mechanical moon

иссиня-чёрный потолок, покрытый невесомой вуалью инея, холодно молчит где-то далеко в вышине. ей кажется, что это ночное небо — настолько он высок. но она не чувствует лунного света и неслышно вздыхает — тяжело находиться под гнётом великолепия даже самых роскошных дворцов, вдалеке от таких родных серебристых лучей луны. словно клетка с резными прутьями — красивыми, блестящими, но не позволяющими расправить крылья. Царица зовёт её, ласково и строго, словно гордая мать — провинившееся дитя. — подойди. босыми ногами она легко ступает по гладкому хрустальному полу, приближаясь к голосу — властному, достаточно низкому для женщины, в нём чувствуется сила и жёсткость, и много, очень много любви, которую никто не способен понять и принять. обладательница этого голоса была рождена отдавать приказы. — как тебя зовут? она молчит, неловко переминаясь с ноги на ногу. имя? она никогда не думала об этом. некому было позвать её, поэтому имя не требовалось. для лунного света не нужны столь бренные вещи, он находил к ней дорогу без слов с начала начал, когда не было ничего — кроме неё и этого света. — впрочем, это неважно. я дарую тебе новое имя — как символ твоей новой жизни. как знак, что ты принадлежишь и верно служишь мне. она лишь кивает, ссутулив плечи. теперь у неё будет имя, как у всех? интересно, как это ощущается, когда тебя кто-то зовёт. и что это значит — принадлежать кому-то? — отныне ты — Коломбина, дитя моё. сейчас ступай и отдохни, я призову тебя, когда мне будет нужна моя Субретка. а пока.. её голос звучит чуть выше, обжигая нежное голое плечо холодом. на бледной коже выступают мурашки, прокатываясь по телу. — проводи её в дальние покои, Сандроне. слышится непонятный механический скрип, а затем — недовольный вздох. — как прикажете, Ваше Величество. решительный, но такой мелодичный голос, похожий на забытую песню, которая вспоминается только на границе сна. Коломбина пытается представить, как могла бы выглядеть владелица такого голоса. наверное, небольшого роста, с обязательно светлыми, мягкими, словно пух, волосами, в красивых пышных одеждах из богато вышитой парчи и златотканого шёлка. она молча следует за механическими шагами, рисуя в воображении тысячи портретов этой Сандроне, которые сменяют друг друга под слепыми веками как стекляшки калейдоскопа. шаги перед ней — тяжёлые и грубые, они явно не принадлежат этому голосу. и кажется, что человек не может быть таким высоким. хотя Коломбина повстречала не так уж много людей, чтобы судить. недовольно скрестив ноги, сидя в руках Пулонии, Сандроне тычет пальцем в дверь. — сюда. Коломбина поворачивает голову, рассеянно пытаясь понять направление — но вокруг одинаковая ледяная тишина стен. слышится недовольный вздох и лязг острых каблуков, словно кто-то прыгнул на пол. неожиданно тёплая рука тонкими гладкими пальчиками хватает её предплечье и кладёт ладонь на шероховатую поверхность двери из чёрного лакированного дерева. — вот, не видишь что ли? Коломбина рассеянно улыбается, едва заметно качая головой. быть слепой — не так уж страшно, когда не знаешь другой жизни. её мир состоит из редких прикосновений, песен ветра и постоянно зовущего куда-то вдаль лунного света, который танцует на её коже, выводя неземные узоры. Сандроне, наконец, замечает повязку на глазах девушки, и прокашливается, отворачивая аккуратно порозовевшее лицо. — в общем, жди, за тобой пришлют. мне некогда тут с тобой возиться, у меня полно работы. цокающие шаги уходят, сменяясь тяжёлой механической поступью. Коломбина провожает слепыми глазами звук и едва слышно бормочет. — спасибо.. Сандроне. красивое имя. пускай такое же ненастоящее, как и её собственное, но этому пронзительному голосу оно очень подходит — похожее на крик птицы, попавшей в шторм, отчаянный крик, полный надежды. Субретка ведёт пальцами по гладким, обшитым деревом стенам, запоминая свою новую темницу. интересно, Сандроне тоже живёт во дворце? и если да — какая наощупь её комната? /// по двери ударяют так, что та едва держится на петлях, возмущённо скрипя. — замолчи уже, певунья! Коломбина. Субретка. эта девица. поющая во тьме. лунная блаженная. ни одно имя не прижилось к её коже, но чаще прочего другие звали её Коломбиной. и только Сандроне никогда не называла ее выданным Царицей именем, отдавая предпочтение вариантам вроде «заткнись», «иди отсюда», «от твоих песен болит голова». но Коломбине так одиноко в этой зимней мрачной крепости, где еда пресная, воздух мёртвый, а люди — чужие. а Сандроне такая тёплая. и в её кабинете, в котором она и работает, и живёт, всегда душно и пахнет машинным маслом, а ещё горячим металлом и чем-то очень кислым, что булькает где-то на её рабочем столе. Субретка была в этих покоях всего однажды — и огромный Пулония (оказывается, так зовут тяжёлые механические шаги рядом с Сандроне) не выгнал её, лишь наблюдая, чтобы она не прикасалась ни к чему на столе. когда Коломбина обошла весь кабинет, потрогав все стены, полки и механизмы, и уснула на горе платьев и юбок, сваленных в углу, Пулония отнёс её обратно в её собственную комнату прежде, чем Марионетка вернулась и устроила настоящий скандал, от которого дрожали стены и книги падали с полок. теперь Коломбина не заходит в её кабинет — на двери появился замок, который она так и не смогла открыть. но ей всё ещё одиноко, и кажется, что Сандроне тоже — Пулония очень молчалив. хотя Марионетка никогда не признается, что чувствует одиночество, что вообще что-то чувствует — на то ведь она и марионетка. поэтому Коломбина сидит, оперевшись спиной о дверь кабинета, и снова поёт эту песню, которая пришла ей в голову, когда она впервые попала во владения Сандроне. Субретка называет эту мелодию «адажио механического сердца». Марионетка называет её «звуками, которые издаёт кошка, попавшая в молотилку для зерна». дверь распахивается, и Коломбина, не удержав равновесие, падает спиной к механическим ногам на острых каблуках. — ты прекратишь свои стенания? хозяйка кабинета недовольно смотрит на неё. Коломбина безмятежно улыбается, лёжа у её ног, будто ей там самое место. сегодня на её глазах нет повязки, и полупрозрачные веки дрожат, словно вот-вот откроются после долгого сладкого сна. — как твои дела, Сандроне? Субретка слышала, как этот вопрос задают друг другу предвестники при встрече — что-то вроде вежливого приветствия. в отличие от прочих, Коломбине действительно интересны дела Марионетки. ей интересно всё, что связано с этой девушкой. и Марионетка сколько угодно может притворяться грубиянкой и выгонять Коломбину из-под своей двери, но лунный свет сияет как нимб над Сандроне с того момента, когда Субретка впервые почувствовала её присутствие. а лунный свет не лжёт никогда — так уж он устроен. — мои дела прекрасны тем, что никоим образом не касаются тебя! голос Марионетки становится совсем злым, почти визгливым, но Коломбина уже знает, что когда её по-настоящему не хотят видеть, перед ней закрывают двери. так делал Пульчинелла, так делает Скарамучча — и так не делает Сандроне. — когда мы пойдём пить чай? Марионетка фыркает, наклоняясь и нехотя протягивая руки к Коломбине, чтобы прикоснуться к ней — удивительно нежно для механических, хоть и так похожих на настоящие, рук — и поставить лицом к себе. Субретка беспечно улыбается, склоняя голову набок. — я обещаю сидеть тихо и не петь. — и зачем тебе тогда идти на чаепитие? ты прекрасно знаешь, что там обсуждаются важные вопросы. обсуждаются, глупая твоя голова, — Сандроне отходит на пару шагов, падая в подставленную Пулонией широкую ладонь. — мне нравится сидеть рядом с тобой и есть сладости, — Субретка пожимает плечами, — а это возможно только на чаепитии. несмотря на статус предвестницы, заданий от Царицы у неё так и не появилось, к ней никого не присылали, словно забыв о её существовании, а в замке по-прежнему темно, скучно и холодно. а Сандроне — по-прежнему тёплая. Марионетка шумно вздыхает. — тебе очень повезло, что Арлекино хочет обсудить со мной пару вопросов, а я, добрая душа, приглашу тебя с собой. но только на одну чашку! Коломбина кивает и с улыбкой идёт за Пулонией, который стал ходить медленнее, чтобы маленькие девичьи босые ножки не уставали бежать за ним к чайной зале. /// — как ты умудрилась заболеть? тебя ведь не выпускают на улицу. Коломбина, ещё бледнее обычного, почти сливается с белоснежными подушками. слепые веки трепещут в полубреду, словно крылья раненой птицы. у неё жуткий жар и лихорадка, простыни под ней сбились и взмокли, а Сандроне сидит на краю её кровати, мешая в фарфоровой чашке какую-то золотистую жидкость. пахнет цветами, мёдом и горечью лечебных трав. — я.. мне.. шёпот Субретки едва отличим от чуть слышимого за окнами ветерка, тонущего в глубоком снегу. — Пулония, принеси холодной воды, полотенце и ещё одеял. механические шаги уходят вдаль, искажая пространство. всё кажется нереальным, мир вокруг танцует на острие ножа, качаясь взад-вперёд как маятник, убегая из-под пальцев, словно песок из разбитых часов. — луна.. свет.. — давай пей, — её губ касается тёплый фарфор, но она не может даже поднять голову. прерывистое дыхание оставляет едва заметную рябь на поверхности отвара. Сандроне впервые не выглядит злой рядом с ней. безупречное в своей симметрии кукольное лицо выражает нечто, похожее на тревогу, сапфировые глаза потеряли блеск, придававший им хотя бы видимость жизни, и теперь бесконечно всматриваются в бледное, покрытое болезненной испариной лицо. — ты не ела уже три дня. никто не может понять, что с тобой такое. ты же растаешь, идиотка! попей отвара с мёдом, сейчас же. Коломбина жмурится, из-под слепых век катятся хрустальные слёзы, расцветая некрасивыми пятнами на подушках. — луна.. — что ты там бормочешь? — Сандроне наклоняется ближе. она не отвечает, проваливаясь в забытье. чернота вокруг становится густой, утягивая её куда-то глубоко на дно океана. вязкая бездна затапливает изнутри, не давая сделать вдох. всё вот-вот закончится, боль отступит и забудется, как страшный сон. останется только.. серебристый луч протягивает к ней свой спасительный мягкий свет, нежно обвивая руку. она отчаянно тянется к нему, словно лунная бабочка, пытаясь выпутаться из вязкой тьмы. Пулония наклоняет голову набок, сильнее раздвигая шторы и впуская больше света в комнату. тусклые отблески луны танцуют на лице Коломбины, и оно едва заметно розовеет. она делает глубокий вдох и заходится оглушительным кашлем. Сандроне отставляет чашку с отваром, её взгляд перебегает от луны за окном к впалым щёчкам среди смятых простыней. — интересно.. она кивает Пулонии, нервно дёргая подол своего платья. — принеси из моих покоев мотыльковый шёлк, иголки и моток серебряных нитей. Марионетка оглядывает комнату Коломбины и недовольно поджимает губы, шумно выдыхая через нос. — а ещё — сорви эти идиотские шторы со всех окон в этой комнате. и сожги. сейчас же. Пулония кивает и уходит, едва слышно поскрипывая. Сандроне оборачивается на спящую Субретку, уже было открывает рот, собираясь что-то сказать, но закусывает губу и качает головой. на то ведь она и марионетка, чтобы не чувствовать, верно? а ещё механическим куклам совсем не надо спать, в отличие от измотанных безлунными ночами богинь. до самого рассвета Сандроне что-то шьёт из лёгкой прозрачной ткани, работая с нечеловеческой скоростью и завидным мастерством. когда Коломбина приходит в себя, солнце уже садится. в изголовье её постели появилось несколько новых подушек, на полу валяются одеяла, в комнате разливается приятное тепло от камина и пахнет травами и цветами. но изменилось что-то ещё, будто стало легче дышать. она встаёт с кровати, пошатываясь, но всё же удерживая себя на ногах, и привычно ведёт рукой по стене, словно пытаясь найти что-то новое, незнакомое. пальцы натыкаются на полупрозрачную газовую ткань по обе стороны окна, сквозь которое в комнату золотыми лужами проливается закатное солнце. чёрные шторы из тяжёлого бархата исчезли. Коломбина стоит у окна всю ночь, подставляя лицо лунному свету. на следующий день она срывает одну из занавесок с окна и неумело повязывает на себя на манер тоги. ткань идеально облегает её худощавые острые плечи — наряд под стать богине, изящный и нежный, кроме одной крохотной детали. мотыльковый шёлк едва уловимо пахнет машинным маслом. /// — уходи. порезы на лице Сандроне обнажают острые механические скулы, на которых зияют глубокие царапины. она поджимает губы и говорит чуть громче. — уходи быстрее. я не хочу менять твою голову на свою. Пулония, стоящий за ней, выглядит не лучше — его изящный фрак порван и залит кровью, из спины торчит сломанная алебарда, а железные пальцы на огромных руках выгнуты в обратную сторону и безжизненно свисают с широких ладоней. Коломбина лишь мотает головой, едва сдерживая слёзы. полупрозрачный белый шёлк на её плечах изодран в клочья и вымазан в крови, но она держится за него как за последнее спасение. — мне некуда идти, Сандроне, ты знаешь это. отдай им меня. пусть Дотторе делает что хочет. я была нужна Царице только для этого, так пусть.. — нет! — взвизгивает Марионетка, тяжело дыша, — не позволю этому уроду даже пальцем тебя коснуться! она подходит ближе, поднимая за подбородок лицо Субретки. со слепых глаз сорвали повязку, лицо исцарапано, и светлые дорожки, оставшиеся от слёз, резко выделяются на перепачканных щеках. — никому не позволю. Сандроне вытирает своей белой перчаткой кровь и грязь с лица Коломбины. — Пулония увезёт тебя. я бессильна за пределами Снежной, но у самой границы, в Нод-Крае, кое-какие связи остались. она отбрасывает безнадёжно испорченный кусок кружевной ткани и оборачивается к Пулонии, кивая ему. — остров Хийси. там, где мы с тобой прятались, помнишь? отнеси её туда, в нашу пещеру. Коломбина вздрагивает, слепо ища рукой перед собой Марионетку и разочарованно хватая пальцами воздух. — Сандроне, не нужно рисковать из-за меня. — закрой рот и слушай внимательно. рядом с островом живет племя детей Морозной луны. не показывайся им на глаза, но одной девочке довериться можно. кажется, ее зовут Лаума, она — дочь местного вождя. подружись с ней, она поможет тебе, когда будет совсем тяжело. — откуда ты знаешь? — Коломбину разбивает дрожь. Сандроне снимает свой изящный пиджак, на котором остался только один рукав, накидывает его на плечи Субретки и подводит её к Пулонии. тот аккуратно сажает хрупкую фигурку в свою слегка погнутую железную ладонь. — мои дела всё ещё не касаются тебя. идите, быстрее! не останавливайтесь ни днём, ни ночью. её голос срывается, и она отворачивается, утирая глаза, из порезов под которыми сочится какая-то серебристая жидкость. — мы ведь ещё встретимся, Сандроне? Марионетка хмыкает, поднимая пульт управления. с залитого кровью и маслом пола, скрипя и потрескивая, по приказу хозяйки восстают полусломанные, но ещё способные сражаться роботы. — когда-нибудь я найду тебя. ведь теперь ты — моя должница. а я ненавижу своих должников. Пулония легко поднимает Субретку и уносит прочь, перешагивая через ещё тёплые трупы отряда стражи, которые почти нашли лунную богиню по приказу безумного доктора. почти. Сандроне оборачивается только один раз. чепец на её голове порвался, и русые косы спутанными дикими волнами рассыпаются по узким плечам. — беги, Коломбина, — едва шевеля губами шепчет она, зная, что её не услышат, — у меня тут предстоит небольшая уборка. Марионетка наступает на горло хрипящему стражнику, прекращая его мучения, и, в окружении своих верных железных слуг, идёт в сторону подземелья Дотторе, громко щёлкая острыми железными каблуками. /// — она спит? Пулония кивает и делает шаг назад. Коломбина, свернувшись, лежит среди ярко-голубых цветов, похожих на звёзды. кажется, ей снится какой-то сон — между тонких бровей залегла глубокая складочка, губы едва заметно шевелятся, повторяя раз за разом чьё-то имя. — хорошо. механические пальцы, с которых содрали искусственную кожу, проводят по волнам длинных чёрно-лиловых волос. — я никогда так не боялась куда-то прийти — не знала, что увижу, когда окажусь здесь. речевой имплант внутри Марионетки скрипит от повреждений, похрапывая в пробитом насквозь горле. Пулония щёлкает по своему предплечью, доставая из себя походный набор для ремонта. она взмахивает рукой, изломанное движение выглядит резким и неправильным. — не сейчас. не переживай, не такое проходили. Сандроне смотрит на спящую Коломбину и улыбается, несмело касаясь её руки. бледные пальцы Субретки дрожат, и Марионетка спешно отдёргивает руку, будто боясь нарушить и без того тревожный сон. — здесь её точно не найдут. — уверена? — резкий голос за её спиной, принадлежащий женщине в чёрно-белом костюме, выражает нечто среднее между раздражением и желанием побыстрее уйти. — только если ты не проболтаешься, Арлекино, — Сандроне оборачивается, кривя в ярости без того жуткое лицо, половина которого обгорела дочерна — лишь царапины в тлеющих остатках кожи и сочащееся сквозь трещины машинное масло, — иначе я утащу тебя за собой в могилу. та взмахивает ладонью. — у меня ещё слишком много планов, чтобы умирать. но честно — я удивлена, что тебе знакомы человеческие чувства. ты оказалась живее, чем выглядишь, Марионетка. Слуга лениво уклоняется от летящей в неё изящной кружевной перчатки и идёт к выходу из пещеры. — пойдём, пока стража Дотторе не разнюхала, куда мы делись. Сандроне забирается в ладонь Пулонии, сворачиваясь в клубок. она тяжело дышит, но всё же поднимает голову, чтобы напоследок взглянуть на хрупкую фигурку, спящую у подножия монумента в виде полумесяца. — хорошо бы, чтоб она не узнала, что я была здесь, когда проснётся. — и не увидела лучшее, что есть в тебе? — Арлекино хмыкает, поднимая над собой нависшие заросли светящейся травы. — закрой рот! Слуга лишь качает головой в ответ. они спешно покидают пещеру, заваливая вход камнем, и идут в сторону залива в молчаливом серебре лунного света, разливающегося по морской глади. когда Коломбина приходит в себя, она находит в траве рядом с собой сложенный вдвое лист толстой бумаги. он исписан печатными буквами — так писал Пулония в больших тетрадях в кабинете Сандроне, старательно выводя под её диктовку очередную формулу или название новой детали механизма. буквы глубоко вдавлены в бумагу, их очертания легко угадываются пальцами. «не забывай, что выходить можно только ночью. главное — не суйся в деревню, Лаума сама принесёт тебе еду. здесь недалеко алтарь богини луны, там оставляют фрукты и молоко. если ты это не ешь — ищи себе еду сама! я ни капельки не скучаю по тебе.» вместо подписи — блестящая жирная клякса, пахнущая машинным маслом. Коломбина улыбается, обнюхивая испачканные кончики пальцев, и прячет лист в складки своих одежд. они обязательно встретятся снова, ведь Сандроне ненавидит своих должников. и вот беда — Коломбина вряд ли сможет вернуть ей долг, ведь как можно спасти жизнь марионетке? она улыбается, ложась обратно в траву. пещера наполняется эхом её нежного голоса — адажио механического сердца звучит среди этих стен и цветов совершенно по-особенному.