Menos

      Моё сердце любило Ли Минхо.       А мозг ненавидел.       Я бесконечное количество раз проматывал в мятежном сознании его голос с самым громким, покрывающим концы пальцев инеем для моей души «мы не созданы друг для друга», что приглушалось в тот момент лишь шумом поездов забитого людьми метро и моими разлетающимися мыслями с одним его именем на устах.       Я оглядывался на размазанные лица незнакомцев в нашем вагоне в попытках понять, не услышал ли кто-нибудь из них самое мучительное в моей жизни и не заметил ли кто-нибудь из них скользящую из моих забитых никотином лёгких боль.       Потому что вместе с воздухом они молили Ли Минхо не говорить ничего из моих самых чудовищных снов и не говорить мне ничего из этой наступающей разочарованием реальности. Я смотрел на него самыми стойкими зимами в моих карих глазах с вкраплениями воспоминаний с его ласковыми поцелуями в прикрытые веки, прятал за миллионами пластов смертельные раны и ненавидел сильнее за то, что он всегда выбирал метро для серьёзных разговоров.       Моя душа ныла на омертвлённое внутри «мы несколько месяцев пытались доказать, что можем быть вместе, но посмотри, Хёнджин, на нас сейчас» тихим голосом Минхо. Мне хотелось пронзить самого себя металлическим болтом до самого конца, лишь бы не слышать плаксивые отголоски моего мозга наконец отпустить Ли от себя в отчаянном сплетении наших ладоней.       Мои всегда были замёрзшими, и в январе он нежно согревал их.       И было так невыносимо осознавать, что от «нас» осталось высохшее озеро моих слёз в самые тёмные ночи, протекающие нервные срывы в стремлениях добиться от Минхо его истины и разделённая война одновременно против любви и за неё.       Я по сей день помнил наши первые пересечения в просторных одноцветных стенах учебных зданий с колонами несовершенного образования и никогда не забывал о своём мимолётном взгляде на Минхо в чёрной маске на половину лица в дождливый сезон и с огромной кучей промокших бумаг в трясущихся от вечного тремора ладонях.       В то время я не думал о глубине моего любопытства Минхо из параллельной группы одной научной специальности, который всего несколькими месяцами назад наматывал мои длинные пряди волос на свои пальцы, зарывался носом в мою одежду с остатками его парфюма от Guerlain и целовал меня до конца света.       Потому что именно он наступал, стоило мне один раз увидеться с ним на слишком шумной студенческой вечеринке.       И второй раз, стоило заговорить с ним.       И третий, стоило впустить в свою одинокую комнату на третьем этаже старого общежития, одинокий мир на самых мрачных краях и одинокую душу на минимальной громкости.       И я мог бы считать до бесконечности эти цифры, но что они сейчас значили, если они никак не могли вернуть мне Минхо?       Мы очень часто пересекались с того времени в неторопливых разговорах на заднем дворе университета, где можно было разделить душу наравне с тлеющей сигаретой между пальцев. Мне нравилось слушать его невероятные истории из школьной жизни, узнавать нечто новое в особенностях характера и отрывать с особенно липким звучанием частицы своего личного.       — Очень сложно раскрывать кому-то самое тайное внутри, но мне очень хочется тебе, — шептал я ему в одну из ночей, когда он решил остаться наедине со мной в погружённой в темноту комнате, — я чувствую, что между нами столько всего идентичного.       — Расскажи мне, — я долго наблюдал за его медленными движениями очень красивых рук с тянущимися синими венами на полотне бархатной кожи со своими несовершенствами в виде небольших порезов на запястьях… но это для остальных людей они и были несовершенствами, потому что для меня не было ничего ненормального в этом прошлом с самыми болезненными следами на человеческих телах.       Наверное, ненормальным было бы не оставить на себе какой-то из синяков прошлого.       На сердце он всё равно есть.       Ли Минхо эти несовершенства перекрывал неземными глазами с дымками «мы с тобой родные души, и тебе от меня в своей голове просто не избавиться», перекрывал проскальзывающей слабой улыбкой в момент моих невероятно тупых шуток в попытках разрядить монолог и перекрывал тем, что меня безрассудно манило к нему.       — Я моментами тоскую по родному дому, из которого сорвался при первой возможности поступления в этот город, — признался ему, утыкаясь подбородком в согнутые колени и снова переводя взгляд на него с замиранием дыхания, — а сейчас каждый день разрушаю себя тем, что жизнь моей семьи проходит без меня.       — Вернёшься, как только закончим?       — Наверное, да.       — Мне никогда не узнать о существовании слова «дом», потому что для меня оно чужеродное, — мы сидели на полу моей комнаты и не торопились разрушать атмосферу этого ноябрьского вечера, что положил начало моему самому больному «люблю… люблю Минхо». — Мои родители были постоянно в разъездах из-за работы, а потом вовсе развелись на этом фоне.       Я молча слушал его, аккуратно протягивая пальцы к изрезанным запястьям.       — Сам себе родитель и сам себе ребёнок.       — И с тобой всё нормально?       — А бывает ли с людьми всё нормально? — он улыбнулся, и тогда я впервые увидел ложь на его лице, но и я всегда врал… не врать в этом мире было просто невозможным.       — Я хочу выбраться из этой страны вечного молчания после выпуска и жить вдали от всех людей, — а мне хотелось полностью зарыться в его тело, чтобы он пронёс нас двоих через всю несчастную до встречи с ним жизнь и мы никогда не разлучались. — Или полностью изолироваться в горах, где можно было бы прожить тихую жизнь в полном одиночестве без шанса на пересечение с людьми.       Минхо любил одиночество, а я был слишком отличающимся от него.       Наверное, тогда мне нужно было лучше прислушиваться к его размеренным словам со всеми мечтами отдалиться от всего мира в попытках уберечь собственный от надоедливого социума. Но я был слишком затянут в видение нас в будущем на краях этой планеты с переплетёнными пальцами, переплетёнными судьбами и неумолкающем «отпустить тебя мне будет душераздирающе, и я пойду на любые меры для нашей любви».       — Люди ломают, — тогда получилось сказать только это и снова втянуть никотиновый дым со всеми грёзами быть с Минхо бесконечно до разлома моего сердца, и даже после всё равно быть вместе с ним.       Блядь, и что там это сердце?       От него ничего не осталось, а его обломки Минхо не собрал воедино после стольких слов о своей любви ко мне.       — Люди ломают настолько, что хочется умереть, — я упал в этот омут слишком быстро, но темп нашего падения у нас был невыносимо разным. Минхо говорил эти откровения мне, заглядывая самыми красивыми глазами в мои личные и переплетая со мной пальцы до внутренней дрожи от каждого прикосновения.       Друзья так не делали.       — Иногда склеивают, что хочется жить, — моей силы надежды в этот болезненный мир должно было хватить на нас двоих, но первым начинал угасать именно я.       — Если человеку изначально не нравилось смотреть на звёзды, то сколько угодно лови их с неба и вручай ему… они всё равно не будут нужны, — я начинал чувствовать себя звёздами, но упорно игнорировал интуитивное чувство спрятаться от него в самом дальнем углу и никогда не пересекаться.       Ли Минхо не был навязчивым обликом в моей голове на грани безумия, потому что столько деталей в человеке мне бы не получилось никогда придумать. Я помнил каждую: принимаемые антидепрессанты с выгравированным «конец» его бесцветным голосом, сбитый режим сна в попытках довести своё тело до полумёртвого состояния, бесконечные банки энергетиков на рабочем деревянном столе и надетые очки для зрения, перекрывающие фокус на уставшее лицо.       — Я смогу, — пролепетал из совсем юного сердца, которое было готово на многое ради Ли Минхо.       — Не взваливай на себя ответственность за чужое, — надо было слушать и бежать-бежать-бежать прочь от него именно в тот момент. Потому что дальше лучше не становилось, и моя наступающая влюблённость в него только сильнее начала стягивать свои режущие нежную кожу лески на шее.       Мы пересекались каждый день на занятиях в очень забитых лекционных залах и вместе пересекали город на метро по пути домой, поэтому у меня были серьёзные причины для раннего сбора у зеркала по утрам со стремлениями выглядеть красивее.       Мне очень хотелось произвести на него приятное впечатление своими подкрашенными чертами внешности и идеально сочетающейся одеждой… и очень хотелось стать для него лучше любого человека до меня.       Мой лучший друг Сынмин на моё поведение разносил смех по всей комнате и желал успехов в завоевании его сердца, видя моё заспанное лицо в общей ванной комнате всего общежития. Сейчас оглядываясь на моменты моей молодости мне хотелось печально рассмеяться ему в ответ, потому что у меня получилось сделать это и одновременно нет.       Эти чувства к Минхо настолько сильно поглощали меня с мимолётным взглядом на его ответный долгий на меня и с прикосновением трясущихся пальцев к моим длинным вьющимся на концах волосам, которые ему нравилось приглаживать именно на макушке. И в один день под падающим снегом за моим окном я просто не сдержался и написал ему в личные сообщения все собранные признания с неумолкаемым в сознании «не могу без тебя, пожалуйста, пусть и ты без меня не сможешь».       М: ты мне тоже нравишься.       Телефон из моих рук едва не упал.       H: не как друг?       М: не как.       И моё сердце грохотало «неужели меня любит этот один из семи миллиардов человек и неужели мои чувства оказались взаимными?»       У меня было такое впервые, потому я ворвался в комнату Сынмина без единого стука с кривыми линиями кристальных слёз на лице, неверием в происходящее и порхающими пёстрыми бабочками абсолютной радости на клапанах сердца.       Наши отношения начались стремительно, быстро, что мне хотелось только возвышаться от переполняющих меня чувств к этому невероятному человеку с набором моей радости лишь в буквах его имени. Я совершал очень неловкие попытки держать его за руку совсем иначе и не в статусе прошлых друзей, совершал глупости за глупостями в своём поведении влюблённого человека в своих первых отношениях и не оглядывался на мир вокруг меня, на который теперь смотреть мне не желалось.       — Я сейчас подумал, что реально в один день не сдержусь и поцелую тебя, — я этот мир ограничил в одного человека и лишь потом осознал, что подавился этим миром практически смертельно. Минхо шептал мне это в вечер после изнурительной учёбы, когда мы оказались у него в полупустой квартире собирать новый материал для следующего дня.       — Целуй, — пожалуйста.       И Минхо целовал.       Я снова неумело старался правильно отвечать на движения его мягких губ, скрывая неожиданный страх оказаться «не таким, каким надо», и оплетал руками его шею в жалком желании быть запредельно близко, чувствовать нарастающее именно чужое возбуждение и чувствовать себя желанным.       Минхо нравилось аккуратно гладить меня по волосам даже в присутствии наших однокурсников в лекционных залах и нравилось осторожно красть мои поцелуи в самых незаметных местах университета. А мне нравилось наблюдать за ним в минуту, когда он снимал очки для зрения в момент голодного поцелуя моего соскучившегося по нему тела и снова возвращался ко мне за новым сплетением с моими податливыми лишь для него губами.       «Мой милый, утешь меня» — и я утешал.       «Мой милый, люби меня» — и я любил.       После дня занятий мы обязательно шагали по забитым улицам шумного города в очередном переплетении наших контрастных по температурам ладоней, заходили в старинные лавки за новыми книгами с безумно приятно пахнущими страницами или новыми впечатлениями от просмотра предметов вечного искусства в совсем маленьких, ненужных никому вещицах и по моим рекомендациям забредали за чашкой кофе с сигаретами на прохладной веранде одного любимого заведения.       Это время было прекрасно в открывающихся нам новых граней друг в друге, но одновременно нет, потому что мы с ним всё чаще начинали понимать, что изначально были разными.       Мы время от времени отправлялись гулять по цветочным лугам с рассеивающимися по ветру белоснежными семенами одуванчиков под покровом плотного тумана, и я обязательно вставал на носочки в собственных белых Converse с лучезарной улыбкой и наклонял голову за новым поцелуем.       Мы отличались в росте.       Мы отличались в том, в каких семьях выросли.       Мы отличались в том, какой опыт у нас был в школьное время.       Мы отличались нашими увлечениями, где ни разу не пересекались друг с другом.       Мы отличались в наших языках любви.       Мы отличались в наших взглядах на мир, когда его был полон слишком отчаянного «отпустите меня», а мой «впустите меня».       Я был тревожным человеком с поломанным детством в огромной семье, поэтому просил от него многого в проявлениях этой самой недостающей любви мне. Но Минхо не любил показывать кому-то свои неприкрытые ни за какими масками чувства, слышал мои мольбы проводить с ним больше времени вне стен университета и пытался переступать через излюбленное одиночество ради меня.       Он всё равно не понимал… не понимал, когда мне будет «достаточно».       А я не понимал, почему тогда он согласился на эти отношения, если между мной и одиночеством он явно выбрал бы не меня.       Мне порой слишком тяжело вспоминать о всех прожитых вместе днях с самыми сияющими солнечными бликами внутри меня от милых слов Минхо одному мне и прожитых вместе днях с самыми трепетными поглаживаниями по моим оголённым коленям в дождливые дни при просмотре любимых фильмов.       А гортензии, что Минхо подарил мне, до сих пор хранились засушенными в моей раме чёрного цвета на одной из книжных полок.       Я чувствую себя ненадёжным рассказчиком, упуская из понимания читающих мои записи людей многие дивные моменты с ним в виде неожиданно исполненного желания отправиться к малахитовым холмам на рассвете наравне с нежным «я разделю ответственность вместе с тобой, я полностью открою свое сердце тебе и позволю себе любить тебя и отдаваться полностью».       Мы цеплялись в очередном недопонимании и крошили вместе наше «смотри, завтра наступило, а я до сих пор люблю тебя» бархатным голосом Минхо на моё молящее «пожалуйста, не разлюби меня завтра».       Я ранился сильнее после каждого прожитого дня рядом с ним с моими кричащими мыслями в виде «умоляю, покажи мне, что ты меня реально любишь, умоляю». Проблема была во мне.       Я, блядь, был настоящей проблемой для Ли Минхо.       Именно поэтому через несколько месяцев наших отношений в ветреном прохладном апреле он не смог больше выдерживать эти неумолкаемые ссоры до самой ночи, попросив меня о разговоре в парке со склоняющимися в подобии арок деревьями.       — Друзьями быть нам шло больше, — я поверил в нашу любовь слишком сильно, рисуя сизые сигаретные узоры совместного будущего в этом мрачном настоящем.       Я молчал… выдавить было просто тупо нечего.       — Никогда не хотел оставлять тебя, но у нас был один и тот же разговор каждую неделю и ничего не менялось, — громкий голос сидевшей внутри ненависти на самого себя сейчас перекрывал пониманием истины его шёпотом, и мне было невыносимо даже посмотреть в его сторону и раствориться в очередном осознании.       Я не для него.       Он не для меня.       — Нам нужно расстаться, — глаза горели просящимися наружу слезами, а в голове не переставало звучать понимание нашей опустошённости после этих месяцев вместе в статусе несовместимых возлюбленных.       Я не просил его ничего не молвить о нашей несовместимости и не просил не произносить эти трудно давшиеся ему слова, потому что подсознательно прекрасно понимал уровень утомления от нашей неправильной любви со слишком отличающимися нитями судеб.       — Что нам делать дальше? — в моём представлении дальше был сплошной туман неопределённости с размытым обликом Минхо возле меня, и я не знал, как мне дальше справляться со своим существованием.       Мне нужно было заново находить смысл своей жизни, когда он за это время построился лишь вокруг Минхо.       — Жить дальше.       «Я жил в твоей голове и любил тебя.       Жил и любил тебя.       А теперь мне надо просто жить… почему?» — проносилось сразу же в мыслях, но полноценного ответа я бы никогда не смог получить. Нам ведь не залезть в голову друг друга, лишь бы убедиться в правоте наших волнующихся морем мыслей.       — Я не уберёг нашу любовь, — хотелось сломаться пополам прямо перед ним и больше никогда не собираться вновь разошедшимися обломками грязного заляпанного стекла, потому что именно я со своими тревогами довёл эту любовь к её концу.       — Ты снова взял ответственность за неё.       — Я не могу не.       — Хёнджин…       И я смотрел на него глазами, полными неудержанных слёз скулящей от разочарования души, и сжал пальцы до красных полумесяцев ногтей на внутренней стороне ладоней.       — Я так не хотел подобного исхода для нас, — дерево скамьи под нами должно было треснуть только от чувства сожалений в глубине меня, но ничего не случалось. — Я всё равно не могу отпустить тебя.       — Тогда давай возьмём паузу в отношениях.       — Паузы всегда хуже любого конца, — я помотал головой в разные стороны, но мозг всё равно раздирал меня живьём своим «первым он так или иначе выбрал расставание». — Мы ведь будем видеться в одном университете, и я не смогу так просто игнорировать тебя.       — Если ты хочешь, то я могу перевестись.       В тот момент не видеть его совсем было для меня больнее перспективы видеть-раниться-видеть-умирать.       — Ты ведь был не только моим парнем, но другом для меня, — терять общение с Минхо мне не хотелось, потому что в любые моменты мы могли возвращаться друг к другу для обсуждения монотонных будней с такими редкими новостями или разговоров о личном, — Давай вести себя как до начала наших отношений.       Они всё равно продлились всего несколько месяцев.       — Я принимаю каждое твоё решение.       — Я всё равно хочу быть твоим другом, — даже если в истории этой дружбы остались четыреста признаний в самой искренней из всех в моей жизни любви.       Я неделю не вылезал из кровати в вечной четвёртой стадии принятия нашего расставания, потому что существовать после собственного конца света в руках Минхо мне совсем не желалось.       Мне казалось, что у меня уйдут годы на то, чтобы отпустить от себя человека.       Мёртвых отпускать легче. Мёртвым не прокричать во всю глотку самое яростное, слитое в рыдания «ты ведь тоже думаешь обо мне минутами за минутой?», мёртвым не показать синяки под красными от слёз глазами с полным безразличием к протекающей жизни за пределами мрачной комнаты и мёртвым не вынести все обвинения в своём неугасаемом «больно» на каждом ноющем ребре возле разлагающегося сердца.       Я не смотрел на телефон с отсутствием уведомлений от него.       А всплывающее в медленно скользящих раздумьях «подожди немного, привыкну к тебе окончательно, ко всем нашим особенностям, и всё будет нормально» рвало меня на части одновременно со всеми вторгающимися в память нежностями Минхо.       Снова брал телефон в руки в попытках отвлечься на ленты социальных сетей.       Снова натыкался на очередную прекрасную историю любви.       Снова плакал, потому что не верил в то, что меня вновь полюбят.       А остальные дни прошли для меня в таком хаотичном порядке, потому что я помнил лишь мелькающие вспышки событий на фоне однотонного одинакового времени с выгравированными мучениями в глубине всех выворачивающихся позвонков после очередного сна с ним.       Я бы желал проспать вечность.       Наши действия принимались для нас вражескими, даже если разум твердил «он для тебя должен быть самым родным человеком, и ты не должен видеть в нём лишь ненавистное», но это ненавистное всегда давало о себе знать сквозь все цветущие мгновения друг с другом.       В один из дней я держал личный дневник с ручкой и начинал выводить на нём все мысли, чтобы избавиться от сидящей внутри смеси различных эмоций от ярости до разгрома прямо в моей душе.       «Такое чувство, что я просто создан для того, чтобы царапаться».       Больно наступало.       «Я не для него, но я так люблю его».       На следующее утро.       «Можно выблевать сердце? Оно болит».       На утро после него.       «Я чувствую себя самым одиноким человеком в мире».       На вечность.       Я тосковал по нему минута за минутой, раскручивая невесомые прикосновения ко всем частям моего изнывающего лишь по нему тела и насиловал себя этим моментом расставания с бесконечной мыслью «у нас не получилось, но я так старался перекроить своё сердце ради тебя».       Мне не нужно было ничего моего рядом с ним, потому что я желал стать единым целым. А там, где было место только «единому», никогда не было места моим принципам, моим установкам и моим мечтам.       Я готов был перевернуть любые свои стремления в жизни и вывернуться наизнанку ради Минхо, но он нет.       Я держал в руках металлические ножницы, стоял у зеркала и подстригал волосы в попытках избавиться от фантомных прикосновений Минхо к ним с желанием ласково погладить непослушные пряди.       «Мы что-нибудь решим, Хёнджин».       Мы? А были «мы»?       Мне казалось, что мои иссушенные луга внутри моего тела от пролитых слёз никогда не смогут ожить вновь. Только с каждым днём мнимого существования в этих четырёх станах и просторных улицах лишь за заляпанным высохшими каплями дождя окном становилось легче проносить эту мысль — быть порознь друг от друга, и становилось легче делать первые шаги к себе прошлому без своей опоры в облике самого дивного человека для меня с самой закрытым сердцем от меня же.       Мы должны были вести себя иначе и совсем как раньше до нашего решения обрести любовь друг в друге, потому я скрыл частицы грусти за скромной улыбкой и неловким «как дела?» в день своего появления в лекционном зале через неделю. Ли Минхо садился рядом, и я умирал, Ли Минхо покидал меня на следующей паре, и я возрождался, Ли Минхо приближался, и я обрастал шипами, Ли Минхо пребывал в своём любимом одиночестве, и я следовал его примеру.       — Я думаю, что я на этот раз действительно отпустил из головы, — тихо произносил я Сынмину в поздний вечер спустя несколько недель подобного состояния, который накрывал мои ладони своими в знак утешения.       — Это хорошо.       Я вновь возвращался к Сынмину с однообразным вопросом.       — Как ты думаешь, он иногда думает обо мне так же, как я думаю о нём?       — Может быть.       Мне казалось, боль притупилась.       — Извини, что снова поднял эту тему, я просто не могу выкинуть его из головы.       — Это нормально. Я понимаю тебя.       И когда после очередного учебного дня мы с Минхо направлялись в сторону наших домов, я не смог остановить себя от жалкой попытки снова поговорить обо всём случившемся в потоке шума расцветающих весной улиц.       И теперь я вёл нас к несущимися на невероятной быстрой скорости на фоне вагонами метро, ненавидя это место сильнее за наблюдающими за эмоциями на лице людьми в этом закупоренном пространстве в нескольких метрах под городом и за равнодушие ко мне в самых тёмных глазах напротив на всей этой планете.       … — У нас такого никогда не будет, — потому что он проговорил самое разрушающее для меня в манере токсичной шутки, словно не знал о моём умоляющем сердце никогда не произносить мне подобного...       Словно не знал меня.       — Зачем ты мне такое говоришь? — «ты принимаешь слишком близко к сердцу чужие слова, Хёнджин», но я запрятал собственное смятение с осколком боли за изогнутыми в слабой улыбке губами.       — Чтобы не расслаблялся и жил в вечном мраке, — слова Минхо с флёром смеха приглушались в моём разуме за пеленой нового осознания, что я один пребывал в мучении по нему эти недели расставания.       А мы не созданы друг для друга.

Конец моей исповеди.