White walls, dark secrets.

Громкие выстрелы разносят где-то в коридоре, заставляя всех в очередной раз вздрогнуть. Я сглатываю ком в горле, вжимаясь в стену позади. Не дышать, не дёргаться, не вслушиваться в крики учащихся, раздающиеся в коридоре. Все смотрят на заваленную партами дверь и надеются, что стрелок пройдёт мимо. Не станет проверять класс, не станет вламываться и убивать их. Кто-то молится, кто-то рыдает и пытается дозвониться родителям. Нэнси прощается с мамой по телефону, говоря о том, как сильно её любит. Курт помогает учительнице заставить двери класса стульями и столами, пока миссис Уэлс опускает жалюзи на окнах, погружая класс в темноту. Снова выстрел, и я снова перестаю дышать. Ощущаю, как по моим щекам скатываются горячие слезы. Билла не было на занятиях утром, и я надеюсь, что стрелок не застал его где-нибудь в коридоре, оставив истекать кровью от дроби, выпущенной в лицо. Мои руки трясутся от страха, пока Лиззи вскрикивает от очередного выстрела, прежде чем зажать себе рот. Неужели на этом все закончится? Неужели здесь они и умрут, а их школа станет памятником для погибших от руки неизвестного стрелка? Мама будет плакать. Это убьет её и отца. Наверное поэтому я не звоню. Не набираю холодными пальцами её номер, чтобы попрощаться, потому что не могу подобрать правильных слов. А будут ли эти правильные слова в такой дерьмовой ситуации? Тяжелые шаги становятся все громче, стрелок приближается к нашему классу. Все задерживают дыхание, словно это поможет, а я прячусь под столешницу. Как ребёнок, что укрывается одеялом, надеясь, что монстра под кроватью это остановит. Оказалось, не остановит. Окно между классом и коридором в дребезги разбивается выстрелом, заставляя всех закричать. Я не исключение. Воздуха в легких не хватает, и я держусь за ножку стола изо всех сил, будто это единственное, что меня спасёт. Остаться в реальности, пока паника сжимает мои ребра, не позволяя вдохнуть ни капельки воздуха. Кто-то пытается убежать, но тут же замертво падает на пол. На месте, где было лицо, я вижу лишь месиво, а растекающаяся по полу кровь вместе с ошметками мозга, кажется, подбирается ко мне слишком близко. Слишком, черт возьми, близко. Я вскрикиваю, смотря в мертвый зареванный глаз Нэнси, что заглядывает мне прямо в душу, и только после замечаю залитый кровью экран смартфона, на котором высвечивается контакт с ласковым _«Мамочка»._ Как же черт возьми мало воздуха в легких. Слезы жгут мне щеки, очередной выстрел оглушает, оставляя лишь звон в ушах. Время замедляется, а после летит так быстро. Я сижу на месте, не в силах сдвинуться, словно олень при свете фар несущейся на него фуры. Парты потрескались от выпущенной в них дроби, осколки стекла разлетелись по полу. Слишком много крови, этого металлического запаха и булькающих, задыхающихся трупов, содрагающихся в предсмертной агонии. Я слышу, как шаги приближаются ко мне, тяжёлая подошва оставляет после себя бордовые следы и громкие всхлипы еще оставшихся в живых подростков. — Дэнни, зачем же ты плачешь? Голос Билла звучит в ушах слишком громко, оставляя резкий укол в сердце. Нет, этого просто не может быть. Я вкладываю все силы в то, чтобы поднять взгляд и столкнуться с карими глазами, которые сейчас казались мне абсолютно чужими. Холодными. Отстраненными. Нет, нет, нет. Кто угодно, но только не он. Я задыхаюсь в очередном приступе паники и истерики, пока Билл смотрит на меня, кажется, целую вечность, прежде чем присесть на корточки рядом. От него несёт металлическим запахом крови, смерти и пороха. Дробовик в его руках вселяет в меня настоящий животный ужас. Хотелось убежать, спрятаться, не смотреть на любимого человека, который в одно мгновение стал совсем чужим. Да, жизнь Билла была не сахар. Вечно пьяный отец, который не раз выбивал из него всё дерьмо. Мать, рыдая, снова и снова говорила ему, что он испортил ей жизнь. Бедный район, хреновые оценки, отсутствие хоть какой-либо поддержки. В школе дела были не лучше. Спортсмены, что снова и снова доставали его в коридорах, прижимая спиной к шкафчикам и отнимая последние деньги, которые Билл еле зарабатывал в закусочной на другом конце города. В школе его били не меньше. Оставляли синяки поверх тех, что достались от отца. Вечные слухи, вечные оскорбления. Билл всегда говорил, что я был его единственным другом, его единственной любовью. Человеком, который готов быть рядом с ним, не смотря ни на что. Я всегда был на его стороне, но этого оказалось недостаточно. Ведь сейчас я сижу, захлебываясь в собственных слезах, пока Билл мягко касается моей щеки. Я боюсь. Моё тело рефлекторно дёргается в сторону. — Зачем... Зачем, Билл, зачем... остановись. Я прошу тебя, остановись. Ты... не можешь... просто не мог этого сделать. — Я говорю спутанно, еле шепчу, пытаясь найти в себе силы сказать хоть что-то. Дышать тяжело, а слезы мешают рассмотреть хоть что-то. — Я не могу по-другому, ты же знаешь. Они заслуживали смерти. Каждый из них заслуживал этого, – Билл сжимает дробовик в руках чуть крепче, что заставляет меня зарыдать лишь сильнее. – Спасибо, что был рядом. Я люблю тебя, Дэнни. — Нет, Билл, пожалуйста, остановись... Билл, я прошу тебя, нет! Последний вскрик и последний выстрел. Только дробь ружья не разрывает моё тело, но кровь все равно оказывается на лице и одежде. Тело Билла оседает на пол вместе с дробовиком в его руках. Я не слышу своих криков, но чувствую, как болит горло. Срываюсь, бью его в грудь, цепляюсь за джинсовую куртку до боли в костяшках и трясу со всей силы, будто это может вернуть его к жизни. Рыдаю, несу какой-то бред. Я просто не в силах поверить во все происходящее. Это кошмар. Просто гребаный, блять, кошмар.

***

Я не встаю с кровати уже несколько недель. У меня не осталось сил на то, чтобы подняться или поесть. Хотя бы умыться. Я даже плакать не могу, но каждый раз замечаю, что подушка под моей щекой снова становится мокрой. Все дни превратились в один сплошной кошмар. Бесконечный кошмар, не позволяющий мне спать. Мама заходит в комнату раз в пару часов. Садится рядом и просит о чем-то. Должно быть хочет, чтобы я встал или спустился на ужин. Но в итоге я не поднимаюсь, и она сдается. Приносит мне сэндвичи и воды, садится рядом, чтобы погладить мои спутанные грязные волосы, пока я смотрю в пустоту и совсем ее не слышу. Я должен ненавидеть Билла за то, что он сделал. Убил столько невинных людей, заставил весь город нести груз скорби и потери. Будто не осознавая, сколько боли принес. Но почему-то я ненавижу его лишь за то, что он оставил меня жить со всем этим. Я потерял в тот день слишком много — друзей, знакомых, привычную жизнь и любимого человека. Почему он это сделал? Почему оставил меня в живых? Неужели он так сильно хотел заставить меня страдать и справляться со всем этим в одиночку? Меня ненавидели за то, что он сделал. Я ненавидел себя за то же. Ненавидел за слабость, ненавидел за слезы. В моей груди росла огромная чёрная дыра, которая болела все сильнее. У мамы были заплаканные глаза, а у отца усталый вид. Они не знали, как жить с этим. Я тоже. Спустя полтора месяца я взялся за нож. Мама спала в гостиной, а отец работал вторые сутки, не в силах находиться дома среди этой угнетающей атмосферы. Я не осуждал его. Сложно было испытывать хоть какие-то эмоции, когда меня тошнило от одного своего существования. Все бы обязательно наладилось, если бы Билл выстрелил в меня, прежде чем покончить с собой. Я понял это только спустя время, лежа неделями в своей комнате и переваривая произошедшее. Щелчок замка, шум воды, что заполняла ванну. Я ложусь в неё прямо так, в одежде. Пижамные штаны и толстовка неприятно липнут к телу, но мне давно плевать. Я закатываю рукава толстовки, а после, совершенно не думая о последствиях, подношу холодное острое лезвие к своим рукам. И впервые за все время чувствую хоть что-то, когда из глубокого пореза сочится кровь, окрашивая воду ярким бордовым. Дрожащей ослабевшей рукой я делаю второй надрез, прежде чем нож с громким звуком выпадает из моих ладоней. Крови все больше, а я закрываю глаза, утопая в холодной воде. Мне сложно прощаться, поэтому на столе не лежит даже банальной записки. Родители поймут. Я больше не могу жить с этой болью. Все, чего я хочу, это забыться в успокаивающей тишине. Говорят, что перед смертью жизнь пролетает перед глазами. Я не вижу ничего. Безграничная пустота и темнота, что окутывает меня прохладным одеялом. Такое же ощущение лёгкости и свободы было со мной, когда мы с Биллом встречали рассветы на крыше. Было холодно, а мы как два придурка в начале марта вылезли на улицу в одних лишь футболках. Билл крепко обнимал меня, то ли пытался согреть, то ли согреться сам. Плевать. Он тепло улыбался, а мои зубы отбивали странный ритм из-за холода. Я пихал его локтем в бок, сам улыбался, а после он тянул меня к себе и целовал. Наш первый поцелуй. Он никогда не признавал, что между нами было что-то больше, чем просто дружба. Мне и не нужно было его признание. Мне нужен был только он. Наши разговоры, долгие поцелуи, которые с каждым разом заходили все дальше. Я бы хотел остаться в тех мгновениях навсегда. Лишь я, он, холодный март и согревающие объятия. Но мои глаза распахиваются в больнице. Веки слишком тяжёлые, свинцовые. Приборы, подключенные ко мне, противно пиликают над ухом. Сухость во рту, привкус лекарств. Рядом в кресле сидела мама. Она спала, слабо сжимая мою ладонь в своей, но я не смог почувствовать тепло её пальцев. Я, кажется, не ощущал ничего. Ни тугих бинтов, ни капельницы, ни холода в палате. Полное отсутствие чего либо, кроме безграничной усталости. Врачи, проверки, тесты. Я был убит горем и отчаянием, но все это глушилось таблетками и уколами. Я злился на родителей за то, что они решили спасти меня. Обречь на существование в бесконечном кошмаре, из которого я только-только нашёл выход. Лучше бы они дали мне умереть в тот день. Нам всем было бы проще. Спустя две недели меня выписали. Затянули бинты потуже, вручили родителям кучу листовок о психиатрических клиниках, посоветовали не затягивать с лечением. Врач говорил с отцом и матерью при мне, в палате, пока они собирали мои скудные пожитки. Медсестра вкалывает успокоительное в еле заметную вену на сгибе локтя, но слова отца делают мне куда больнее, чем игла, пронзающая кожу. — Мистер и миссис Уэлс, вам нужно успокоиться. — Я просто не могу поверить, что ты всерьёз думаешь об этом, Стив. Он же наш сын! — Он болен! Родители плевать хотели на слова доктора и мое присутствие в палате. Происходящее было и их трагедией тоже. Разговор на повышенных тонах наконец заставляет меня почувствовать что-то кроме пустоты и усталости. Заставляет почувствовать страх. Сердце бьется чаще, пока я сжимаю простынь охладевшими пальцами. Кажется, успокоительное не помогает, и это замечает даже врач, что старается спешно вывести родителей в коридор. Дверь закрывается резко и громко, а я вмиг забываю о дыхании. Оно сбивается к черту. И пока медсестра пытается привести меня в чувства, я вслушиваюсь в обрывки фраз, долетающие из-за закрытой двери. Я злюсь, я напуган. Нет, не того, что меня упекут в дурку, заставив пол жизни провести на таблетках. Я боюсь нахлынувших воспоминаний о том дне, когда Билл взял отцовский дробовик и убил пятнадцать человек, включая себя. Я задыхаюсь от паники, ведь вместо голосов родителей слышу мольбы о пощаде своих одноклассников. Какафония звуков оглушает, словно от выстрела. И даже прикосновения медсестры кажутся слишком небезопасными. — Мы найдём психиатра, попробуем вылечить его дома, а не в психушке. Стив, прошу, послушай... — Он пытался покончить с собой. Он вскрыл себе вены, Ванда! Он, черт возьми, поехал крышей, и ты хочешь, чтобы в следующий раз наш сын взял дробовик и перестрелял своих одноклассников? Прямо как тот конченный парень, с которым он водился. — Отец срывался, кричал, пока мама рыдала от усталости и беспомощности. До меня еле доходят слова врача, который пытался их успокоить, и легче не становилось, — Я сразу говорил, что эта их "дружба" ни к чему хорошему не приведёт. Этот подонок был таким же больным, как и его родители, и теперь наш сын болен из-за него. Мы ничего не можем с этим сделать сами, Ванда, просто.... — Помолчи хотя бы минуту! Закрытая дверь и уговоры медсестры успокоиться не спасают меня от брошенных отцом слов. Мама плачет. Я слышу её тихие всхлипы, и вспоминаю Лиззи, что сжалась на полу в истерике, надеясь пережить тот день. Мне дают воды и таблетки. Руки дрожат, а пальцы не в силах сжать стеклянный стакан, который тут же падает, разбиваясь на мелкие осколки. Я снова под партой, снова дрожу от страха, снова переживаю этот гребанный день сурка. Окно между классом и коридором разбито. Металлический запах крови и пороха забивается в мои ноздри, заполняя собой лёгкие, в которых почти нету воздуха. Таблетки начинают действовать. Меня отпускает. До машины меня везут на инвалидной коляске. Я практически не осознаю, что происходит. Взгляд не фокусируется на улице, а голоса родителей звучат отдалённо, как через плотную пелену ваты. Веки слишком тяжелые, закрываются сами собой, пока меня окутывает усталость. В последний момент я лишь чувствую, как сознание теряет связь с реальностью, прежде чем погрузиться в сон. Я вновь открываю глаза. Сухость во рту, привкус таблеток. Голова раскалывается, тело кажется слишком тяжелым. Но сейчас я не вижу больничной палаты — все еще машина, лес вокруг и замолкшие родители. Мы не едем домой. И слишком уж поздно доходит, куда конкретно меня везут. Клиника. Они решили сдать меня в дурку. В то же мгновение злость и разочарование накатывают с новой силой. Будто меня бросили, лишь бы не мозолил глаза. Снова хотелось рыдать. Забиться в гребанной истерике, открыть дверь машины и выскочить на полном ходу, надеясь, что меня переедет седан, ползущийся позади. Но таблетки все глушат. Я опираюсь лбом о стекло на заднем сидении, без интереса разглядываю деревья за окном, пока мама пытается со мной говорить, вызывая лишь больше раздражения. — Отец нашёл для тебя хорошую клинику. Там будет здорово, обещаю. Хорошие врачи и программы, лес вокруг и абсолютное спокойствие. Ты сможешь наконец-то отдохнуть, пока мы перевозим вещи в Сиэтл. — Сиэтл? Ты не говорила, что мы переезжаем, — безэмоционально говорю я, отрывая свой лоб от чуть запотевшего стекла. — Так будет лучше... — Её натянутая ласковая улыбка только усугубляет ситуацию. — Для кого? Для вас? Зачем ты спасла меня, если хочешь упечь в дурку на краю света, а после увезти подальше от нашего дома? — мои слова отдают ядом и желчью. Я ненавижу её с каждой секундой все больше и ничего не могу с этим сделать. Даже таблетки не спасают от приступа тревоги и злости. Если бы не мои онемевшие руки, я бы точно дёрнул ручку двери и выпрыгнул из машины. — У нас тебе не станет лучше. В Сиэтле мы начнём все с чистого листа, все снова станет хорошо, милый, ты же мне... — Я не хочу уезжать. Я не хочу бросать Билла, не хочу бросать последний шанс быть рядом с ним. Неужели ты не понимаешь? В машине повисает тишина. Я прячу взгляд за длинной чёлкой, окрашенной в бледный синий цвет. Мама смотрит с такой болью в глазах, что я просто не могу вынести ее ласк овый печальный взгляд. — Малыш, Билла больше нет. Надо жить дальше.