I will always follow.

Он думал, что счастлив. Нет, на самом деле, нет, он был счастлив, или был бы счастлив, если бы всё ещё был способен испытывать это чувство. Но он, безусловно, был доволен, по меньшей мере, и очень-очень доволен, если честно. Благодаря провидению, он оказался неподалеку от поместья Убуясики, и Ояката-сама предусмотрительно послал ворона, а не Кандзабуро. Как бы Гию ни любил своего ворона, он также знал, что в старости тот склонен путать вещи, и эту информацию, в частности, лучше было бы доставить ему быстро и безопасно. Он не знал, как это получилось, и ему было всё равно. Ояката-сама успешно освободил залы своего поместья, чтобы Гию мог свободно ходить по ним, не привлекая ничьего внимания, но он был благодарен. Любые нежелательные взгляды дали бы ему столько поводов для объяснений, что он, вероятно, отказался бы покидать водное поместье, пока все об этом не забудут. Ренгоку был в ужасном состоянии, слово «ужасном» даже близко не описывает его. Гию решил сосредоточиться на важных вещах, на жизненно необходимых. Сломанные кости и раздробленные глазные яблоки — с этим Кочо могла справиться, но дыра в грудной клетке… для Гию это была ситуация жизни и смерти. Проколотые лёгкие, печень и желудок — это, мягко говоря, очень сложная ситуация. И он так сильно истекал кровью, что Гию не понимал, как он может продолжать истекать кровью и оставаться в живых, он думал, что внутри у него не так уж много крови. Он остановил кровотечение у Ренгоку, дыхание которого стало очень прерывистым. Гию закрыл рану на груди Ренгоку голыми руками и сосредоточил там свою энергию, вкладывая каждую клеточку своего существа в кончики пальцев. Да, он нечасто использовал этот навык, постоянно залечивал царапины и порезы — и свои, и своих дочерей — дома, но это было совсем не то же самое. Во-первых, степень травм была не сопоставима, а во-вторых, у него не было таких же отношений с Ренгоку, как со своими дочерьми. Но Ренгоку был хорошим человеком и постоянно старался общаться с Гию, поэтому он сосредоточился на этих воспоминаниях и изо всех сил старался, даже переборщив, пока кровотечение полностью не прекратилось и новый слой ткани не запечатал его легкие. Запах Гию распространился по всей комнате, совершенно выйдя из-под контроля. Он даже проник в коридоры и соседние комнаты; к тому времени, как Гию закончил обрабатывать раны своего товарища-хашира, поместье Убуясики было пропитано его личным запахом. Ренгоку будет трудно забыть этот запах — хотя Гию и не собирался просвещать его в этом конкретном аспекте… да и, вероятно, ни в каком другом… Первое, что уловили его уши, — это необычно громкий голос Мастера. Гию знал, что Мастер не один, и это было единственной причиной такого необычного поведения. Он понял, что это предупреждение о необходимости спрятаться, поэтому спрятался, открыл окно и выпрыгнул, когда дверь открылась. Из-под подоконника Гию услышал пронзительный, певучий голос Кочо; одно лишь воспоминание о том, как она его ткнула, чуть не вызвало у него головную боль. Нет, Шинобу НЕ ДОЛЖНА была знать о нём, как и любой другой Хашира… Ну, не все, он предположил, что Муичиро либо забудет об этом, либо ему будет всё равно, а Химеджима, вероятно, не будет против, он никогда не думал плохо о ком-либо без веской причины, хотя он не мог быть уверен на сто процентов, поскольку недавно простил демона, возможно, он всё ещё оставался в довольно коротком списке людей, которых ненавидел Химеджима. В конце концов, Гию подумал, что его легко ненавидеть. Он глубоко вздохнул, успокоился и направился в безопасное место, уже думая о дочерях и о том, что будет готовить на ужин; может быть, по дороге что-нибудь купит или импровизирует с донбури, если он правильно помнил, у него есть все необходимые ингредиенты. Но ему ничего не нужно было делать: Айко и Суки ждали его, сидя рядом на веранде, наблюдая за плавающими в пруду карпами кои и, как всегда, споря; ужин был готов, ванна полна горячей воды, а дом идеально чистый. Для двух десятилетних девочек они были очень полезны, даже когда он их об этом не просил. Правда, как бы Гию ни хотел это знать, вся суть заключалась в том, что Айко и Суки искренне хотели ему помочь, потому что любили его, потому что он заботился о них и любил их по-своему, странным и нежным образом, когда никто другой этого не делал, когда они были одиноки и напуганы, осквернены и сломлены. Он был рядом с ними, когда они больше всего в нем нуждались, никогда не выпытывая ответа об их кошмарах, никогда не кричал и не ругался, даже когда они попадали в неприятности, когда они втягивали ЕГО в неприятности, никогда не поднимал на них руку, ни когда они ломали вещи, ни когда они ослушивались. Он всегда был нежным, всегда понимающим, всегда сначала выслушивал их и принимал их извинения, всегда был рядом, когда им приходилось брать на себя ответственность за свои поступки, всегда успокаивал. —"ха-ха!" - Суки первой заметила его приезд. Гию потребовалось пять месяцев, чтобы убедить их перестать называть его Хашира-сама, еще три месяца, пока Айко впервые по ошибке не произнесла "ха-ха-э", и целый год, пока они не почувствовали себя достаточно уверенно, чтобы называть его "ха-ха". Подумав ещё раз, Гию следовало бы убедить их называть его «чичи», чтобы скрыть свою ложь, но он не чувствовал себя комфортно, втягивая своих дочерей в свою ложь. В конце концов, он был омегой и умрёт как омега, и для своих дочерей, даже если они не были ему кровными родственницами, он всегда будет рядом,и для них он будет ха-ха Айко подбежала к нему, за ней последовала её сестра-близнец, обняв его за талию. Хотя Гию избегал объятий и любого физического контакта, он всегда обнимал своих дочерей в ответ, независимо от того, был ли он в плохом настроении, перегружен после дня проведенного в окружении людей, или испытывал стресс. Он откладывал все свои мысли на пять минут и уделял им внимание, которого они так отчаянно ждали. После этих пяти минут он направлялся прямиком в ванную, где оставался один и мог почти полчаса полежать в теплой воде, чтобы расслабиться и восстановить силы. Девушки знали о его распорядке дня и всегда ждали его, всё было готово, чтобы облегчить ему жизнь, потому что знали, что у их «Ока-сан» было гораздо больше забот, чем он им рассказывал. Они знали, даже если он им не говорил, даже если он им не показывал, что часть его была ранена столько, сколько он себя помнил, что часть его умерла задолго до их встречи, что он будет притворяться, улыбаясь, и отдавать всё, пока у него не останется сил, потому что такова была его натура. Айко повезло, или не повезло, забыть большую часть своего прошлого, Суки же, наоборот, помнила каждую отвратительную мелочь. Они переживали свою травму по-разному: Айко была навязчивой, Суки хотела, чтобы её оставили в покое, Айко кричала, а Суки молчала. Гию никогда не спрашивал почему, он просто принимал это и старался незаметно подстраиваться под них обеих. Однако многое изменилось, и Гию это знал. Спасение Ренгоку было важным событием, и оно не останется незамеченным ни для кого, ни для Хашира, ни для демонов. Теперь он снова был в опасности, и ему некуда было бежать, у него не было свободы убежать и выкрутиться с помощью лжи, он был ответственен за своих дочерей, и даже если это было опасно для него физически и для его слабого психического здоровья, Водное поместье было самым безопасным местом для его дочерей. Но он мог доверять Оякате-саме, тот был его последней линией обороны, и очень хорошей, если ему позволят так сказать, и он знал, что Мастер сможет сдержать Хашира. Демоны — это совсем другое дело, но пока выживание Ренгоку держалось в секрете, он был в безопасности. Рано следующим утром прибыл ворон Касугай Ояката-сама, к которому были прикреплены два письма. Одно из них, вероятно, было таким же, как и у всех Хашира. В нём объяснялось слабое здоровье Ренгоку и содержалась просьба держать это в секрете, чтобы не послали демона «завершить начатое». Второе письмо предназначалось только для Гию. В письме содержалась рекомендация проявлять осторожность: одна ошибка с его запахом — и его прикрытие будет раскрыто. Ренгоку, вероятно, всегда будет помнить этот запах, и Кочо тоже его почувствовала. Если бы он был осторожнее, его запах не вышел бы из-под контроля, и Кочо не смогла бы его учуять. Беты не так хорошо различают запахи, как альфы, но он преувеличил свой запах и до сих пор удивляется, что Ояката-сама смог так долго держать всех подальше от комнаты. Также говорилось, что Кочо заметила, насколько невозможно сохранить жизнь Ренгоу с теми травмами, которые он получил, и не раз спрашивала, кто его вылечил и как. Ояката-сама хранил его секреты с изяществом, с нежной улыбкой на лице и молчанием, но Кочо этого было недостаточно, она будет изучать этот вопрос и вмешиваться в дела каждого, пока не докопается до правды. Что ж, это плохо для него, но он не мог позволить ей узнать правду. На следующей встрече Хашира, Гию был предельно осторожен, каждый его шаг был тщательно спланирован, его лицо оставалось таким же отстранённым, холодным и отталкивающим. Он хранил молчание и держался на расстоянии, они будут придираться к нему, как всегда, Кочо будет тыкать его, как всегда, а он, как обычно, никак не отреагирует. Ренгоку отсутствовал на собрании по очевидным причинам: он всё ещё восстанавливался в поместье Бабочек, всё ещё спал, пока его тело готовилось к пробуждению. «Ара Ара, Томиока-сан» Он знал, что у него будет болеть голова, но не ожидал, что это произойдёт так быстро. «Вы собираетесь навестить Ренгоку-сана?» Нет, он не собирался этого делать. На самом деле, он не мог, потому что существовала ничтожная вероятность того, что его тело отреагирует на раненого коллегу без его разрешения. Ренгоку нужно было разбудить, прежде чем Гию осмелился бы навестить его. «Почему ты меня игнорируешь?» Потому что она была довольно надоедливой, и потому что он никак не мог ответить на её вопросы, не ввязавшись в полномасштабный допрос, с которым ему было бы не по себе. Нет, ему нужно было держать рот на замке, иначе правда вырвется наружу. «Вот почему вас никто не любит, Томиока-сан» Как будто он этого и так не знал. «Меня никто не недолюбливает». Он солгал. Правда заключалась в том, что он не считал себя приятным человеком. Он знал, что его трудно понять, он мало говорил, а когда говорил, то тратил ужасно много времени и усилий, чтобы выразить свои мысли в понятном предложении. Он никогда не находил нужных слов или терял интонацию. Он просто не мог понимать людей, и люди, казалось, тоже не могли понять его. Единственным исключением могли быть его дочери, но у них особого выбора не было. Другим исключением мог быть Танджиро, но Танджиро был из тех людей, которые старались любить всех и быть любимыми в ответ. Он даже извинялся перед демонами. Благодаря самому священному явлению, явился Учитель, и он был избавлен от пыток. Состоялся разговор о событиях, произошедших в поезде: гибель первой нисшей луны благодаря Иноске и Танджиро, выживании пассажиров благодаря совместным усилиям Зеницу, Незуко и Ренгоку, а также о последующей битве с третьей верхней луной, в результате которой Ренгоку получил ранение в грудь, а его левый глаз был раздавлен без возможности спасения. «Мастер, эта рана сама по себе не зажила», — сказала Кочо. «Нет, оно само по себе не закрылось», — ответил Убуясики-сама с застывшей улыбкой на лице, словно этого ответа было достаточно для любого из обслуживающего персонала… Но для одного из них этого было более чем достаточно. «Тогда… кто его закрыл, Ояката-сама?» — настаивала она. «Всё было сделано, и это самое главное», — ответил он с бесконечным терпением, и вскоре встреча закончилась. Кочо не осмелилась настаивать на ответе Мастера, и Гию почувствовал облегчение. У него были миссии и люди, о которых нужно было беспокоиться, но его секрет был в безопасности. Рассказать Оякате-саме было одним из лучших решений в его жизни. Небольшое сожаление пришло спустя некоторое время, когда Ренгоку проснулся и, вопреки здравому смыслу, решил продолжить выполнять свои обязанности Хаширы, сражаясь с демонами, даже потеряв глаз. Гию с чувством вины подумал, что ему следовало оставить какие-то последствия этих травм, чтобы полное выздоровление было невозможным. Неполное заживление легких было бы достаточной мерой, но он был не из тех людей, и в данный момент, имея вдвое меньше глаз, чем следовало бы, Ренгоку бесстыдно забирал его цугуко прямо у него из-под носа, даже несмотря на то, что Танджиро еще не знал, что в будущем ему предстоит заменить его на посту Водного Хашира. И он даже не жаловался, потому что Танджиро улыбался, счастливо принимая свой новый титул, даже не думая о Гию и его чувствах. Предательство и унижение — вот какой был бы ответ для Танджиро, если бы тот спросил, но даже если бы он это сделал, Гию никогда бы не сказал ему правду, он бы поддержал его решение и поздравил… но ему бы хотелось, чтобы его спросили или, по крайней мере, предупредили заранее, а не перед всеми, без предупреждения. Гию дотянул до конца собрания, едва сдерживая эмоции; он заглушил все свои внутренние и внешние чувства. Ояката-сама, вероятно, позже пришлет письмо с подробным описанием собрания, потому что он не смог расслышать ни единого слова. Ему нужно было срочно добраться домой, поэтому, как только Мастер попрощался, Гию вскочил на ноги и ушёл. Он не пошёл к Танджиро, чтобы поздравить его, и не поздравил Ренгоку, ему не хотелось ужинать ни с кем из них, он действительно хотел, чтобы они оставили его в покое, чтобы мир наконец-то по-настоящему отразил его чувства — одиночество и отчуждение, как всегда. «Ара Ара, Томиока-сан» Гию едва расслышал фирменную фразу Кочо, произнесённую ею нараспев, но не обернулся, проигнорировал её, потому что уже был без настроя, и продолжал двигаться вперед, не меняя темпа, не сбиваясь с ритма, как будто она вообще ничего не сказала, как будто он её и не услышал. "Ха-ха!" На этот раз Айко заметила его первой, Суки нигде не было видно, или, по крайней мере, не было, потому что как только её сестра заговорила, голова Суки показалась из кухонной двери, и они обе побежали к нему. Гию приготовился выдержать объятия, хотя в тот момент меньше всего ему хотелось прикосновений. Он молчал, у него не было сил даже пытаться говорить, поэтому он просто слушал их, равнодушно, но стараясь уделить им должное внимание. У него в горле или, может быть, в желудке был ком, его тошнило, ему стало трудно сохранять концентрацию, и он заметил, что по всему телу выступил холодный пот. Ему казалось, что нужно убежать, но убежать от чего именно? Он чувствовал оцепенение, но в то же время ему было слишком больно, чтобы быть по-настоящему онемевшим, грудь сжималась, слова гудели вокруг него, дочери разговаривали, но он не понимал, о чём. Они говорили с ним? Он даже не мог правильно понять их жесты. Они злились, потому что он их не слушал? Они боялись? Может, поэтому он чувствовал, что должен убежать? Они были в опасности? Он хотел спросить: «Всё в порядке? Что случилось?», но не мог, слова отказывались выходить из его уст или головы, он не был уверен. «Ты в безопасности, я здесь, никто тебя не обидит», — хотел он сказать. Мысли метались в голове, он был уверен, что меч Ничирин у него на поясе, он сможет защитить их, если найдет источник проблемы. Демон? Альфа проник в дом? Все это сон, кошмар? Было похоже на это, дышит ли он вообще? «Ха-ха!» — хриплый голос Суки донесся до него, пронзая его собственный стук сердца. «Ты должен дышать так, как учил нас, помнишь? Вдох и выдох, спокойно и размеренно?» Да, он вспомнил, но дыхание было непривычным, он чувствовал тяжесть в груди, из-за которой ему было невероятно трудно дышать. Он сосредоточился на дыхании и заставил себя вернуться к полному сосредоточению. Его мысли неустанно крутились в голове: они были в Водном поместье, самом безопасном месте в мире, ни один демон не смог бы туда проникнуть, их окружали глицинии, а его собственная кровь скрывала весь город. Ни один демон не смог бы добраться до них. «Всё в порядке, я в порядке», — хотел он сказать. «Просто плохой день, я пойду в ванную, а когда устроюсь, вы расскажете мне всё, что делали сегодня», — подсказывал ему разум, но рот был закрыт. «Дай мне пять минут», — мог бы он сказать, но не сделал этого, не смог. «Ты не можешь говорить?» — спросила Айко. В какой-то момент во время того эпизода, как он их называл, им удалось усадить его, или, может быть, он сел сам, он не знал, не помнил, по-настоящему. «Нет», — хотел он ответить, но слова не выходили, и он лишь покачал головой, чувствуя себя побежденным. Он хотел сказать так много всего: успокоить их, объяснить, почувствовать себя достаточно стабильным, чтобы они могли опереться на него, а не… вместо этого. Он чувствовал себя неудачником, и чувство вины и унижения вернулось, сильнее, чем когда-либо. Несмотря на внутренний диалог, пытавшийся объяснить его чувства, он не мог выдавить из себя слова, и ему было ужасно неприятно, что это происходит с ним, он просто хотел, чтобы это прекратилось, что бы это ни было. «Вода готова, если хочешь принять ванну, мы подождём тебя на кухне», — сказала Суки, вставая и протягивая руку сестре. «Тебе нужна помощь, ха-ха?» — спросила Айко, стоя рядом со своей сестрой лицом к Гию. Он снова покачал головой. «Спасибо», — хотел он сказать, но не смог, поэтому остался сидеть в ангаве, прижавшись спиной к стене, пока дочери не исчезнут. Он встал, готовясь принять ванну, и приготовился поговорить с единственным человеком в мире, который удерживал его от падения в пропасть — со своими дочерьми. Гию приходилось так долго справляться с этими приступами, что он не помнил времени, когда они отсутствовали; в какой-то момент он начал верить, что всегда был таким: неправильным, непохожим на других. Он понял, что немота появилась позже. Он помнил, как кричал и плакал, когда жил с сестрой, у него всегда были проблемы с общением в целом, он не так легко улавливал тонкости, как все остальные, и всегда был невнятным, но он мог говорить, даже если никто, кроме сестры и Сабито, не мог его понять. Физически он мог произносить слова, даже если они были не совсем правильными. Но после смерти сестры все изменилось, тогда и началась его немота, когда никто не хотел его слушать, даже если он говорил. Первые несколько недель в доме Урокодаки-сэнсэя были сущим адом. Он не мог вымолвить ни слова, все слова застревали у него в горле, и все, что он мог делать, это все больше и больше злиться на себя. Сабито и Урокодаки сочли бы его немым, если бы не кошмары: его крики будили всех четыре-пять раз в неделю. Оставшиеся ночи он проводил без сна, прижавшись спиной к углу маленькой комнаты, которую делил с Сабито, закрывая рот руками, чтобы заглушить рыдания, пока не наступало утро. Гию вышел из ванны, желая остаться еще ненадолго, но понимал, что потеряет счет времени, поэтому вытерся полотенцем и оделся в самую удобную одежду, ту самую домашнюю, как ее называли дочери. К нему так и не вернулась способность говорить, но, по крайней мере, он больше не паниковал. Он подумал, что сможет есть и слушать, даже если не сможет говорить, и, с этой мыслью в голове, отправился воссоединиться с дочерьми. Он находил утешение в своей рутине. Он брался за столько заданий, сколько мог, и проводил каждую свободную минуту в компании своих дочерей. Суки и Айко заполняли его молчание разговорами, его оцепенение — улыбками, а его одиночество — нежными ласками и крепкими объятиями. В том же месяце у них тоже началась первая течка, так что у Гию и так было достаточно забот, чтобы страдать из-за чего-то, или, точнее, из-за кого-то, чего он не мог иметь. Ему удалось измотать себя настолько, чтобы выспаться. Возможно, теперь, когда дочери спят в его комнате, ему наконец-то повезло избавиться от кошмаров. Никакие друзья не отвернулись от него и не ушли, никакие сестры не кричали, что он должен умереть, никакие учителя не могли смотреть на него с разочарованием.

***

Он снова ужасно опаздывал. Да, это был последний день течки у его дочерей, и поэтому она была не такой интенсивной, как в начале. К тому же, они уже научились успокаивать друг друга своим запахом, так что ему особо не о чем было беспокоиться, он просто хотел быть с ними, это был важный момент в их жизни, а они еще такие маленькие. Но ничего нельзя было поделать, он купил касутеру и тайяки, может быть, в качестве извинения, а может, в качестве поздравления, он точно не знал, но это были любимые блюда его дочерей, поэтому он надеялся, что этого будет достаточно. Внезапно его тело перешло в режим повышенной готовности. Он находился не достаточно близко к Водному поместью, но, безусловно, достаточно близко к городу, который защищал. Он мог позволить всему идти своим чередом, его защита сдерживала бы всё, что пыталось проникнуть внутрь, но он не мог игнорировать это с чистой совестью. Как истребитель демонов и как Хашира, он был обязан убивать всех демонов, которые могли причинить вред человеку. Как кицунэ, он был обязан защищать всех в этом городе. Ему потребовалось всего мгновение, чтобы решить, что его долг — вмешаться. Луна светила над деревьями, почти полная, но еще не совсем полная, ночь была тихой, теплой и приятной для дыхания, прекрасная ночь для наблюдения за звездами в Водном поместье, чтобы посидеть на ангаве. Если бы у его дочерей не было течки, он мог бы предложить пойти поужинать. Но у его дочерей была течка, и он опаздывал. Крик застал его врасплох, это был не страх, хотя «не просто страх» было бы уместнее, это была боль. И крик был не громким, скорее похожим на вздох, смешанный с плачем, на удушье, наполненное слезами. Демон не представлял собой ничего страшного, это был недавно трансформированный демон, который уже наполнился кровью два или три раза. Этого было достаточно, чтобы понимать, что дети, женщины и омеги более питательны, но без всякого искусства демонической крови. Его внимание было сосредоточено на темном, грязном комке на полу. Комок едва дрожал, это был ребёнок, возможно, ровесник его дочерей или чуть старше, если судить по размерам. Ребёнок прикрылся… плащом? Гию не был уверен, что это такое, но плащ выглядел тяжёлым, тёплым и достаточно большим, чтобы принадлежать кому-то другому. Демон бросился на ребенка, вытянув руки, когти наготове, чтобы прорезать одежду и плоть, пасть была открыта в угрожающем крике, а из зияющей пасти капала слюна, готовый укусить. Гию без лишних церемоний убил демона, используя свой стиль дыхания скорее по привычке, чем по необходимости. Бой закончился, едва начавшись, поскольку демон не заметил его присутствия до того момента, как ему отрубили голову. Когда демон превратился в пепел, Гию осмотрел ребенка с безопасного расстояния, понимая, что приближение к испуганному человеку может плохо закончиться для них обоих, поэтому он стоял там, ожидая... чего-нибудь, чего угодно, например, родителя, зовущего ребенка, крика вышеупомянутого ребенка, или какой-нибудь идеи, зародившейся в его голове. «Э-э… ты в порядке?» — спросил он, пытаясь заглянуть под плащ, не прикасаясь к нему. Он не получил ответа. «Малыш?» Он попробовал еще раз, но результат был тот же. Гию придвинулся ближе к ребёнку и одной рукой схватил край плаща, чтобы заглянуть под него, всё ещё опасаясь возможного нападения, но увидел лишь хвостик ярко-жёлтых волос, поэтому осторожно полностью снял с ребёнка плащ. Это был мальчик, или, по крайней мере, так казалось: он закрыл голову руками и свернулся в плотный комок человеческих конечностей. Он истекал кровью, не слишком сильно, ничего такого, что нельзя было бы залечить за несколько секунд, но ребенок потерял сознание, возможно, от страха; он был весь в поту, а лицо покраснело. Он был омегой, Гию чувствовал это по запаху, что-то в этом ребенке тронуло его сердце, поэтому он поднял его и продолжил свой путь к Водному поместью. Он приносил домой касутеру, тайяки и ещё одного ребёнка.