Клятва разума часть II. БОРЬБА

Тишина в логове после той ночи стала другой. Она перестала быть просто отсутствием звука; она приобрела вес, плотность. Казалось, сама атмосфера пропиталась невысказанным напряжением, каждый уголок которого эхом отзывался последними криками боли Донателло. Он больше не сидел в лаборатории, погруженный в холодную работу. Он бродил по дому, как призрак, его движения стали более резкими, словно он постоянно боролся с невидимыми захватами. Его глаза, прежде мерцавшие фиолетовым огнем — признаком активной борьбы с вирусом — теперь приобрели странный, мутный оттенок. Как мутная вода в запруженном озере, которая скрывает под собой глубину, полную неизвестности. Эйприл старалась быть рядом, но её присутствие теперь вызывало у него не приступ боли, а скорее… рассеянное внимание. Он мог говорить с ней, мог даже отвечать на вопросы, но взгляд его всё равно скользил мимо, словно он видел сквозь неё, пытаясь рассчитать траекторию падающего метеорита или сложный алгоритм машинного обучения. — Донни, ты… ты будешь сегодня ужинать? — спросила она однажды вечером, ставя перед ним тарелку с пастой, приготовленной по его же старому рецепту. Донни медленно повернул голову. Его взгляд задержался на тарелке, затем на её лице. — Пища. Источник энергии, — произнес он. — Мой организм функционирует в пределах нормы. Дополнительное потребление калорий нецелесообразно. — Но ты же всегда любил мою пасту, — настаивала Эйприл, её голос дрожал от отчаяния. — Ты говорил, что в ней есть «секретный ингредиент», который никогда не мог расшифровать. Донни наклонил голову. Это было знакомое движение, жест прежнего Донни, который он раньше делал, когда задумывался над сложной проблемой. — Секретный ингредиент, — повторил он, и в его глазах на мгновение мелькнула тень чего-то, что могло быть воспоминанием. — Возможно, это… ассоциативная память. Когда вкус активирует старые нейронные связи. Он взял вилку, словно впервые держал её в руках. Медленно, с крайней осторожностью, он накрутил немного пасты. Его движения были настолько точны, что казалось, он выполняет сложнейшую хирургическую операцию. Когда он отправил вилку в рот, его тело напряглось. Он не жужжал, не морщился от удовольствия. Он просто… ел. Анализировал. — Вкус… не вызывает отрицательной реакции, — сообщил он, его голос был монотонным. — Параметры: температура, текстура, соотношение ингредиентов — в пределах допустимых отклонений. Эйприл едва сдерживала рыдания. Для неё это был акт отчаяния. Для него — просто анализ. Она чувствовала, как пропасть между ними расширяется, становясь бездонной.

***

Рафаэль тем временем становился всё более нервным. Его гнев, который раньше был предсказуем и управляем, теперь казался хаотичным. Он мог взорваться от любой мелочи — от того, что кто-то оставил чашку на столе, до того, что Донни в очередной раз прошел мимо него, не узнав. — Я не могу больше, — сказал он Леонардо, когда они оказались одни в тренировочном зале. — Я вижу его, но я не вижу его. Он — как эхо. А я… я разговариваю с эхом. Ты видел, как он сегодня посмотрел на Майки? Словно тот был… жуком. Леонардо, чьи тренировки стали еще более изнурительными, остановился. Его дыхание было ровным, но его лицо было мрачным. — Мы все чувствуем это, Раф. Но мы не можем позволить себе сломаться. Если мы сломаемся, то кто будет там, когда… когда он сможет вернуться? — Если он вообще сможет вернуться! — взревел Раф, ударяя кулаком по деревянной стойке. — Он стал… другим! Он стал тем, кого мы ненавидим! Он стал Шреддером, только без шлема! — Нет, он не стал Шреддером, — тихо возразил Лео. — Он стал… чем-то другим. Он борется. Ты сам видел, как он оттолкнул от себя вирус, когда Эйприл запела. Он там. Он страдает. И это его страдание — самое главное, что у него осталось. — Страдание.., — Раф усмехнулся, горько. — Его страдание — это наша вина. Мы не смогли его защитить. Мы позволили ему упасть.

***

Майки, словно пытаясь заполнить пустоту, царившую в логове, стал одержим идеей «воссоздать» Донателло. Он рылся в старых записях, пытаясь найти те самые «секреты», которые Донни когда-то использовал для своих изобретений. — Смотри, Ди! — крикнул он однажды, вбегая в лабораторию с кучей разноцветных проводов и старым вентилятором. — Я нашел схему для системы охлаждения твоего старого компьютера! Помнишь, как мы её модифицировали? Мы добавили… э-э… турбо-режим! Донни, который в этот момент был занят анализом сейсмической активности в районе новой стройки, поднял голову. — Турбо-режим. Дополнительная мощность. Увеличенная производительность. — Да! — Майки засуетился, пытаясь подключить провода. — Мы тогда так повеселились! Помнишь, как ты чуть не спалил всю лабораторию, когда тестировал её? Донни замер. Его взгляд стал стеклянным. — Огонь. Опасность. Неконтролируемая энергия. Неэффективно. Он отвернулся от Майки, его пальцы снова заскользили по клавиатуре. — Майки. Твоя попытка реконструировать прошлые события не имеет практической ценности. Это только увеличивает энтропию в системе. Майки опустил руки, провода выпали из его пальцев. Его лицо снова приняло то выражение вселенской тоски, которое стало его визитной карточкой. — Но… это было весело, Ди. Это было… мы. — «Мы» — это концепция, основанная на общей истории и эмоциональных связях, — ответил Донни, не поднимая глаз. — Эти связи сейчас не функционируют. В этот момент в лабораторию вошла Эйприл. Она несла в руках небольшую коробку. — Донни, я нашла кое-что.., — начала она, но замолкла, увидев, как он напряженно работает, а Майки стоит рядом с несчастным видом. — Что это? — спросил Донни, его взгляд скользнул к коробке. — Это… твои старые записи, — сказала Эйприл, открывая коробку. Внутри лежали блокноты, исписанные мелким, аккуратным почерком. — Твои идеи. Твои проекты. Некоторые из них… очень личные. Она достала один из блокнотов. Это был его дневник. Испещренный схемами, формулами, а между ними — стихами. Неуклюжими, но искренними. Стихами, которые он написал для неё. Донни посмотрел на обложку. Его пальцы задрожали. — Это… мой код? — спросил он. — Это ты, Донни, — прошептала Эйприл, её сердце сжалось от боли. — Это ты. Он медленно взял блокнот. Его пальцы коснулись шершавой бумаги. Он начал листать страницы. Сначала это были схемы, потом формулы. Но затем… затем он увидел стихи. «Твои глаза — две звезды, что светят мне в ночи…» «Твой смех — мелодия, что будит мой рассвет…» Донателло замер. Он смотрел на слова, которые сам написал. Он видел почерк, который был его. Но он не понимал их смысла. Он видел слова, но не чувствовал их. — Это… рифмованные конструкции, — произнес он. — Нелогично. Неэффективно. — Это было написано сердцем, Донни, — сказала Эйприл, её голос дрожал. — Ты писал это для меня. Потому что ты… ты чувствовал. Он поднял взгляд на неё. В его глазах, в этой мутной глади, снова мелькнул фиолетовый отблеск. А за ним… что-то ещё. Что-то похожее на страх. — Чувства.., — прошептал он. — Это… опасно. Тревога. Обнаружена попытка доступа к поврежденным секторам. Активная блокировка. — Но это не опасно, Донни, — Эйприл осторожно положила свою руку поверх его, которая держала блокнот. — Это то, что делает нас нами. Это то, что делает тебя тобой. В этот момент Донни почувствовал её руку. Тепло. Не как «источник энергии», а как… прикосновение. Он почувствовал это. Не как логическую цепочку, а как… вибрацию. Его тело напряглось. Его мозг взвыл от протеста. Фиолетовый свет в его глазах вспыхнул с новой силой. — ААААААААА! — он отшатнулся, словно от удара. — Не… прикасайся… ко мне… Ты… ты меня… ты меня… Он замолчал, но Эйприл видела его борьбу. Видела, как он пытается защитить себя от единственного, что могло его спасти. — Ты меня убиваешь, Эйприл, — выдохнул он. — Ты… ты делаешь так, что я… я хочу… Он не мог закончить фразу. Его глаза наполнились слезами, настоящими, солеными слезами. И это был первый признак того, что вирус Шреддера не всесилен. Что даже в самой холодной машине может остаться искра жизни.

***

Пока в лаборатории разворачивалась эта тихая, мучительная драма, в общей комнате братья и мастер Сплинтер обсуждали последние новости. — Нам нужно что-то сделать, — сказал Рафаэль, нервно расхаживая по комнате. — Он становится всё хуже. Он почти не спит. Он всё время что-то анализирует. Я боюсь, что он сам себя перегрузит. — Он пытается найти выход, — ответил Леонардо. — Он ищет способ борьбы с вирусом изнутри. Но он идет по очень опасному пути. Если он слишком сильно раскроет свои «поврежденные сектора», Шреддер может получить полный доступ. — Но он не может оставаться таким, — Майки сидел, обхватив голову руками. — Он как будто… как будто он переживает всё это снова и снова. Каждый раз, когда он видит нас, или Эйприл, или слышит что-то, что напоминает ему прошлое, он как будто проходит через ад. Сплинтер, всегда спокойный и мудрый, выглядел изможденным. — Мы должны дать ему пространство. И мы должны показать ему, что мы рядом. Даже если он не может нас узнать, мы должны напоминать ему, что он не один. Его боль… она синхронизирована с нашей. — Синхронизирована? — переспросил Раф. — Да, — кивнул Сплинтер. — Когда он страдает, мы тоже чувствуем эту боль. Это связь, которую Шреддер не смог разорвать. Это наша общая алхимия. Мы должны выдержать это вместе. И, возможно, именно эта общая боль, это сопереживание, станет тем ключом, который откроет ему путь назад.

***

В лаборатории Донни, обессиленный, но не сломленный, смотрел на свои руки. Он снова чувствовал тепло ладони Эйприл. Оно не исчезло. Оно не было стерто. Оно было там, глубоко внутри, в тех самых «поврежденных секторах», которые он теперь отказывался удалять. Он понял. Шреддер дал ему выбор: либо стать бездушной машиной, либо стать существом, которое умеет чувствовать. И он, Донателло, выбрал страдание. Выбрал любовь, которая причиняет боль. Потому что именно эта боль, именно эта связь с теми, кто его любил, была его единственным оружием против абсолютного холода. Он открыл новый файл. В нём не было кода Шреддера. В нём были стихи. Его стихи. Он начал медленно, неуверенно, но с растущей силой, вводить их в новую программу. Это был его бунт. Его личная война. «Твои глаза — две звезды…» Он не знал, сможет ли он когда-нибудь снова полностью вернуть себя. Он не знал, сможет ли он когда-нибудь снова почувствовать, как прежде. Но он знал одно: он больше не один. И пока у него есть эта боль, это воспоминание, эта любовь — у него есть шанс. Шанс, который стоил того, чтобы бороться. Даже если это означало бороться вечно. На мониторе, рядом с фиолетовыми строками кода Шреддера, начали появляться новые строки. Они были написаны тем же, но теперь более уверенным почерком. Это были слова любви, выкованные в огне боли. Это был первый шаг к исцелению. Шаг, который вел его в неизведанное. Но это был его шаг. И он больше не делал его в одиночку.

***

Тишина в лаборатории была нарушена не звуком работающих кулеров, а резким, прерывистым звуком дыхания Донателло. Его пальцы, застывшие над клавиатурой, мелко дрожали. На экране, в самом центре каскада фиолетовых символов, пульсировала одна единственная строка, которую он только что ввел: «Твои глаза — две звезды...» Для системы Шреддера это было равносильно объявлению войны. «ВНИМАНИЕ. Обнаружен несанкционированный ввод данных. Категория: Абстрактная лингвистика. Уровень угрозы: Критический. Запуск протокола „Очищение 2.0“». Донни почувствовал, как в основание черепа вонзилась раскаленная игла. Это была не просто головная боль — это была попытка программного кода физически перестроить его нейронные связи. Перед глазами всё поплыло, превращаясь в месиво из фиолетовых полос и белого шума. — Нет.., — выдохнул он, вцепляясь в край стола так сильно, что металл жалобно хрустнул. — Я… я сохраняю… этот файл. Отказ. Файл повреждает логическую структуру. Удаление через 3... 2...» — ОТМЕНА! — закричал он, и этот крик, полный первобытной боли, эхом разнесся по всему логову.

***

В гостиной Лео, Раф и Майки вскочили одновременно. Эйприл, которая только что вышла из лаборатории и бессильно опустилась на диван, подпрыгнула, словно от удара током. — Снова, — прошептал Майки, закрывая лицо руками. — Это происходит всё чаще. Раф рванулся к двери лаборатории, но Леонардо преградил ему путь, положив руку на плечо. Его взгляд был тяжелым, полным невыносимого страдания. — Если мы войдем сейчас, вирус расценит наше присутствие как внешний раздражитель. Он усилит давление на Донни, чтобы «защитить» его от нас. — И что, мы будем просто слушать, как он там умирает?! — Раф скинул руку брата. — Ты слышал этот крик, Лео? Это был не «субъект», это был наш Ди! Эйприл встала, её шатало. Лицо было бледным, как мел, а под глазами залегли глубокие тени. Она не спала нормально уже несколько недель. Каждый раз, когда она закрывала глаза, она видела Донни — того, прежнего, улыбающегося ей из-за монитора, и того, нынешнего, с мертвым фиолетовым блеском в глазах. — Я пойду, — сказала она тихо, но так твердо, что братья замолчали. — Эйприл, это опасно, — начал было Лео. — Для него — да, — перебила она. — Но если он один в этом аду, он сдастся. Шреддер хочет, чтобы он чувствовал себя одиноким в своей голове. Я не позволю. Она подошла к двери. Её рука дрожала, когда она коснулась сенсорной панели. За дверью было слышно, как что-то тяжелое упало на пол. Затем — тишина, которая была страшнее любого крика.

***

Внутри лаборатории Донни лежал на полу, свернувшись калачиком. Его тело периодически сотрясали электрические разряды — система пыталась «перезагрузить» его мозг насильно. В его сознании Шреддер стоял над ним, огромный, закованный в броню, и его голос звучал отовсюду: «Зачем ты сопротивляешься, Донателло? Посмотри на себя. Ты — руина. Ты — сломанный инструмент. Без моего кода ты — ничто. Эти стихи… эти чувства… они как ржавчина. Они разъедают твой гений». — Мой гений.., — прохрипел Донни в пустоту, — …ничего не стоит… без неё. «Она — твоя погибель. Каждый её вдох приносит тебе боль. Каждое её слово — это системная ошибка. Убей воспоминание, Донателло. Выбери покой». Донни закрыл глаза. В темноте его разума он увидел Эйприл. Она сидела на крыше, ветер трепал её волосы. Она смотрела на него с той самой нежностью, от которой у него когда-то перехватывало дыхание. «Я выбираю… боль», — подумал он. — «Потому что эта боль — единственное доказательство того, что я еще жив». Дверь лаборатории открылась. Свет из коридора ворвался в полумрак, очертив силуэт Эйприл. Она увидела его на полу и, не сдержавшись, вскрикнула, бросаясь к нему. — Донни! О боже, Донни! Он почувствовал её приближение раньше, чем она коснулась его. Вирус взвыл. Перед глазами вспыхнули красные транспаранты: «ОБЪЕКТ А: КРИТИЧЕСКАЯ УГРОЗА. ПРИМЕНИТЬ МЕРЫ САМООБОРОНЫ». — Уходи.., — выдохнул он, пытаясь отползти. — Эйприл… пожалуйста… система… она хочет… — Нет! — она упала перед ним на колени, не побоявшись искр, которые пробегали по его коже. Она схватила его за плечи и с силой притянула к себе, усаживая и заставляя смотреть на неё. — Посмотри на меня, Донателло! Не на свои ошибки, не на свой код! Посмотри на меня! Донни поднял голову. Его глаза хаотично меняли цвет — от глубокого карего до ядовито-фиолетового. Лицо исказилось в гримасе страдания. — Я… я вижу.., — начал он, и вдруг его голос изменился, стал жестким, механическим: — Идентификация завершена. Субъект: Эйприл О’Нил. Устранение эмоционального шума начато. — Хватит! — Эйприл ударила его по плечу — не сильно, но так, чтобы встряхнуть. — Я не «субъект»! Я Эйприл! Та, которая приносила тебе кофе в три часа ночи! Та, с которой ты смотрел на звезды! Та, которую ты любишь! Донни замер. Слово «люблю» прозвучало как взрыв. Внутри него что-то надломилось. На мгновение фиолетовое свечение погасло. Он посмотрел на неё — по-настоящему. В этом взгляде была такая бездонная, черная меланхолия и такая глубокая любовь, что у Эйприл защемило в груди. — Эйприл.., — прошептал он своим настоящим голосом. — Он… он стирает всё. Я пытаюсь… я спрятал файл со стихами… в секторе, который он считает «мусором»… но он найдет его. Он находит всё. Он потянулся к ней дрожащей рукой, его пальцы едва коснулись её щеки. — Мне так страшно… забыть, как звучит твой смех. Это всё, что у меня осталось… самая дорогая деталь в моей сломанной голове. Эйприл прижала его руку к своей щеке, закрыв глаза. Её слезы капали на его пальцы. — Ты не забудешь. Я буду напоминать тебе каждую секунду. Я буду петь тебе, я буду кричать твоё имя, я буду здесь, даже если ты станешь просто набором цифр. Ты слышишь меня? Донни не ответил. Его тело снова напряглось. Вирус нанес ответный удар. — Сбой… каскадный сбой.., — пробормотал он, заходясь в сухом кашле. — Эйприл… за дверью… ребята… скажи им… — Что, Донни? Что им сказать? — Скажи им… что я… я всё еще..,— он замолчал, его глаза снова стали пустыми. Фиолетовый свет вернулся, холодный и безжизненный. — Скажи им, что продуктивность работы восстановлена на 85%. Эмоциональные помехи локализованы. Он мягко, но решительно отстранил её. Встал, поправил повязку на плече и сел за компьютер. Он больше не смотрел на неё.

***

Эйприл вышла из лаборатории, пошатываясь. Братья ждали её, затаив дыхание. — Ну что? — Раф первым нарушил тишину. — Он… он там? Эйприл подняла на них глаза. В них больше не было слез — только ледяная, выжженная ярость и бесконечное горе. — Он там, — сказала она севшим голосом. — Он спрятал нас в «мусоре», ребята. Он прячет свою любовь к нам там, где Шреддер не догадается искать — среди обломков своей разрушенной личности. Майки шмыгнул носом. — Значит… он борется? — Он ведет войну, которую мы даже не можем себе представить, — Эйприл посмотрела на закрытую дверь лаборатории. — Каждое воспоминание о нас стоит ему невыносимой физической боли. И всё же… он отказывается их удалять. В этот момент Леонардо подумал, что где-то там, в стальном небоскребе, Шреддер праздновал победу. Но Лео знал: пока Донни готов терпеть эту боль ради одного воспоминания об Эйприл, война не проиграна. — Мы не можем оставить его в этой битве одного, — сказал Лео, оборачиваясь. — Если он прячет нас, мы должны стать его щитом. Мы должны найти способ перегрузить систему Шреддера извне. — А пока? — спросил Кейси, который всё это время стоял в тени коридора, сжимая свою биту. — А пока, — Эйприл подошла к двери лаборатории и прислонилась к ней лбом, — мы будем его якорем. Мы будем его «шумом». Мы будем его болью, которая не дает ему превратиться в машину. Внутри лаборатории Донателло продолжал вводить код. Но в самом углу экрана, скрытая за сложными алгоритмами, продолжала пульсировать маленькая папка под названием «Мусор». В ней, в полной темноте цифрового небытия, хранились стихи, запах сирени и тепло ладони Эйприл. Это были его сокровища. Его проклятие. Его единственная надежда. И хотя вирус продолжал грызть его изнутри, хотя каждый бит данных отдавался стоном в его сознании, Донни не сдавался. Он был гением, и он знал: даже самая совершенная система дает сбой, когда сталкивается с тем, что невозможно вычислить. С любовью.