. — Может она не говорит по-английски? — выдвигает предположение Питер и тянется в карман за сигаретами, повторяя за Сириусом. — Парни, не вздумайте здесь курить, — Ремус пытается выхватить сигарету из пальцев Блэка, но тот уворачивается, «случайно» задевая Инганнаморте плечом. «Ну и фамилия. Что-то припоминаю. Кажется, чистокровные, но не в списке. Итальяшка вроде?» — Stai attento,— мрачно отзывается Лидия, замечая, каким плотоядным взглядом изучает её этот… Бродяга? — Неужели правда не говоришь по-английски? — щурит глаза Сириус и пошловато облизывает губы, — Как же тогда собираешься признаваться мне в любви, детка? Инганнаморте очень хочется послать его куда подальше, но придурки по типу этого самоуверенного болвана её внимания не заслуживают — их и в Академии хватало. «Гес всегда таких на место ставила мастерски. Скорее бы встретиться, я так скучала», — единственная мысль, которая греет душу и сердце. Почти что единственная.