Выбери меня в этом мире

Машины гудели со всех сторон — протяжно, надсадно, отчаянно. Звуки клаксонов переплетались в нервную симфонию застрявшего в пробке города. Водители с остервенением вжимали гудки, словно верили, что эти пронзительные сигналы способны растопить ледяную стену неподвижного потока. Бестолковые создания, — подумал Джисон, ощущая, как раздражение медленно поднимается от кончиков пальцев к вискам. Сегодняшний день начался с разговора, который оставил во рту горький привкус. Его жена, Хан Мина, встретила его холодным взглядом и вопросом, висевшим в воздухе ещё с вечера: почему её муж предпочёл день рождения лучшего друга возможности провести время с ней? Она не кричала — её тихий, ровный голос был страшнее любой истерики. Каждое слово падало, как камень, в тишину их кухни. Джисон пытался объяснить, что обещал другу ещё месяц назад, что это важный для него человек, но её молчание было красноречивее любых слов. Она просто отвернулась и начала готовить завтрак, а в воздухе повисло невысказанное: ты всегда выбираешь кого-то вместо меня. На работе его ждал новый круг ада. Межквартальные отчёты, которые должны были быть готовы ещё неделю назад, всплыли именно сегодня — как грибы после затяжного дождя. Коллеги с бледными лицами и влажными ладонями приносили папки с недостающими документами, оправдываясь тем, что клиенты не прислали вовремя, система глючила, было слишком много срочных задач. Джисон, руководитель отдела продаж в фирме по производству стройматериалов, чувствовал, как ответственность давит на плечи тяжёлым грузом. С тех пор как восемь месяцев назад его повысили, он не мог позволить себе ошибаться. Директор, человек с проницательными глазами и железным рукопожатием, сказал тогда: я верю в тебя, Хан. Эти слова до сих пор грели где-то глубоко внутри, даже когда реальность била по лицу некомпетентностью подчинённых. Джисон вспомнил, каким был когда-то — замкнутым подростком, который каждое слово выдавливал из себя с невероятным усилием, а каждый взгляд со стороны казался осуждением. С годами скорлупа раскололась. К тридцати одному году боязнь чужого мнения отступила, уступив место другим, более земным заботам: ипотеке, чьи цифры иногда снились по ночам, коленям, начинавшим ныть после дождя, отпуску, который откладывался уже третий год подряд, и невысказанным ожиданиям жены, висевшим между ними невидимой, но ощутимой стеной. Сейчас, застряв в пробке на мосту, Джисон чувствовал, как галстук душит его — будто живое существо вцепилось в горло. Рубашка, идеально выглаженная утром, теперь прилипла к спине, а её воротник натирал шею. Ремень с каждым часом затягивался всё туже, хотя дырочка уже разлохматилась от постоянного использования — неприятное напоминание, что метаболизм больше не двадцатилетний, а питание состоит в основном из быстрых перекусов между совещаниями. Было время, когда он просил Мину готовить ему обед с собой. Несколько месяцев он ходил на работу с аккуратными контейнерами, и каждый раз, открывая их в обеденный перерыв, чувствовал тепло, которое шло не от еды, а от мысли, что о нём позаботились. Но потом Мина сказала, что у неё слишком много обязанностей по дому, что она устаёт после работы, что готовка — это не только её ответственность. Её слова не были грубыми, но в них звучала усталость, которая пугала его больше, чем гнев. Столовая в офисе действительно была ужасной — запах пережаренного масла в душном помещении вызывал тошноту, а еда на тарелках выглядела безжизненной и обезличенной. Джисон пробовал заказывать доставку, но потом Мина заговорила об отпуске — о том, как им нужно куда-то поехать, отдохнуть, вспомнить, что они не просто соседи по квартире. Пришлось экономить. Перейти на сэндвичи из автомата — маслянистые, с пластмассовым сыром и вялым салатом, но хотя бы утолявшие голод. Джисон не выдержал и развязал галстук, с облегчением почувствовав, как воздух наконец поступает в лёгкие. Он приоткрыл окно, и в машину ворвался прохладный вечерний воздух, смешанный с запахом выхлопных газов. Соседний джип ответил протяжным гудком, затем серией коротких сигналов. Раздражение, копившееся весь день, наконец нашло выход. — Ты можешь не издавать этот раздражающий звук? — крикнул Джисон, высунувшись в окно. Его голос, обычно ровный и контролируемый, сейчас дрожал от напряжения. — От того, что ты будешь сигналить, мы не поедем быстрее! Водитель джипа — мужчина с широкими плечами и насупленными бровями — повернулся к нему. Его лицо выражало то же раздражение, ту же усталость. — Слышь, не учи меня жить! Там авария, все стоят, надо объезжать. Хочу — и буду сигналить. Закрой окошко своего седана и не высовывайся. Джисон почувствовал, как гнев поднимается горячей волной. Каждый день он терпит неуважение — от капризных клиентов, от нерадивых подчинённых, даже от жены в её неудачные дни. Он научился сжимать зубы и улыбаться, кивать и соглашаться, даже когда внутри всё кричало. Но сейчас, в этой душной машине, после бесконечного дня, его терпение лопнуло. — Если бы можно было объехать, все бы уже давно объехали! — почти закричал он, и голос сорвался на высокой ноте. Мужик в джипе лишь презрительно фыркнул, закрыл окно и снова нажал на гудок. Длинный, бьющий по ушам звук пронзил воздух. — Урод... — прошептал Джисон, закрывая окно. Звук стал приглушённым, но всё ещё пробивался сквозь стекло — монотонный, раздражающий. Он уткнулся лбом в руль, и веки сами собой сомкнулись. На мгновение мир сузился до тёмного пространства за закрытыми глазами, до звука собственного дыхания, до усталости, которая проникла в каждую клетку. Боже, когда же этот ад закончится? Спустя сорок бесконечных минут Джисон наконец зашёл в свою квартиру. Звук захлопнувшейся за спиной двери показался самым прекрасным за весь день. Он сделал глубокий вдох, ожидая запаха ужина, голоса жены, чего-то домашнего и уютного. Но пахло только чистотой и остатками её парфюма. — Я дома, — сказал он в тишину прихожей. В ответ — лишь приглушённый звук телевизора из гостиной. Джисон медленно снял туфли, ощущая, как ступни с облегчением расправляются. Пальто повисло в шкафу, как сброшенная кожа другого человека. Галстук он снял совсем — свернул и положил на полку. Завтра снова наденет, но сейчас это был просто кусок ткани, который весь день ощущался орудием пытки. В гостиной Мина сидела на диване, поджав под себя ноги. На экране шёл тот самый сериал, который они начинали смотреть вместе неделю назад. Потом началась сложная неделя, и они отложили просмотр на неопределённый срок. — Эй, Хан Мина, — мягко начал он, подходя ближе и ставя серию на паузу. Она не оторвалась от экрана. Её профиль был красивым и холодным, как у античной статуи. — Любимая, ты чего? — он потянулся поцеловать её в щёку, но она отвернулась. Её движение было нерезким, но безошибочным. — Ты всё ещё обижаешься? Прости, что не помыл посуду утром, просто работа... — Я уже всё помыла, — её голос был ровным, без эмоций. — Хан Джисон, перестань при каждом удобном случае оправдываться работой. У нас было соглашение: я готовлю, ты моешь. Почему твоя часть обязанностей всегда оказывается моей? — Я утром спешил, даже позавтракать не успел... — Я устала от твоих отговорок, — она поднялась с дивана, и в этом движении было столько усталой грации, что у него сжалось сердце. — Пойду спать. Мина выключила телевизор, и комната погрузилась в темноту. Джисон остался один, глядя на тёплое место на диване, где только что сидела его жена. Он помнил, как они познакомились — ещё в школе, в Корее. Она была самой красивой девочкой в классе, а он — замкнутым парнем, который больше всего боялся привлечь к себе внимание. Он добивался её год, потом ещё полгода, писал глупые стихи, дежурил у её дома, пытался казаться уверенным, когда внутри всё дрожало. Когда его родители погибли в автокатастрофе, именно Мина была рядом. Она не говорила пустых утешений — просто сидела с ним в тишине, держала за руку, была с ним каждый день, даже когда он пытался оттолкнуть всех. Она верила в него, когда он сам в себя не верил. Они поженились шесть лет назад в маленькой церкви в Сеуле. Четыре года назад переехали в Штаты — Джисону предложили переход в главный офис, возможность карьерного роста, о которой он даже не мечтал. Мина, дизайнер интерьеров, быстро нашла себя в новой стране — её приглашали на выставки, конференции, она часто уезжала в командировки. Иногда Джисон ловил себя на мысли, что они живут параллельными жизнями, которые пересекаются лишь ночью в темноте их спальни или утром за завтраком, когда оба уже думают о предстоящем дне. Джисон пошёл в ванную, умылся холодной водой. Капли стекали по лицу, смешиваясь со слезами, которые он не позволил себе пролить. Он переоделся в старые домашние штаны и футболку — мягкую, знакомую, потерявшую форму от множества стирок. В холодильнике нашёл только банку солёных огурцов и бутылку кетчупа. Зато в раковине лежала грязная посуда — одна тарелка, один стакан, одна вилка. Мина приготовила ужин только для себя. Он не рассердился. Скорее, почувствовал грустную опустошённость. Знал, что не идеален. Знал, что работает слишком много, забывает о мелких бытовых обещаниях, иногда выбирает работу, а не её. Но честно пытался — каждый день заставлял себя быть лучше, внимательнее, присутствовать больше. Даже сегодня он ушёл с работы пораньше, несмотря на конец квартала, несмотря на гору отчётов. Хотел успеть. Хотел прийти домой, помыть посуду, приготовить ужин, поговорить. Но пробка на мосту съела этот шанс, как и многие другие до этого. Джисон сделал себе тосты с яйцом — тот самый завтрак, который пропустил утром. Есть одному на кухне при свете одинокой лампы было невероятно грустно. Он включил на телефоне тот сериал, который смотрела Мина, стараясь вспомнить, что было в сюжете раньше. Посуду помыл тщательно, вытирая каждую тарелку до блеска, словно этим действием мог смыть сегодняшние неудачи. Потом лёг на диван, включил случайный фильм ужасов и не заметил, как сон накрыл его тёплой, тяжёлой волной. Утром он проспал. В панике схватил первое, что нашлось на кухне — пакет печенья, — и стал жевать сухие крошки, запивая холодным кофе. В коридоре на привычном месте не оказалось ключей от машины. Вместо них на стене висел стикер: Мне нужна сегодня машина, взяла ключи. М Почерк аккуратный, лаконичный, без единого лишнего росчерка. Словно издевательство. Джисон ударил кулаком по стене рядом со стикером. Боль пронзила костяшки, но была приятной — реальной, осязаемой. Ну почему именно сегодня, когда у него важное совещание через сорок минут, когда от его презентации зависит крупный контракт? Он заказал такси, молясь, чтобы оно приехало быстро и не стоило половины зарплаты. Чудом машина оказалась во дворе. Водитель, пожилой мужчина с добрыми глазами, кивнул ему, и они поехали, петляя по боковым улицам, обгоняя пробки какими-то тайными тропами. В такси Джисон достал телефон. Пальцы сами набрали гневное сообщение: «Ты не могла предупредить? У меня совещание! Ты вообще думаешь о ком-то кроме себя?» Он смотрел на эти слова, на своё искажённое гневом отражение в экране, и вдруг почувствовал тошноту — не от усталости, а от самого себя, от этого вечного цикла обид и упрёков. Стёр сообщение. Набрал новое: «Может, сегодня вечером сходим куда-нибудь? Просто поужинаем, поговорим». Отправил. Ответ пришёл не сразу. Он ждал, глядя в окно на мелькающие дома, на людей, спешащих по своим делам, — каждый в своей реальности, со своими проблемами. Хорошо. Одно слово. Ни смайлика, ни сердечка. Но это было что-то. На работе день прошёл в тумане. Он говорил на совещании, улыбался, кивал, показывал графики, но мысли его были там — вечером, в ресторане, за столиком на двоих. Представлял, как они разговаривают спокойно, без упрёков, как находят общий язык, как вспоминают, почему вообще стали парой. В пять часов он вышел из офиса. Мина написала, что выезжает, попросила встретить её не у офиса, а на соседней улице — мол, там удобнее остановиться. Джисон не стал спорить. Если ей так удобнее, почему бы и нет? Он шёл пешком, наслаждаясь прохладным воздухом. Август выдался не по-летнему холодным — пришлось раньше времени облачиться в пальто. Но в этом была своя поэзия. Он снял галстук, засунул его в карман, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. Солнце почти скрылось за небоскрёбами, окрашивая небо в оттенки оранжевого и фиолетового. Место, которое она указала, оказалось тихой улочкой в стороне от основных магистралей. Здесь было почти безлюдно — только пара припаркованных машин да одинокий фонарь, который ещё не зажегся. Джисон написал, что на месте, но сообщение оставалось непрочитанным. Он засунул руки в карманы, поднял лицо к небу. Было тихо, почти мирно. Телефон завибрировал. В пробке, подожди немного. Он улыбнулся, представив её за рулём — возможно, тоже уставшую после рабочего дня, тоже мечтающую о спокойном вечере. Поднял глаза, чтобы посмотреть, откуда она должна появиться. Боковым зрением он заметил свет — слишком яркий, слишком близкий. Фары, похожие на два ослепляющих солнца. Время замедлилось. Он успел подумать, что это странно — ждать кого-то с одной стороны и видеть приближающиеся фары с другой. Потом — удар. Не больно, сначала. Скорее ощущение невероятной силы, которая подбрасывает тело, лишает его веса, контроля. Звук — глухой, тяжёлый, как удар мяса о бетон. А потом — темнота. Не как во сне, а настоящая — густая, всепоглощающая. Сначала пришло осознание — через боль. Голова раскалывалась, каждый удар сердца отдавался огненной волной в висках. Потом — звуки. Голоса, крики, металлический скрежет. Под спиной — холодный, жёсткий асфальт. Кто-то трогал его, переворачивал, говорил что-то быстрое, непонятное. Он попытался открыть глаза, но мир плыл, расплывался в мутных пятнах. Рука, которую он поднял к голове, вернулась мокрой, липкой. Красной. Темнота снова накрыла его — тяжёлым одеялом. Потом — другие ощущения. Холодный пар, касающийся лица. Запах антисептика — резкий, чистый. Силиконовая маска, и воздух, поступающий в лёгкие с механической регулярностью. Он повернул голову — движение стоило невероятных усилий — и увидел глаза. Глаза Мины. Они были широко открыты, полны страха, слёз, ужаса. Она что-то говорила, но звук доходил сквозь воду, сквозь толщу, сквозь километры ваты. Он попытался улыбнуться, сказать, что всё в порядке, но темнота снова забрала его. Теперь всё было как в тумане. Его куда-то везли, перекладывали, вокруг метались люди в белом. Он слышал обрывки фраз: внутреннее кровотечение, готовьте операционную, погружаем в наркоз. Эти слова не пугали — они казались далёкими, относящимися к кому-то другому. Боль была, но приглушённая, словно между ним и реальностью поставили толстое стекло. Он чувствовал себя наблюдателем в собственном теле. И потом — облегчение. Не осознанное, а глубинное, идущее из самых тёмных уголков души. Он просто выдохнул. Выдохнул и отпустил. Сдался. И в этот момент — вспышка. Не света, а чего-то другого. Ощущение падения, полёта, движения сквозь слои реальности. Толща воды, в которой он тонул, стала тоньше. Звуки проступали сквозь неё, становились чёткими, узнаваемыми. Этот звук... он знал его. Пронзительный, раздражающий, бьющий по нервам. Гудок клаксона. Джисон открыл глаза. Яркий свет бил в лицо. Он моргнул, пытаясь привыкнуть. Повернул голову — и увидел знакомую картину. Его машина. Пробка. Мост впереди. Ремень безопасности врезается в грудь. Ремень на брюках жмёт в живот. Он в своей машине, в той же пробке, в тот же вечер. Сбоку раздался протяжный гудок. Джисон резко повернулся и увидел того самого мужчину в джипе — с широкими плечами, с лицом, искажённым раздражением. Всё так же. Всё точно так же. Он судорожно полез в карман, достал телефон. Дата — вчерашняя. Время — без двадцати восемь. Он замер, глядя на экран, пытаясь понять, что происходит. Это сон? Галлюцинация? Или... Он начал смеяться. Сначала тихо, с недоумением, потом громче, истеричнее, пока слёзы не потекли по лицу. Он смеялся так, как не смеялся годами — до боли в животе, до хрипоты в горле. — Ты так заработался, что просто уснул в пробке? — сказал он сам себе, вытирая глаза. — Афигеть. Он смеялся ещё долго, пока ехал домой, пытаясь осмыслить тот жуткий, реалистичный сон. Сон, в котором он... умер? Попал в аварию? Был на грани смерти? А потом вернулся сюда, в эту машину, в этот вечер? — Мина точно назовёт меня придурком, когда расскажу, — пробормотал он, паркуясь у своего дома. Поднимаясь в лифте, он вспоминал сон во всех деталях. Обиду жены, холодный ужин в одиночестве, встречу на пустынной улице... и аварию. Яркий свет фар, удар, боль. Он вздрогнул, когда лифт остановился. Нужно проверить, всё ли в порядке с Миной. Вдруг этот сон был предупреждением? Он вставил ключ в дверь, повернул два раза — знакомый звук, знакомое сопротивление. Вошёл внутрь. — Я дома! — крикнул он, стараясь звучать нормально, не выдавать своего волнения. Из гостиной донёсся звук телевизора. Он улыбнулся. Значит, всё как обычно. Значит, сон был просто сном. Он наклонился, чтобы снять туфли, уже представляя, как обнимет Мину, как расскажет ей о своём странном сне, и они вместе посмеются. — Привет, дорогой. Ты сегодня поздно. Голос был не её. Джисон замер с ботинком в руке. Медленно поднял голову. Перед ним стоял мужчина. Высокий, стройный, со светлыми волосами и большими тёмными глазами. На нём были простые домашние штаны и футболка, на ногах — носки. Он выглядел так, будто живёт здесь. Будто ждал Джисона. Мужчина наклонился и поцеловал Джисона в щёку. Просто прикосновение губ — лёгкое, домашнее. — Простите, — прошептал Джисон, отступая. Его мозг отказывался обрабатывать происходящее. — Я... кажется, не в ту квартиру зашёл. Он выскочил в подъезд в одном ботинке, захлопнув дверь. Сердце колотилось где-то в горле. Он посмотрел на номер квартиры — его номер. Посмотрел на этаж — его этаж. Он был уверен. Абсолютно уверен. Дверь открылась. Блондин высунулся в коридор, его лицо выражало лёгкое недоумение и заботу. — Джисон, что ты делаешь? Заходи уже, хватит дурачиться. И снова — эта улыбка. Тёплая, искренняя, словно они знают друг друга много лет. Мужчина потянул его за рукав обратно в квартиру. Джисон позволил себя увести. Его разум был парализован. Он стоял в прихожей, глядя на этого незнакомца, который вёл себя так, будто был здесь как дома. Будто был... не чужим человеком. — Я ничего не понимаю, — голос Джисона сорвался на хриплый шёпот. Внутри закипало — не яростью, а слепой, животной паникой. — Ты кто, чёрт возьми? И где Мина? Он рванул с места, скинув второй ботинок так, что тот отлетел к стене. Ноги сами понесли его вглубь квартиры — в зал, на кухню, в спальню. Всё было на своих местах: тот же диван, тот же холодильник, тот же комод. Но воздух был другим — плотнее, тише, пахло не её духами, а чем-то древесным и чистым. Жены нигде не было. Только отголосок её отсутствия висел в тишине — звонкий и необъяснимый. Незнакомец не преследовал его. Он остался в коридоре, прислонившись к косяку, и просто наблюдал — взгляд тёмный, недовольный, с лёгкой морщиной между бровей. Джисон в отчаянии распахнул дверь шкафа. Полки. Вешалки. Только мужская одежда. Костюмы, рубашки, свитера, некоторые — в незнакомых ему оттенках, с чужеродным кроем. Его пальто висело среди них, как чужак. В проёме снова возник тот мужчина. Он скрестил руки на широкой, уверенной груди — поза одновременно защитная и вызывающая. — Я не понимаю, — повторил Джисон, но теперь в его голосе звучала не паника, а ледяное, острое раздражение. Он чувствовал себя зверем в клетке. — Кто ты такой и где моя жена? Хан Мина. — Хан Ли Джисон, — произнёс мужчина, и имя прозвучало как обвинение. — Я тоже ничего не понимаю. Врываешься сюда как сумасшедший, спрашиваешь про какую-то женщину, да ещё и женой называешь. Прямо перед собственным мужем. Если это какие-то новые ролевые игры — я, признаться, не врубаюсь в сценарий. Джисон мотнул головой, сбрасывая оцепенение. Он поднял взгляд. Муж? Мысль была настолько абсурдной, что в висках застучало. — Что... прости? Хан Ли Джисон? Муж? Что за чёртовщина... — Ах, опять начинаешь, — мужчина вздохнул, и в этом вздохе сквозила тысячелетняя усталость. — Я же ещё в загсе говорил, что соглашусь только на двойную фамилию. Миллион раз повторял: «Хан Минхо» звучит ужасно. «Хан Ли Минхо» — ещё куда ни шло. А если бы взяли мою — «Ли Джисон» и «Ли Минхо»... Ты просто послушай, как это звучит. И не вздумай начинать свой монолог о собственнических правах. Двойная — значит двойная. И точка. — Он пригрозил пальцем, но в уголках его глаз заплясали смешинки. — Переодевайся и идём ужинать. Свой спектакль продолжишь после. Он развернулся и исчез в направлении кухни, оставив Джисона стоять посреди комнаты в промозглом уличном пальто. Джисон судорожно нащупал в кармане телефон. Ледяные пальцы скользнули по экрану. Последние звонки — рабочие. А потом... «Любимый муж». Надпись горела ядовито-розовым сердечком. Он пролистал дальше, и взгляд упал на единственную знакомую точку в этом хаосе: «Бан Чан». — Слава богу... — выдохнул он. Лучший друг. Чан ответил после второго гудка, голос его был тёплым и немного сонным. — Привет, Джисони. — Ох, Чан... Я так рад тебя слышать. — Ого, с чего такие нежности в начале разговора? Чувствую, меня сейчас о чём-то грандиозном попросят. — Чан, да... у меня просьба. — Джисон запнулся, язык вдруг стал ватным и непослушным. — Я весь во внимании. — Скажи... кто такой Хан Ли Минхо? В трубке повисла тишина. Густая, тяжёлая. Затем — долгий, усталый выдох. — Если вы опять спорите из-за фамилии, я больше в ваши супружеские дрязги не лезу. Вешаю трубку. — Стой, стой, подожди! Не в фамилии дело! — Ладно, — тон Чана сменился, стал настороженным, серьёзным. — Что случилось? — Я... я пришёл домой. Свою дверь открыл, свою квартиру, уверен на тысячу процентов. А здесь... этот Хан Ли Минхо выходит из гостиной, целует меня и называет мужем. — Джисон, это шутка какая-то? — А ты не учитываешь, что дома меня должна встречать жена! — голос Джисона сорвался, переходя в крик. Он не замечал, что дверь в комнату открыта, а его слова разносятся по всей квартире. — Хан Мина — моя жена уже шесть лет! Никакого Хан Ли Минхо в моей жизни не было и нет! Ты что, не понимаешь?! — Джисон, я ничего не понимаю. Вы поругались? Где ты? Мне приехать? — Да! — Нет, — телефон вырвали у него из рук. Голос Минхо, холодный и чёткий, прозвучал прямо рядом с ухом: — Чан, не беспокойся. Мы во всём разберёмся. Привет Феликсу. Спишемся позже. Связь прервалась. Минхо опустил руку с телефоном, его взгляд — тёмный, тяжёлый — был пригвождён к Джисону. — Ты нарываешься на скандал? Вызываешь во мне ревность? Или это очень несмешная шутка? — каждый звук в его голосе был отточен, как лезвие. — Объясни, кто эта чертова Хан Мина. Джисон взорвался. Он подскочил, вцепился в ткань футболки Минхо у ворота, приподнимая его. В его глазах вспыхнул дикий, опасный огонь, столкнувшийся с бездонной, леденящей темнотой взгляда напротив. — Не смей так говорить о моей жене, — прошипел он сквозь стиснутые зубы, отталкивая Минхо. Губы дрожали. — Хан Мина — моя жена. До свадьбы пятнадцатого ноября шесть лет назад она была Чон Миной, моей одноклассницей... и любовью всей жизни. Я до сих пор её люблю. Минхо замер. Он смотрел на Джисона изучающе, сканирующе, будто пытался прочитать диагноз по дрожащим губам и бешено бьющейся сонной артерии. Он закусил нижнюю губу, глубоко, со стоном вдохнул. — Хорошо, — сказал он тихо. — Расскажу свою версию. Я — Хан Ли Минхо, твой муж. До свадьбы с тобой пятнадцатого ноября шесть лет назад я был Ли Минхо, твоим одноклассником... и любовью всей твоей жизни. — Он сделал паузу, и в его голосе прозвучала горькая, сломленная нота. — Я до сих пор люблю. А вот насчёт тебя... не уверен. — Ты просто повторил мои слова! — взорвался Джисон. Минхо не ответил. Он молча взял его за запястье — нежно, но неумолимо — и потянул к комоду в спальне. — Не трогай меня! — Джисон вырвался, но не сдвинулся с места. Минхо лишь отступил, открывая вид. На комоде, в простых деревянных рамках, стояли фотографии. Не одна или две — целый ряд. Хроника. — Выпускной. Свадьба. Тот самый корпоратив, где тебе предложили переезд. Первый отпуск в Америке, — Минхо водил пальцем по воздуху, указывая на снимки. Джисон подошёл, будто сквозь толщу воды. Взял первую рамку. На ней он, молодой, с непривычно короткой стрижкой, обнимал за плечи этого самого Минхо. Оба улыбались до ушей. На следующей — они в свадебных костюмах, Минхо что-то шептал ему на ухо, а он заливисто смеялся, откинув голову. На третьей — офис, праздничный торт, и он, Джисон, обнимал Минхо одной рукой, а другой держал бокал, и лицо его сияло чистой, ничем не омрачённой гордостью. Именно так он и чувствовал себя тогда, когда узнал о повышении и переезде. Только в его памяти рядом с ним в тот момент никого не было. Мина была в командировке. — Фотошоп, — выдавил он, но голос звучал пусто, без прежней уверенности. — В телефоне — целая галерея таких «отфотошопленных» снимков, где вместо твоей Чон Мины — моё лицо. Убедись сам. Джисон, ошеломлённый, открыл галерею. Фотографии листались — год за годом, событие за событием. И на каждом втором, третьем снимке — он и Минхо. Совместных фотографий с Миной не было вовсе. Словно её никогда не существовало. — Что за чертовщина… я не понимаю. Это что-то паранормальное. — Джисон обессиленно сел на кровать, смотря на напряженную и такую же растерянную фигуру напротив. — Не знаю, разберемся. А сейчас идём ужинать. Я ждал тебя. — Минхо развернулся и ушёл на кухню. Джисон переоделся в домашнее — мягкие штаны и футболку, которые пахли своим, знакомым стиральным порошком, — и поплёлся на кухню. Воздух там был густым, обволакивающим, пахло чем-то глубинным, мясным, с нотками трав и тушёных овощей. На столе в тяжёлой чугунной кастрюле дымилось рагу. Куски мяса, такие мягкие, что, казалось, распадутся от прикосновения вилки. Морковь, растворившаяся в сладковатый, янтарный джем. Картофель, вобравший весь сок и аромат. Всё это плавало в густом, бархатистом, мерцающем при свете лампы соусе. Слюна предательски наполнила рот. — Вау... Выглядит потрясающе, — вырвалось у Джисона против воли. Минхо лишь усмехнулся, пряча улыбку в уголке губ, и принялся раскладывать рагу по глубоким тарелкам. Джисон сел и попробовал. Насыщенный, глубокий вкус мяса, смягчённый сладостью овощей, тонкие пряные ноты... Он ел, не чувствуя времени, опустошил тарелку и даже доскрёб соус хлебом. Минхо же лишь ковырял еду в своей тарелке, больше наблюдая за ним. Его взгляд был странным — согревающим, изучающим, будто он видел перед собой не чужого человека, а давно потерянную и вдруг найденную дорогую вещь. — Боже, это было невероятно, — откинулся на спинку стула Джисон, вытирая рот. — В каком ресторане заказал? Обязательно свожу туда Мину. Вилка с грохотом упала на фарфор. Минхо резко встал, схватил миски и швырнул их в раковину, кажется что-то разбилось. Развернулся, опёрся спиной о столешницу, вцепившись в неё побелевшими пальцами. Его лицо исказила гримаса — обида, гнев, боль. — Я приготовил это сам. Для своего мужа. Можешь отблагодарить меня тем, что не будешь упоминать свою воображаемую жену в нашем доме? Пока мы не разберёмся. Джисон виновато опустил глаза. — Прости. Спасибо. Ты... отлично готовишь. — Разве твоя Чон Мина не готовит для тебя? — каждое слово было пропитано едкой горечью. — У неё сложная работа, — пробормотал Джисон, отводя взгляд. — Не так много времени на быт. А твоя стряпня ничего так, съедобная. — Так уж и сложная, — фыркнул Минхо, но напряжение в его плечах чуть спало. — А на меня летела эта «стряпня», пока ты сметал всё с тарелки. — Я просто голодный был. Не успел пообедать. — Опять Минхек ныл, что данные за квартал пропали? — Да, достал уже. Никогда не делает вовремя... Диалог неожиданно перетёк на работу. Джисон, почти на автомате, стал жаловаться на нерадивого коллегу. И Минхо... Минхо знал. Не просто слушал — он вникал, задавал уточняющие вопросы, давал советы, которые были на удивление точны и дельны. Будто прожил каждый его рабочий день рядом. — ...наверное, надо сходить к директору, — закончил Джисон и вдруг спохватился. — Стой. А ты откуда всё это знаешь? Минхо заморгал, и его взгляд стал отстранённым, почти разочарованным. — Я твой муж. Конечно, знаю, что происходит в твоей жизни. Ты много работаешь, устаёшь. И дом... дом для тебя должен быть местом, где можно расслабиться. Без ссор. Без тупых людей. — Он тяжело вздохнул. — Впрочем, зачем я тебе это рассказываю. Ты и так знаешь. Только говорит тебе это, наверное, твоя Чон Мина. — Хан Мина, — тихо поправил Джисон, но слова Минхо легли на душу тёплым, тяжёлым грузом. Этот человек, незнакомец, был погружён в его жизнь с пугающей, почти интимной глубиной. Он вышел из раздумий, услышав шум воды. Минхо мыл посуду. Джисон вдруг подскочил и выключил кран. — Дай я. Хоть какая-то благодарность за ужин. Минхо снова улыбнулся — на этот раз искренне, уголком глаз. Они стояли так близко, что Джисон разглядел мельчайшие детали: длинные тёмные ресницы, тонкий шрам над бровью, идеально очерченную линию губ. Смотреть на красивое мужское лицо с такой дистанции было смущающе. Он отпихнул Минхо от раковины. — Ладно, надо решить, кто будет спать на диване. В одну кровать мы точно не ляжем. — Почему мне везёт на людей с амнезией? — Минхо вздохнул, будто объясняя ребёнку. — Сегодня у меня ночная смена. Я был дома весь день, потому что работаю ночью. Поэтому и приготовил ужин. — А... понятно. — Тогда, пока я не ушёл, давай обсудим, что происходит. Они сели за стол. Джисон пересказал всё: день на работе, пробку, странный сон о будущем, аварию, больницу... и пробуждение в машине в той же пробке, но будто в прошлом. — То есть авария должна произойти завтра? — Минхо задумчиво закусил губу. Его сосредоточенность была почти пугающей. — Время и место помнишь? — Да. — Если отбросить здравый смысл... похоже на перемещение в параллельную вселенную. Как в комиксах про Человека-паука — один человек, но разные истории. — О, тебе нравятся комиксы про Человека-паука? — невольно оживился Джисон. — Нет. Они нравятся тебе. Ты меня заставил посмотреть все эти фильмы про супергероев. — А я в твоей вселенной молодец — до сих пор не могу Мину заставить. Говорит, не любит боевики. — Супергерои вымышлены. Настоящие — среди нас, просто про них фильмы не снимают, — бросил Минхо, и Джисон снова поразился: такую же фразу часто говорила Мина. — Ты говоришь, как она... — Я же просил, — резко оборвал его Минхо, вставая. — Пошел собираться на работу. — Прости, просто я скучаю по своей ЭмДжей... — пробормотал Джисон, уткнувшись лбом в спинку стула. — В этой вселенной я твой ЭмДжей. И я чёртовски ревнивый. Ещё раз упомянешь жену — будешь спать на диване. Или у Чана. Я всё ещё вижу в тебе своего Человека-паука, так что дай время привыкнуть или давай быстрее разгадывай эту аномалию. Минхо переодевался в форму — тёмные брюки, белую рубашку — не закрывая дверь. Джисон отвернулся, чувствуя неловкость от вида и от ситуации, в которой они оказались. — Кстати, ты не сказал, кем работаешь. — А есть смысл? Ты вернёшься к жене. Зачем тебе знать меня ближе? — Для безопасности. Мало ли я живу с киллером или стриптизёром, раз по ночам работаешь. Придёшь пьяный — убьёшь, изнасилуешь. Так что говори. Минхо закатил глаза, но потом не выдержал и рассмеялся — тихим, сдержанным смешком. — Будто заново знакомлюсь с мужем на первом свидании. Я врач-реаниматолог. Работаю в отделении интенсивной терапии. Сегодня ночная смена, днём были сложные операции, возможны осложнения. — Вау... Значит, ты и есть настоящий супергерой? Поэтому не фанат фильмов? Минхо лишь хмыкнул в ответ, но улыбка согрела его лицо, сделав его на мгновение моложе и мягче. Он вышел в прихожую, накидывая серое пальто и большой мягкий шарф. Джисон проследовал за ним, провожая. Тело двигалось само, он не особо думал что делает или говорит. — Не скучай, Человек-паук. Вернусь утром. Может, пересечёмся, — он неожиданно щёлкнул Джисона по носу и вышел, притворив дверь без звука. — Пока... — запоздало ответил Джисон, тронув пальцем кончик носа. Глупость. Но что-то в этом жесте было... знакомым. Своим. Он остался один в тишине чужой-родной квартиры. Из чистого любопытства (исключительно в целях безопасности, конечно) он снова открыл галерею и стал изучать фотографии Ли Минхо. Школьные снимки, молодые, смеющиеся лица. Они выглядели гармонично. Счастливо. Я завидую Джисону из этой вселенной, — мелькнула крамольная мысль, которую он тут же отогнал, но она уже успела пустить корни где-то глубоко внутри.

🌠🌠🌠

Спал он беспокойно, проваливаясь в непросветное пространство, в темноту, ощутимую под веками, наполненною звуками. Голоса — перепалка, женский, Мины, сдавленный и виноватый, и мужской, пронзительный, как осколок стекла. Потом крики, ругань, оглушающий звон, смешанный с раздражающим писком. Какофония звуков, от которой раскалывалась голова. Затем чьи-то пальцы, цепкие и отчаянные, впились в его запястье, трясли, тащили из липкой тьмы. И наконец — бархатный баритон, просочившийся сквозь хаос, как луч сквозь толщу ледяной воды. — Не бойся, Джисон. Я здесь. Я тебя в обиду не дам. Ты обязательно проснёшься. В безопасности. В комфорте. Голос был таким твёрдым, таким реальным, что казалось, можно протянуть руку и коснуться его тембра — шершавого и тёплого, как старый кашемир, хранящий тепло человеческого тела. Джисон инстинктивно потянулся к нему — и сорвался в пробуждение. Он вздохнул резко, как человек, вынырнувший из ледяной воды после долгого пребывания на глубине. Простыня под ним была холодной и мокрой от пота. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухими ударами в висках, и каждый удар отзывался эхом в пустой грудной клетке. В комнате стояла предрассветная синева — густая, акварельная, размытая по углам, и лишь тонкая полоска бледно-оранжевого света кралась по подоконнику, как робкий зверёк, не решающийся войти. Никаких картинок. Только призрачные, но невероятно плотные ощущения: сдавленность в груди от чужих криков, жар от прикосновения к его руке, и — позже — всепоглощающее, почти физическое успокоение от того голоса. Это было не похоже на сон. Это было похоже на память, вывернутую наизнанку, на чужую жизнь, которую ему вшили под кожу. Он потянулся к телефону. 6:17. До работы ещё полтора часа. Выдох, смешанный с облегчением и остатками тревоги, вырвался из груди и повис в холодном воздухе спальни. Время есть. Можно не метаться, не заглатывать наспех холодный кофе, не затягивать галстук удавкой. Лёжа на спине, он уставился в потолок — белый, с едва заметной трещиной, идущей от люстры к углу. Мысль, отточенная и ясная, как лезвие скальпеля, вонзилась в сознание: «А работаю ли я вообще на прежнем месте?» Вчерашний вечер, бесконечное листание галереи… Это не было праздным любопытством. Это была попытка ухватиться за что-то знакомое в тонущем мире. И да — судя по сотням снимков с корпоративов, совещаний, его собственного кабинета с неизменным кактусом на подоконнике, он всё ещё Хан Джисон, руководитель отдела продаж. Но в каждом втором фото рядом с ним был он. Ли Минхо. На одном они дурачились в новогодних колпаках — красном и синем, смешно съехавших набок. На другом — Минхо, сонный, прижимался к его плечу в машине, и на заднем сиденье виднелись пакеты с продуктами. На третьем — они оба, загорелые до черноты и смеющиеся до слёз, держали огромную серебристую рыбину где-то на озере, и рыбина эта была размером едва ли не с руку Минхо. Он вглядывался в своё собственное лицо на этих снимках. Оно было… расслабленным. Не тем знакомым выражением вечной усталости, с которой он привык просыпаться по утрам, а именно расслабленным — мышцы лица не держали оборону, глаза не прятали тревогу. В уголках жили лучики смеха, которых он не видел в зеркале своей настоящей жизни уже много лет. Это был взгляд человека, который знает, что его любят. Не за что-то. А просто так. За то, что он есть. И этот взгляд вызывал в нём не просто зависть, а целую бурю — жгучую, горькую, болезненную тоску по чему-то, чего у него никогда не было, но что, оказывается, существовало в параллельном варианте его же самого, где он сделал какой-то другой, единственно правильный выбор. С трудом оторвавшись от экрана, он поднялся с кровати. Тело, привыкшее к спешке и вечной зажатости, на удивление не ныло. Даже колени, вечные предатели, чутко реагировавшие на перемену погоды, молчали сегодня. Он прошёл в ванную, умылся ледяной водой, пытаясь смыть липкие остатки кошмара и странную, щемящую грусть, поселившуюся где-то под рёбрами. В зеркале отразилось знакомое лицо — те же глаза, тот же нос, та же линия губ, — но что-то в нём было неуловимо иным. Может, чуть меньше напряжения вокруг рта. Может, чуть мягче взгляд. Или это ему просто хотелось верить, что он способен меняться? На кухне царила тишина, нарушаемая лишь тиканьем настенных часов — мерным, успокаивающим, как сердцебиение спящего дома. Он механически налил стакан воды, сделал глоток, открыл холодильник. Взгляд скользнул по аккуратным рядам йогуртов, плавленого сыра в отдельных упаковках, идеально расфасованным продуктам — и вдруг зацепился за плиту. На ней, на самой маленькой конфорке, стояла синяя эмалированная кастрюлька, знакомая до боли, до щемящего узнавания в кончиках пальцев. Точно такая же была у его бабушки в Корее — в ней она варила ему кашу, когда он болел. Крышка была слегка приподнята паром, а на прозрачной стеклянной поверхности собрались капли конденсата, переливаясь в утреннем свете, как мелкий жемчуг. Конфорка была включена на единичку, поддерживая тепло содержимого. Я же вчера всё вымыл, — промелькнуло в голове, но мысль была тусклой, неважной, отодвинутой на задний план чем-то более важным. Он подошёл ближе, почувствовав исходящее от кастрюльки тепло, и приподнял крышку. Пар благоухающим облаком ударил в лицо, заставив его инстинктивно зажмуриться. Внутри, в идеальной кремовой консистенции, покоилась овсяная каша. Не та серая, безликая масса из столовой, которую приходилось зажевывать, чтобы не чувствовать вкуса, а именно та — с янтарными потёками мёда, стекающими по краям, с россыпью измельчённых орехов и тёмными пятнышками ягод годжи. Пахло детством, заботой и чем-то невероятно домашним — тем, чего у него не было уже много лет, с тех пор как он перестал быть ребёнком. Он моргнул, отступил на шаг, и тогда заметил листок, прилепленный магнитом-котом на дверце холодильника. Почерк был быстрым, уверенным, с резкими, почти хирургическими росчерками, но при этом удивительно аккуратным — строчки не съезжали, а каждая буква стояла на своём месте, как солдаты в строю. Доброе утро. Каша на плите. Сварил, как вернулся, должна быть ещё тёплой. В холодильнике — контейнер с обедом. Не забудь взять. У нас с мужем так заведено: в мой выходной я готовлю ему обеды на неделю. А после ночной смены прихожу и, пока он спит, делаю завтрак. Обычно валюсь без сил и не дожидаюсь, когда он проснётся, так что не обижайся. P.S. Завтра твоя очередь спать на диване. Справедливость превыше всего. — М. Бумага была слегка шершавой под пальцами — хорошая, плотная бумага для записок, не вырванная наспех из блокнота. Джисон прочитал, потом перечитал ещё раз, впитывая не столько информацию, сколько чувство, стоящее за каждым словом, за каждой чёрточкой. Это не была обязанность. Это был ритуал. Доказательство того, что кто-то думает о тебе, когда ты спишь. Кто-то приходит с ночной смены, смертельно уставший, с красными от недосыпа глазами и тяжестью в спине, и находит в себе силы постоять у плиты, помешивая кашу деревянной ложкой, чтобы ты проснулся не в пустую, холодную квартиру, где тишина звенит в ушах, а в дом, где тебя ждут. Даже если ждут молча. Даже если сам ждущий уже спит на диване, укрывшись пледом. С листком в руке он на цыпочках прошёл в гостиную. В сером, разбавленном утренним светом воздухе на диване, свернувшись калачиком, спал Минхо. Он укрылся тонким декоративным пледом, который даже не доставал до его ступней — они беззащитно торчали наружу, бледные в полумраке. Одна рука была подсунута под щёку, другая свесилась с края дивана, касаясь пальцами пола. Лицо во сне потеряло свою обычную лёгкую насмешливость, ироничный прищур, и стало молодым, почти беззащитным, каким оно, наверное, было в детстве, до всех этих больничных смен и сложных операций. Тёмные ресницы отбрасывали длинные тени на острые скулы. Губы были чуть приоткрыты, дыхание — ровным и глубоким. Джисон замер, наблюдая за размеренным подъёмом и опусканием его грудной клетки, за тем, как вздымается и опадает тонкая ткань футболки. Этот человек — незнакомец и в то же время его муж по документам, по фотографиям, по этому дому, — спал здесь, на неудобном, слишком коротком для его роста диване, потому что вчера Джисон заставил его сомневаться во всей своей реальности. Потому что Джисон ворвался в его жизнь, как ураган, и перевернул всё вверх дном. И всё равно — приготовил завтрак. Осторожно, боясь разбудить малейшим шорохом, Джисон вернулся в спальню, снял с кровати своё тёплое одеяло — тяжёлое, стёганое, с пододеяльником в мелкую клетку, — и так же осторожно накрыл им Минхо, аккуратно заправив края, чтобы закрыть и плечи, и эти несчастные босые ступни. Жест был маленьким, почти незаметным, глупым, если смотреть со стороны, но в нём была вся благодарность, которую он не умел и не мог выразить словами. Спасибо за кашу. Спасибо за то, что не выгнал. Спасибо за то, что есть. Затем он вернулся на кухню и открыл холодильник. На средней полке, ровно посередине, будто на выставке, стоял прозрачный пластиковый контейнер. В нём, аккуратно завёрнутые в фольгу, лежали две тортильи — румяные, аппетитные, с золотистыми подпалинами от гриля. Рядом, в маленькой баночке с завинчивающейся крышкой, переливался всеми оттенками зелёного и красного овощной салат — хрустящий, свежий, только что нарезанный. А сверху, бережно уложенный на салфетку, покоился рисовый пирожок в знакомой упаковке с корейским названием, тот самый, что он в прошлой жизни иногда покупал себе в корейском магазинчике в минуты острой, щемящей ностальгии по дому, который уже перестал быть домом. Он взял контейнер в руки. Пластик был прохладным, чуть запотевшим снаружи. Вес — почти невесомым, смешным. Но в ладонях он казался невероятно тяжёлым — тяжёлым от смысла, от вложенной в него заботы. Это был не просто обед. Это был акт любви, спланированный и исполненный с тихой, уверенной точностью часового механизма. Кто-то думал о его дне. О том, что он будет голоден в обед. О том, что ему может захотеться вкуса дома. О том, что рисовая лепёшка поднимет настроение лучше любого десерта. В его старой жизни такого не было никогда. Мина считала, что взрослый мужчина должен сам о себе позаботиться. «Ты же не ребёнок, Джисон». И он соглашался — кивал, проглатывал обиду вместе с сухим сэндвичем, и глушил в себе это мелкое, но постоянное чувство обделённости, убеждая себя, что оно нелепое, недостойное взрослого мужчины. Что он просто слишком много хочет. Сейчас эта годами подавляемая обида всплыла огромным, болезненным пузырём, распирающим грудную клетку изнутри, и лопнула, оставив после себя лишь ясное, неоспоримое, выжженное калёным железом понимание: ему этого не хватало. Ужасно. До дрожи в коленях. До кома в горле. До желания разрыдаться прямо здесь, посреди чужой-своей кухни, прижимая к груди этот дурацкий пластиковый контейнер. И тот Джисон с фотографий — счастливый, расслабленный, с лучиками смеха в уголках глаз — имел это каждый день. Каждый день, чёрт возьми. Зависть была уже не тихой, не стыдливой — она стала оглушительной. Она звенела в ушах, сжимала горло стальным обручем, выжимала слёзы, которые он отчаянно пытался сдержать. Он стоял посреди кухни, сжимая в руках контейнер с обедом, и понимал, что готов продать душу, чтобы это — это тихое утро с запахом каши, это знание, что о тебе позаботились, этот вкус домашней еды в пластиковом контейнере — было его настоящим. Его, а не заёмным. Не сном. Не чужой, подсмотренной жизнью. Он позавтракал медленно, невыносимо медленно, смакуя каждую ложку каши, чувствуя, как сладкое, тягучее тепло разливается по телу, успокаивая внутреннюю дрожь. Мёд таял на языке, орехи хрустели на зубах, ягоды взрывались кисловатыми нотками. Он закрывал глаза и просто был в этом моменте, не думая ни о чём. Полистал рабочие чаты, погружаясь в контекст этой жизни: обсуждение квартальных цифр, шутки коллег про Минхека, напоминание от секретаря о встрече. Всё было знакомо — те же имена, те же проекты, те же задачи, — но в то же время другие. Тон был мягче, меньше паники, больше спокойной уверенности. Никто не метал громы и молнии, не требовал невозможного прямо сейчас. Даже его собственные сообщения выглядели иначе — доброжелательнее, терпеливее. Он поймал себя на том, что читает переписку с лёгкой, непривычной улыбкой, и от этого становилось немного стыдно и немного тепло. Перед уходом он ещё раз заглянул в гостиную. Минхо по-прежнему спал, теперь уже укрытый по самый подбородок, уютно зарывшись носом в край одеяла. Джисон задержался на пороге, впитывая эту картину: спящий человек на диване, утренний свет, тишина. Потом тихо вышел, прикрывая дверь без единого щелчка. Дорога до офиса прошла в тумане противоречивых чувств — надежды и страха, любопытства и тревоги. Он одновременно жаждал и боялся увидеть, что там изменилось. И первый же взгляд на бизнес-центр подтвердил — изменения были глобальными. Весь фасад скрывали строительные леса, опутанные зелёной сеткой, внутри пахло свежей краской, растворителем и строительной пылью, висевшей в воздухе мелкой взвесью. Его отдел находился в эпицентре ремонта. Дверь сняли с петель, проём завесили плотной полиэтиленовой плёнкой, мутной и тяжёлой, сквозь которую смутно угадывались очертания комнаты и мебели. Он отгрёб плёнку в сторону и протиснулся внутрь. В кабинете царил хаос. Столы были сдвинуты к центру и накрыты брезентовыми чехлами, стены ободраны до голого гипсокартона, кое-где виднелись свежие швы шпаклёвки. Но два рабочих места у окна были расчищены и заняты. Сынмин и Минхэк, его подчинённые, сидели спиной к нему, уткнувшись в мониторы, и стук клавиш заглушал доносившийся из коридора шум перфоратора. На его собственном столе, среди кипы бумаг, ноутбука и неизменной кружки с недопитым кофе, стояла новая фотография в тонкой серебряной рамке. Он подошёл ближе, взял её в руки. Пальцы дрогнули. На снимке они с Минхо были в огромных, нелепо ярких вязаных шапках с дурацкими помпонами, свисающими на глаза. Синей и красной. За спиной — заснеженные горные склоны, уходящие в бесконечность, и пронзительно-синее, почти неестественное небо. Минхо, раскрасневшийся от мороза, с блестящими глазами и заиндевевшими ресницами, смеялся, прижимаясь щекой к его виску, и от этого жеста веяло такой интимностью, что становилось неловко. А он сам, Джисон, смотрел прямо в камеру с выражением такого безмятежного, такого дурацкого, такого абсолютного счастья, что ему стало стыдно. Стыдно перед самим собой из другой жизни. Стыдно, потому что он никогда не видел себя таким. Это была не постановочная фотография для социальных сетей, не улыбка на заказ. Это был момент чистой, ничем не омрачённой радости, выхваченный объективом и застывший навсегда. Выставлять такое на всеобщее обозрение в офисе, где каждый может пройти мимо и увидеть… это было что-то из области фантастики, из другого, непонятного ему мира. В его старой жизни на столе стояла только строгая чёрная рамка с дипломом MBA — символ статуса и достижений, а не счастья. С чувством, близким к панике, он перевернул фотографию лицом вниз. Пусть лучше никто не видит этого доказательства чужого, такого притягательного и недоступного благополучия. Рабочий день потек с непривычной, почти подозрительной плавностью. Никто не врывался в кабинет с криками о срочном заказе, телефон не разрывался каждые пять минут истеричными звонками, подчинённые не приставали с мелкими вопросами, а тихо и сосредоточенно работали, изредка переговариваясь вполголоса. Даже Минхек, вечный источник хаоса и срочных авралов, сидел, уткнувшись в экран, и лишь нервно постукивал ручкой по столу. Джисон ловил себя на том, что постоянно ждёт подвоха, вздрагивает от каждого звука перфоратора за стеной, от каждого шороха. Но подвоха не было. Была лишь непривычная, почти звенящая в ушах продуктивность и странное чувство, будто он едет на велосипеде с полностью накачанными колёсами после долгих лет спущенных. Когда часы показали начало обеденного перерыва, он с некоторым замешательством взял свой контейнер и направился в столовую. На лице непроизвольно играла глупая, почти виноватая улыбка — будто он нёс не обед, а запрещённый груз, контрабанду. Сесть за общий стол с коллегами было рефлексом, въевшимся в подкорку, но внутри всё сжалось: сейчас заметят, сейчас спросят, сейчас начнут подкалывать. — Минхек, куда собрался? До конца перерыва ещё двадцать минут, — лениво бросил Сынмин, методично размазывая по тарелке какое-то подозрительно серое рагу, от которого исходил запах столовской еды — такой знакомый, почти родной, и одновременно вызывающий тошноту. Минхек, уже вскочивший с места, нервно поправил галстук, одёрнул пиджак. На его лице читалось нетерпение, смешанное с какой-то собачьей преданностью. — Жена. Она сегодня приезжает с чертежами по ремонту. Главный дизайнер проекта, если вы не знали. Хочу встретить, — последние слова он произнёс с гордостью, но в ней сквозило что-то жалкое, заискивающее. — Ах, какой образцовый семьянин, — протянул Сынмин с лёгкой, но незлобной усмешкой, в которой, однако, проскальзывали нотки сочувствия. — Дома что ли редко видитесь? Или она настолько красивая, что наглядеться не можешь? — Он хмыкнул и продолжил, не дожидаясь ответа: — Всё хвалишься своей красоткой, а в глаза её никто не видел. Не то что наша парочка, — он кивнул в сторону Джисона. — Джисон с Минхо у нас на каждом корпоративе. В пятницу вечером под окнами дежурит, чтоб домой забрать пораньше. А твоя жена — мифическая, как единорог. Джисон молча разворачивал фольгу, стараясь не встречаться ни с чьим взглядом, спрятаться за этой привычной маской спокойствия. Каждое слово Сынмина вгоняло его в ступор. «Наша парочка». «Под окнами дежурит». Это говорилось так легко, так естественно, без тени осуждения или излишнего любопытства. Как о погоде. Как о чём-то само собой разумеющемся. В его мире такие разговоры были бы невозможны. Здесь — были нормой. — Да она у меня… карьеристка, — защищался Минхек, уже пятясь к выходу. — Ей не до светских бесед с такими, как вы. — Наверное, у них не всё гладко, — философски заметил Сынмин, когда Минхек скрылся за дверью. — Бегает за ней, как собачонка, а отдачи — ноль. Жалко парня, если честно. В этот момент Джисон откусил от тортильи. И мир перестал существовать. Вкус обрушился на него лавиной, сметающей всё на своём пути. Тёплая, мягкая, чуть поджаренная лепёшка. Сочная, идеально приправленная курица с овощами. Пряный соус с лёгкой, едва уловимой остротой халапеньо, которая не обжигала, а лишь подчёркивала вкус. Он невольно зажмурился, сдерживая стон удовольствия, рвущийся из груди. Это было не просто вкусно. Это было с любовью. Каждый ингредиент был продуман, каждый вкус дополнял другой, создавая совершенную, почти музыкальную гармонию. После стольких лет столовской бурды и сухих, безвкусных сэндвичей это было как глоток ледяной родниковой воды в раскалённой пустыне. — Ну и чего ты сегодня молчун? — не унимался Сынмин, заметив его реакцию. В голосе звучало искреннее любопытство. — Спал плохо? Или с Минхо опять кулинарничал до ночи? Вижу по лицу, что не зря. Джисон, наконец проглотив, выдохнул и открыл глаза. — Я есть пытаюсь, Сынмин. Дай хоть прожевать, очень вкусно, — буркнул он, но в голосе не было привычного раздражения, лишь лёгкая, почти домашняя усталость. И странное, тёплое чувство от того, что коллега может так просто, без задней мысли, спросить о Минхо. Что это — часть нормы. Часть его жизни здесь. — Завидую, — искренне сказал Сынмин, отодвигая свою тарелку с недоеденным рагу. — Мне бы такую заботу. А я вот один, как перст, и жую эту бурду, — он брезгливо ткнул вилкой в сторону тарелки. — Кстати, завтра пятница. Есть планы? Может, куда сходим? Тепло, щемящее и нежное, разлилось по груди Джисона. В его старой жизни Сынмин был просто хорошим сотрудником, не более. Они могли перекинуться парой дежурных фраз у кофейного аппарата, обсудить рабочие моменты — и всё. Здесь же сквозила настоящая, нефорсированная дружба, та, которая не требует подтверждений и громких слов. Ему вдруг отчаянно, до дрожи в пальцах, захотелось сказать «да». Пойти куда-нибудь, посмеяться, забыться, стать частью этой простой, понятной жизни. Но план, его безумный план, висел над ним дамокловым мечом. — Ещё не решил, — уклончиво ответил он, отводя взгляд. — Ну, если опять пойдёте с Минхо, Чаном и Феликсом куда-нибудь — на боулинг, как в прошлый раз, — зови. Мне одному скучно, — Сынмин улыбнулся своей открытой, простодушной улыбкой, от которой становилось светло. И Джисон улыбнулся в ответ. Непроизвольно. Сам того не желая. Ему всегда нравилась прямая, честная энергия Сынмина, лишённая подковерных игр и скрытых смыслов. Видимо, здесь, в этой реальности, где сам Джисон был более открыт и счастлив, эта симпатия переросла во что-то настоящее. Ровно в пять, собрав вещи, он вышел из офиса. Вечер был прохладным, по-осеннему прозрачным, небо на западе пылало апельсиновым и лиловым, разливая краски по горизонту, как акварель по мокрой бумаге. Каждый шаг по направлению к тому проклятому месту отдавался в висках тяжёлым, мерным стуком: «Пре-да-тель. Пре-да-тель. Пре-да-тель». Он шёл не к спасению. Он шёл — бежал — обратно в свою клетку. Уютную, привычную, знакомую до последнего винтика. Такую тоскливую, что хотелось выть. В кармане пальто завибрировал телефон. Он вытащил его, увидел имя «Минхо» на экране, и что-то острое, болезненное ёкнуло внутри, под самым сердцем. Вчера, в приступе отчаяния, он переименовал «Любимый муж» в просто «Минхо». Это казалось правильным, честным. Сейчас, глядя на это безликое имя, ему захотелось вернуть всё обратно. Схватить телефон и переименовать, пока не поздно. Минхо: Что делаешь? Пальцы, предатели, заледенели и сами выстукали ответ, прежде чем мозг успел вмешаться, прежде чем включился голос разума: Джисон: Иду на то место. Возвращаться в свою вселенную. К жене. Он нажал «отправить» и сразу же, в ту же секунду, пожалел об этом с такой силой, что перехватило дыхание. Сообщение ушло, статус сменился на «прочитано». Тишина в ответ была громче любого крика, любого взрыва. Она давила на уши, на виски, на грудную клетку. Джисон сунул телефон обратно в карман, чувствуя, как по спине ползёт ледяной, липкий холодок стыда. Он только что плюнул в лицо человеку, который сварил ему кашу. Который волновался за него. Который положил в контейнер рисовый пирожок, зная, что тот поднимет настроение. Человеку, который для этого мира был его семьёй. Он дошёл до места. Улица была тихой, почти безлюдной, спрятанной от шума главных магистралей. Фонари ещё не зажглись, и длинные, причудливые тени от небоскрёбов ложились на асфальт, переплетаясь в замысловатые узоры. Он встал на том самом участке тротуара, запомнившемся в кошмаре ослепительной вспышкой фар, скрежетом металла и болью. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать, дыхание стало частым, поверхностным, как у загнанной лошади. Он ждал. Смотрел на проносящиеся мимо машины, считал их, провожал взглядом. Ждал свою гибель как билет домой. Как искупление. Как последний шанс всё исправить. И снова вибрация. Он почти выронил телефон, выхватывая его из кармана. Минхо: Если вдруг… не сработает твой план. Я сегодня могу уйти пораньше. Приготовлю ту мясную запеканку, которую ты так любишь. Пауза. Тягучая, бесконечная. Затем ещё одно сообщение, короткое, будто нерешительное: Минхо: И на Netflix вышел новый ужастик. Рецензии хорошие. Можем посмотреть. Джисон прислонился спиной к холодной, шершавой стене здания, вцепившись в телефон так, что побелели костяшки пальцев. Сообщения горели на экране в наступившей темноте, словно два спасательных маяка, два огонька в бескрайнем, холодном море. Это не были слова любви. Это не были мольбы или угрозы. Это было что-то гораздо более страшное и прекрасное. Это было предложение обычной жизни. Запеканка в духовке. Посредственный ужастик на диване. Плед на двоих. Вечер, который ничем не отличается от сотни других вечеров, но который на самом деле — всё. То, что он бессознательно искал всю свою жизнь с Миной. То, о чём просил, на что надеялся, чего ждал. И никогда не находил. Минхо не уговаривал его остаться. Он просто показывал дверь — обычную, деревянную дверь их квартиры, — в которую можно войти, если передумаешь бежать. И эта дверь пахла домашней едой. И за этой дверью горел тёплый, жёлтый свет. Он перечитывал строки снова и снова, пока буквы не поплыли перед глазами, размываясь в солёной пелене. Он так мечтал о таких вечерах с Миной. Просил её посмотреть хоть один дурацкий ужастик, просто посидеть рядом, прижавшись плечом, но она воротила нос: «Это же так глупо и страшно, Джисон, как ты можешь это смотреть?». Пробовал как-то сам испечь пирог, по бабушкиному рецепту, надеясь, что запах согреет дом, но она раскритиковала и запах, и беспорядок на кухне, и то, что он «тратит время на ерунду». Даже тот сериал, который она досматривала без него вчера… Теперь он понимал. Это не было совместным увлечением, которое можно разделить. Это был её личный побег. Её способ заслониться от него, построить стену, а потом — использовать как повод для обиды. Стоя в потёмках, на безлюдной улице, вдыхая холодный вечерний воздух, он вдруг с острой, почти физической ясностью увидел себя со стороны. Со стороны — как Минхека из этой вселенной. Того самого Минхека, что бегает за холодной, недоступной женой, ловит каждое её слово, жаждет её внимания и получает лишь снисходительное равнодушие. Разве не так же он сам, Джисон, годами пытался достучаться до Мины? Приносил цветы, хотя она говорила, что они вянут. Пытался говорить по душам, хотя она уставала после работы. Извинялся, хотя не понимал, за что. Старался быть лучше, соответствовать, дотянуться. А в ответ получал упрёки, холодность и эту давящую, невысказанную, но ощутимую каждой клеткой тела претензию: «Ты недостаточно хорош. Ты не тот, кого я заслуживаю». Он всю жизнь думал, что он — проблема. Что он должен искупить её жертвы, её переезд, её согласие быть с ним. Что он вечный должник, который никогда не расплатится. А теперь, глядя на своё отражение в параллельном мире, на эту жалкую, унизительную параллель с Минхеком, он понял: они оба были в ловушке. В ловушке чужого равнодушия, в которое сами себя загнали, принимая его за любовь. Только Минхек, в отличие от него, ещё этого не осознал. Время текло. Небо почернело окончательно, зажглись фонари, бросая на асфальт жёлтые, маслянистые круги света. Машины проносились мимо, разрезая темноту фарами, ни одна не сворачивала на тротуар. Ожидание стало невыносимым — физически, почти болезненным. Он уже не боялся смерти. Он боялся, что смерть не придёт. Что он обречён остаться здесь, в этом мире, где ему так пугающе хорошо, с этим проклятым чувством вины перед той жизнью, которую он собирался предать. Что он застрял между двумя мирами, как между двумя берегами, и ни один не примет его обратно. Звонок разорвал тишину, заставив его вздрогнуть всем телом. Экран высветил имя: «Чан». Холодными, непослушными пальцами он принял звонок. — Привет, Чани, — голос прозвучал хрипло, чужим, будто из глубокого колодца. — Джисон. Здравствуй, — голос Чана был непривычно серьёзным, без обычной балаганной нотки, без привычного йоу, бро. В нём звучала тревога, которую невозможно было скрыть. — Слушай, Минхо просил не звонить. Но я не могу молчать. Он всё мне рассказал. Про вселенную, про жену, про твой план… Я волнуюсь. Страшно волнуюсь. Где ты? Джисон закрыл глаза, прижимаясь затылком к холодной стене. Слёзы, которые он сдерживал всё это время, стиснув зубы до скрежета, подступили к горлу — горячие, солёные, душащие. — Я, кажется, окончательно спятил, Чан, — прошептал он в трубку, и голос его сорвался. — Я уже четыре часа стою на пустой улице и жду, когда меня собьёт машина. Как идиот. Как конченый псих. Может, я уже мёртв? Может, это и есть чистилище — оказаться в раю, который ты не заслужил, и мучиться от этого каждую секунду? — О чём ты, Джисон? — в голосе Чана прозвучала настоящая, неподдельная боль. Боль за него. — О том, что здесь… здесь всё слишком идеально! — вырвалось у него, сдавленное, полузадушенное рыдание, прорвавшееся сквозь годами выстроенную плотину. — Коллеги — человечные. Колени не болят. Дома… дома пахнет едой, и кто-то беспокоится о твоём комфорте, ночуя на диване, потому что ты, придурок, не готов делить с ним постель! И Минхо… Чан, он настоящий. Он слушает. Он спрашивает. Он заботится не потому, что должен, не потому, что я заслужил, а потому что хочет! Просто потому что он такой! А я… я стою здесь, на этом чёртовом перекрёстке, и хочу обратно! К обидам, к холодному ужину, к вечному чувству, что я должник, который никогда не расплатится! Что со мной не так, Чан?! Почему я не могу просто взять и быть счастливым, когда счастье само плывёт мне в руки, когда оно ждет меня, целуя в щеку при встрече?! На другом конце провода повисло тяжёлое, гнетущее молчание. Слышно было только дыхание Чана — прерывистое, взволнованное. Потом он сказал тихо, очень бережно, с такой интонацией, с какой говорят с раненым зверем: — Тогда, может, не надо возвращаться? Может, стоит повернуться и пойти домой? К Минхо. К нам. К жизни, которая, как я вижу, тебя уже любит. Ты только посмотри вокруг. — А Мина? — голос Джисона сорвался на едва слышный, беззащитный шёпот. — Я не могу её просто бросить. Я обязан… Я же… — Ты никому ничего не обязан, Джисон! — Чан впервые повысил голос, но в нём слышалась не злость, не раздражение, а отчаянная, безнадёжная попытка достучаться. — Ты слышишь? Ни-ко-му! Ты шесть лет был недостаточно хорош для неё! Шесть лет, Джисон! Она не ценила тебя, не видела, не слышала! Может, она никогда тебя и не любила по-настоящему, а ты до сих пор держишься за этот призрак, за эту идею, за это чувство вины, которое она в тебе взрастила! Ты не можешь вернуться туда, где тебе не рады! Но ты можешь остаться здесь, где тебя ждут. Где тебя любят. Настоящим. Слова бились в мозгу, как птицы о стекло, отчаянно, больно, оставляя кровавые следы. Ты никому ничего не должен. Этой простой, элементарной истины ему не хватало всю жизнь. Он всегда, с самого детства, кому-то был должен: родителям — чтобы оправдать надежды, не ударить в грязь лицом, Мине — за её мнимые жертвы, работе — за карьеру, которую ему дали. И никогда — себе. Никогда — своему праву на простую, тихую радость. На то, чтобы просто быть. — Я… я не знаю, Чан. — И не надо знать прямо сейчас. Просто иди домой. Сядь в машину и поезжай. Не думай. Просто сделай. Отдохни. Выспись. Утро вечера мудренее. Разговор закончился. Джисон медленно опустил руку с телефоном, чувствуя, как пальцы сводит судорогой. Он просидел в своей машине ещё добрых полчаса — или, может быть, вечность, время потеряло смысл, — не включая зажигание, уставившись в одну точку на потолке, где трещина в обивке складывалась в причудливый узор. Два мира, два Джисона, две судьбы бились внутри него, сталкиваясь и расходясь, и каждая казалась одинаково реальной и одинаково невозможной. Одна звала долгом, виной и привычной, выжженной в подкорке стабильностью. Холодной, как сталь, но знакомой до последней царапины. Другая манила теплом запеканки, смехом друга, уютом дивана и взглядом человека, который смотрел на него на тех фотографиях так, как на него не смотрел никто и никогда. С любовью. Без условий. Он завёл двигатель. Ровный, утробный гул наполнил салон, заглушая наконец хаос в голове. Указатель поворота защёлкал в тишине мерно, неумолимо, отсчитывая секунды до выбора, до решения, которое изменит всё. Направо — к тому проклятому перекрёстку, продолжать ждать смерти. Налево — к дому, где, возможно, уже пахнет запеканкой и горит тёплый свет в окне. Палец на рычаге поворотника дрогнул. И замер.