Кровавый шёлк Корё

***

V. Мокёктан

***

      Рассвет над Кэгёном еще не успел разогнать тяжелые сизые тучи, когда Итачи вернулся из северных крыльев поместья. От него пахло сыростью подземелий, горелым деревом и застарелым, металлическим запахом крови — тем самым шлейфом, который всегда тянулся за «Вороном Смерти» после допросов. Согласно древним законам Корё, после соприкосновения со смертью и «грязным» трудом палача, наследник должен был пройти ритуал очищения. Сакура, как его законная жена, обязана была ждать его в мокёктане — личной купальне, скрытой за тремя слоями тяжелых кедровых дверей. Это не было актом милосердия; это был долг, за неисполнение которого Микото могла спросить с неё по всей строгости. Когда Сакура вошла в предбанник, её встретила тишина, нарушаемая лишь гулким эхом капель. Воздух здесь был перенасыщен паром, отчего шелковые стены казались влажными на ощупь. Она сама подготовила воду: бросила в каменную чашу охапки горьких трав и корень аира, чтобы смыть не только грязь, но и дух пыток, который Итачи принес на своих плечах.       Дверь распахнулась. Мужчина вошел, не глядя на неё. Его движения были скованными, тяжелыми. Каждая пластина его черного доспеха казалась налитой свинцом. Сакура подошла к нему молча. Её пальцы, уже привыкшие к холодным застежкам, начали распутывать кожаные ремни. Когда последняя часть брони с глухим лязгом упала на пол, Итачи остался в одной нижней рубахе, пропитанной потом и пятнами чужой крови. Он тяжело опустился на деревянную скамью, позволяя Сакуре стянуть с него сапоги. В этот момент он не выглядел как великий воин — он казался изломанным зверем, который вернулся в свое логово, чтобы зализать раны.       Огромная чаша, высеченная из цельного куска темного гранита, была заполнена почти кипящей водой. Итачи сбросил одежду и вошел в воду. Сакура, следуя ритуалу, осталась в одном тонком нижнем платье — чистом, белом, символизирующем её готовность принять на себя его скверну. Она встала позади него, взяв черпак. Вода с шумом полилась на его плечи, и Итачи издал едва слышный, приглушенный стон — мышцы начали расслабляться под действием жара.       — Ты бледнее обычного, — его голос прозвучал внезапно, разрезав тишину. — Запах крови пугает тебя?       Сакура продолжала тереть его спину жесткой губкой, стараясь не смотреть на свежие кровоподтеки под лопатками.       — В этом доме кровь — это повседневность, Итачи-сама. Меня больше пугает тишина, которая наступает после.       — Тишина — это когда враги шепчутся за твоей спиной, а ты слышишь лишь биение собственного сердца, — голос Итачи был тихим, но в акустике каменного зала он звучал как приговор.       Он притянул её к себе, его пальцы жестко обхватили её предплечье, заставляя опуститься на колени у самого края гранитной чаши. Пар клубился вокруг них, скрывая остальной мир, оставляя лишь их двоих в этом влажном, душном коконе.       — Хана Хьюга сегодня в саду... — продолжил он, глядя на неё сверху вниз, и капли воды с его волос падали на её лицо, словно холодные слезы. — Она не просто так искала ссоры. Она не ревновала. Она проверяла твою прочность. Искала трещину в фарфоре.       Сакура замерла. Её мокрые от пара пальцы до боли впились в шероховатый край гранита, пытаясь найти опору.       — Вы знали? — выдохнула она, чувствуя, как страх ледяной змеей ползет по позвоночнику.       — Я знаю каждый вздох в этом поместье, — Итачи медленно подался вперед. Теперь их лица разделял лишь дюйм насыщенного маслами воздуха. Иллюзия уединения была полной, но это была ловушка, а не убежище. — Хана — это лишь изящный, отравленный кинжал в руках Данзо. Её цель — выставить тебя «нечистой». Ты понимаешь, что это значит в Корё?       Он сделал паузу, позволяя смыслу слов проникнуть в её сознание.       — Женщина, опорочившая честь наследника, не просто изгоняется с позором. Её кровью смывают пятно с ворот дома. Если они докажут, что ты неверна или «грязна», отец отдаст приказ раньше, чем ты успеешь оправдаться.       Сакура почувствовала, как внутри всё заледенело, несмотря на удушающий жар купальни. В его глазах не было сочувствия мужа. В них был холодный расчет полководца, оценивающего состояние стены крепости перед осадой. Она была для него не любимой женщиной, а стратегическим объектом? Слабым звеном в его идеальной защите, через которое враг мог нанести смертельный удар.       — Хана думает, что ты — слабая нить, — голос Итачи стал жестким, вибрирующим от подавляемой ярости. — Если ты порвешься, распустится всё полотно, которое я ткал годами. Данзо хочет использовать твой труп, чтобы ударить по моему отцу, обвинив клан Учиха в слабости и разврате.       Его рука, мокрая и тяжелая, поднялась к её лицу. Большой палец грубо провёл по её нижней губе, словно стирая с неё остатки наивности.       — Поэтому я открываю тебе карты сейчас. У тебя нет времени на слезы, Сакура. Ты должна стать такой же острой, как тот нож, что я спрятал под твоей подушкой. Ты должна научиться резать без колебаний.       Сакура собрала остатки воли в кулак. Она подняла голову, встречая его тяжелый, давящий взгляд.       — Почему Вы говорите мне это так прямо? — её голос дрогнул, но не сорвался. — Вы не боитесь, что я предам вас, если они предложат мне жизнь в обмен на Ваши секреты?       Итачи криво, страшно усмехнулся. Эта улыбка не коснулась его глаз — она лишь исказила губы. Его рука скользнула с её подбородка ниже, по мокрой шее, и пальцы уверенно, почти любовно нащупали пульсирующую жилку, под которой бешено гнала кровь жизнь.       — Потому что если ты меня предашь, я убью тебя раньше, чем ты успеешь произнести первое слово. Я найду тебя везде, — он чуть сжал горло, не перекрывая воздух, но давая почувствовать границу дозволенного. — Но если ты выстоишь... ты станешь моей тенью. Единственным человеком в этом проклятом мире, которому я позволю стоять за моей спиной с обнаженным клинком.       Слова повисли в воздухе, тяжелые и неотвратимые, как могильная плита, опускающаяся на свежую землю. В этом густом, влажном мареве не осталось места для переговоров или сомнений. Итачи не дал ей времени на ответ, не дал даже мгновения на то, чтобы вдохнуть. Одним резким, хищным рывком он дернул её на себя. Мир перевернулся. Сакура не успела даже вскрикнуть — звук застрял в горле, когда она потеряла равновесие и перелетела через высокий борт гранитной чаши. Горячая вода, нагретая подземными источниками и маслами, сомкнулась над ней с оглушительным всплеском. Жидкость обожгла кожу, проникла в нос и рот, заполняя легкие вкусом горького аира и железа. Тонкий, дорогой шелк её нижнего платья, еще секунду назад струившийся по телу, мгновенно намок, отяжелел и прилип к коже, став прозрачной, бесполезной оболочкой, которая больше не скрывала ничего. Она вынырнула, жадно хватая ртом влажный воздух, отфыркиваясь, но её отчаянный вдох был тут же перехвачен. Итачи не дал ей прийти в себя. Это был не поцелуй. Это было столкновение двух стихий, катастрофа в миниатюре. От Итачи пахло не только распаренными травами, но и чем-то острым, опасным — имбирем, холодным металлом доспехов и застарелой, въевшейся в поры яростью, которую он сдерживал годами. Он целовал её так, словно хотел выпить из неё весь воздух, заменив его своей темной волей. Его язык властно вторгся в её рот, исследуя, покоряя, требуя полного подчинения.       В этой горячей, почти кипящей воде, среди дурманящего аромата масел, Итачи брал её не из нежности. В его движениях не было ни капли той обходительности, которой славились столичные любовники. Это был акт абсолютного, неоспоримого присвоения. Его руки, огрубевшие от рукояти меча и шершавой кожи поводьев, скользнули по её мокрому телу. Пальцы сжались на вороте платья, и с резким, влажным треском ткань поддалась. Звук разрываемого шелка показался громче плеска воды. Дорогая ткань лопалась под его напором, обнажая её бледное, разгоряченное тело. Он сдирал с неё остатки цивилизации, срывал все условности и правила этикета, обнажая её полную беззащитность перед своей первобытной, пугающей мощью. Лоскуты белого шелка медленно опускались на дно, как мертвые лепестки, оставляя их наедине — кожу к коже, шрам к гладкой плоти.       — Ты принадлежишь Учиха, — шептал он в перерывах между поцелуями, которые больше напоминали укусы голодного зверя. Его голос вибрировал от напряжения, передаваясь ей через соприкосновение грудных клеток. — Не Хане с её ядом. Не Данзо с его интригами. Мне. Только мне.       Каждое его прикосновение оставляло на её коже след, словно он выжигал своё имя на ней невидимым клеймом. Он намеренно, с расчетливой жесткостью сжимал её плечи, и Сакура знала: завтра там расцветут темные, багровые отпечатки его пальцев. Он целовал её шею, спускаясь ниже, к ключицам, и делал это с такой силой, что хрупкие капилляры лопались под кожей. Это были не любовные засосы, это были метки — знаки собственности, варварские и откровенные. Завтра, когда она выйдет к завтраку, эти яркие пятна будут кричать на весь дом о том, чья она женщина. Это был его немой, яростный ответ всем интриганам двора: «Смотрите. Она моя. Тронете её — тронете меня, и я сожгу вас дотла». Итачи резко развернул её спиной к себе. Сакура ударилась грудью о шершавый, холодный гранит бортика. Контраст между обжигающей водой, в которой плавало её тело, и ледяным камнем, к которому прижалась кожа, был невыносим, почти сводил с ума. Он не стал ждать, не стал готовить её. Итачи вошел в неё одним мощным, единым, грубым толчком. Сакура выгнулась дугой, её позвоночник хрустнул, а из горла вырвался задушенный стон, смешанный с всхлипом. Вода вокруг них вспенилась. Сакура вцепилась в край бассейна побелевшими пальцами, её ногти скребли по мокрому камню, ломаясь, но она не чувствовала этого. Боль и наслаждение смешались в единый, ослепляющий поток, который смыл все мысли о войне, о Хане, о смерти. Она чувствовала его всем своим существом — его тяжесть, навалившуюся сзади, его нечеловеческий жар, жесткость его бедер, ударяющихся о её ягодицы. Его шрамы — грубые, выпуклые рубцы на груди и животе — терлись о её нежную спину, царапая кожу, передавая ей историю его боли. Она откинула голову назад, ударяясь затылком о его плечо, ища опоры, и он тут же воспользовался этим. Его зубы впились в нежное место соединения шеи и плеча, прокусывая кожу до крови, заглушая её крик своим ртом. В этом акте не было любви в привычном, поэтическом понимании этого слова. Здесь была война. Здесь была глубочайшая, пугающая близость двух существ, приговоренных к смерти, которые пытались найти друг в друге хоть мгновение настоящей, пульсирующей жизни, прежде чем тьма поглотит их. Они двигались в унисон с плеском воды, теряя границы между собой, превращаясь в единый сгусток боли, пота и силы.       — Держись, — его дыхание было рваным, горячим. — Вцепись в меня, если хочешь выжить.       И она вцепилась. Инстинкт самосохранения уступил место чему-то темному, древнему, что спало в её крови. Сакура развернулась в его руках, насколько это было возможно, обвила его шею мокрыми руками. Её ногти вонзились в те самые рубцы от кнута на его спине, которые она только что омывала с благоговением. Теперь она царапала их, раздирала старые раны, заявляя свои права на его боль, на его прошлое и будущее.       — Я здесь... — выдохнула она, глядя в его расфокусированные, черные глаза. В момент кульминации Итачи прижал её к борту так сильно, что у неё перехватило дыхание, ребра затрещали. Мир взорвался белыми и красными вспышками перед глазами. Он содрогнулся всем телом, издав глухой, утробный звук, похожий на рык смертельно раненого зверя, изливающего свою жизнь. Волна за волной дрожь проходила по его мышцам, передаваясь ей. Он замер, тяжело дыша, уткнувшись лицом ей в мокрый висок, его сердце билось о её спину так сильно, словно хотело проломить грудную клетку. Вода вокруг них медленно успокаивалась, возвращаясь к своему ритмичному плеску о борта. Но напряжение никуда не ушло, оно лишь сгустилось, стало осязаемым. Итачи не отпускал её еще долго, удерживая в железном капкане своих рук, пока их дыхание не выровнялось, а пар не начал оседать на коже холодными каплями. Наконец он чуть ослабил хватку, но не отстранился. Его губы коснулись её уха — там, где кожа была тонкой и чувствительной.       — Теперь ты — часть этого дома, — прохрипел он, и его голос был подобен скрежету стали о точильный камень. В нем не было тепла, только констатация факта. — Ты носишь мои следы. Ты пахнешь мной. И если ты упадешь, я упаду вместе с тобой, потому что мы теперь связаны кровью и этой водой.       Он резко отстранился, заставив её пошатнуться.       — Помни это, когда Саске завтра поведет тебя в лес. Не дай ему увидеть твой страх. Не дай ему увидеть женщину. Пусть он увидит Учиху.       Когда пар начал рассеиваться, открывая холодные, темные стены купальни, Итачи вышел из воды. Он не обернулся. Вода стекала с его широкой спины, очерчивая каждый мускул и каждый шрам. Он шел уверенно и твердо, снова надевая на себя невидимую маску «Ворона Смерти», облачаясь в свое ледяное безразличие, словно ничего не произошло. Сакура осталась одна в остывающей, темной воде, среди обрывков разорванного шелка. Она дрожала, обхватив себя руками, пытаясь сохранить остатки его тепла. На её шее, плечах и груди горели багровые метки — его печать, его защита и его приговор. Она чувствовала тяжесть тайны, которую он ей доверил, и понимала: прежней Сакуры, дочери северного лорда, больше нет. В этой воде утонула испуганная девочка, которую продали за мешок риса. Из воды вышла женщина, готовая резать глотки и терпеть любую боль ради того, чтобы выжить рядом с этим прекрасным чудовищем.

***

      Рассветное солнце едва пробивалось сквозь плотные бумажные ширмы, окрашивая покои Сакуры в мягкий, жемчужный цвет. В воздухе еще витал аромат ночных трав и едва уловимый, тревожный запах вчерашней грозы. Тишину нарушал лишь мерный шепот Ино, которая уже суетилась у низкого столика, подготавливая изысканный шёлковый ханбок Госпожи.       — Сакура-сама, пора вставать, — Ино подошла к футону и мягко коснулась плеча подруги. — Госпожа Микото уже распорядилась накрыть завтрак в восточном павильоне. Хана-сси была там еще до рассвета, злая, как голодная лисица.       Сакура медленно открыла глаза. Тело отозвалось тягучей, непривычной сладостью, смешанной с тупой болью в мышцах. Она приподнялась на локтях, и тяжелое шелковое одеяло соскользнуло с её плеч. Ино, собиравшаяся подать умывальную чашу, внезапно замерла. Раздался тихий звон — медный черпак выпал из её рук, ударившись о поднос. Глаза девушки расширились, а лицо побледнело. На молочно-белой коже Сакуры, от самой шеи и ниже к ключицам, расцветали страшные, яркие метки. Багровые пятна, следы зубов на плече, синяки от пальцев, которые впивались в плоть с животной жадностью. Это не походило на следы любви, о которых шептались служанки в Кэгёне. Это походило на следы жестокой схватки.       — Господи... Сакура-сама... — голос Ино дрогнул, она бросилась к подруге, опускаясь перед ней на колени. Её пальцы задрожали у самого лица Сакуры, боясь коснуться этих меток. — Что он с тобой сделал? Неужели Итачи-сама... он был настолько разгневан?       Ино закусила губу, в её глазах заблестели слезы. Для неё, выросшей в мире, где мужчина должен был оберегать свою женщину, эта картина была воплощением кошмара. Она знала, что Итачи — «Ворон Смерти», но увидеть плоды его ярости на теле своей единственной подруги было невыносимо.       — Всё хорошо, Ино-чан, — Сакура мягко перехватила её руку, пытаясь улыбнуться, хотя каждое движение заставляло кожу гореть. — Это... это не то, что ты думаешь. Это был наш договор.       — Договор? — Ино всхлипнула, прижимая ладонь Сакуры к своей щеке. — Разве договор должен оставлять такие раны? Сакура-чан, ты ведь совсем хрупкая... а он... он же из стали и льда. Как ты можешь защищать его после такого?       Сакура смотрела на подругу, и в её сердце шевельнулась теплая грусть. Ино была её единственной связью с нормальным миром, где поцелуи приносят радость, а не служат метками собственности. Пока Ино дрожащими руками смазывала синяки прохладной мазью из лотоса, в её собственной голове промелькнул образ Шисуи. Она вспомнила их вчерашнюю встречу у стены, тепло его пальцев на своей руке и ту странную, пугающую нежность в его взгляде.       «Шисуи-сама никогда бы не поступил так со мной, — пронеслось в мыслях Ино. — Или это и есть настоящая жизнь в клане Учиха? Кровь, боль и клейма на коже?»       Ей стало страшно. Если даже её госпожа, сильная и гордая Сакура, не смогла избежать этой жестокости, то что ждет её саму?       — Не бойся за меня, — тихо сказала Сакура, видя, как Ино погрузилась в свои мысли. — Итачи-сама дал мне понять, что в этом доме я больше не мишень. Я — его часть. И эти следы — моя броня против Ханы.       Ино глубоко вздохнула, вытирая слезы рукавом своего рабочего ханбока.       — Ты стала другой за одну ночь, Сакура-сама. Твои глаза... в них больше нет той девочки, которую я знала. Но я всё равно буду рядом. Даже если весь этот дом превратится в ад, я буду подавать тебе мечи.       Она встала и подошла к сундуку, доставая платье из плотного, темно-изумрудного шелка с высоким воротом-стойкой.              — Мы наденем это. Оно скроет почти всё, но... — Ино хитро посмотрела на Сакуру, и в её глазах снова блеснула прежняя искорка.       — Но мы оставим верхнюю застежку чуть свободной. Пусть Хана увидит ровно столько, чтобы захлебнуться своей завистью. Она ведь думала, что Итачи-сама тебя презирает. Сакура встала, позволяя подруге облачить себя в тяжелые одежды. Они стояли друг напротив друга — две девушки в самом сердце враждебного клана, связанные тайной, которую не выразить словами.       — Спасибо, Ино, — прошептала Сакура. — Беги, — ответила Ино, поправляя последнюю шпильку в волосах госпожи. — Шоу вот-вот начнется.

***

      Восточный павильон был залит холодным утренним светом, который безжалостно подчеркивал безупречную чистоту выметенных террас. В воздухе стоял аромат свежего жасминового чая и поджаренных зерен, но атмосфера за низким столом была натянута, как тетива лука перед выстрелом. Хана Хьюго уже сидела на подушке, идеально прямая, в нежно-голубом ханбоке, расшитом серебряными нитями. Она выглядела как само воплощение благородства и «чистоты», о которой так любила рассуждать. Когда Сакура вошла, Хана даже не подняла головы, лишь её тонкие губы искривились в пренебрежительной усмешке.       — Ты опоздала, Сакура-сси, — голос Ханы прозвучал лениво, с ноткой торжества. — Видимо, жизнь в поместье Учиха слишком расслабляет тех, кто не привык к дисциплине великих домов. Или, быть может, ты просто искала способы привести себя в порядок после... бурной ночи раздумий?       Сакура ничего не ответила. Она плавно опустилась на свою подушку напротив Ханы. Изумрудный шелк её платья глухо зашуршал. Ино, стоявшая за спиной госпожи, едва заметно сжала кулаки, чувствуя, как внутри всё клокочет от несправедливости.       — Я слышала, — продолжала Хана, медленно помешивая палочками рис в пиале, — что сегодня к нам прибудут лекари из главной ветви. Они проводят осмотр всех женщин перед походом армии. Чтобы убедиться, что... никто не внес скверну в наш род. Тебе ведь нечего бояться, верно? Хотя, судя по твоему бледному виду, Итачи-сама вчера даже не удостоил тебя взглядом.       Сакура медленно подняла пиалу с чаем. Её движения были нарочито спокойными, почти царственными. Она чувствовала, как под высоким воротом горят метки, оставленные Итачи — они пульсировали в такт её сердцу.       — Ты слишком много беспокоишься о чужой скверне, Хана, — спокойно произнесла Сакура, глядя сопернице прямо в глаза. — Забывая, что самая черная грязь — та, что рождается в мыслях.       — Как ты смеешь... — Хана вспыхнула, её глаза сузились. — Ты — просто временная гостья в этой постели!       В этот момент Сакура, словно от неудобства, подняла руку к шее. Её пальцы, тонкие и изящные, скользнули по воротнику-стойке, «случайно» отодвигая плотную ткань в сторону. На мгновение изумрудный шелк разошелся, открывая вид на молочную кожу. На этой белизне, ярче любого украшения, горела багровая метка — четкий след от зубов, переходящий в синеватый отпечаток сильных пальцев на самой сонной артерии. Это было клеймо. Жестокое, откровенное и неоспоримое доказательство того, что произошло в купальне. Хана замерла. Её палочки с сухим стуком упали на стол. Воздух в павильоне, казалось, превратился в стекло. Весь план Ханы — выставить Сакуру «нетронутой» или «нечистой» для другого — рассыпался в прах. Итачи не просто был с ней. Он заявил на неё права с такой яростью и откровенностью, которая была несвойственна его обычному ледяному самообладанию. В клане Учиха такие метки значили больше, чем брачные обеты — это было признание женщины «своей» перед лицом смерти.       — Что это... — прошипела Хана, её лицо из фарфорового стало пунцовым, а затем мертвенно-бледным. — Это позор! Как он мог... так осквернить тебя? Ты выглядишь как...       — Я выгляжу как жена Итачи Учихи, — перебила её Сакура, и в её голосе впервые зазвучал металл, который Хана привыкла слышать только от мужчин этого клана. — И если ты хочешь обсудить мои «метки» с ним лично — он всё еще в своих покоях. Или, может быть, ты хочешь пожаловаться Микото-сама на то, что наследник слишком сильно любит свою жену?       Хана задрожала от бешенства. Её пальцы судорожно вцепились в край стола. Она поняла: Сакура больше не была жертвой. Она использовала свою «боль» и «унижение» как щит, о который Хана только что разбила лоб.       — Это ничего не значит, — выплюнула Хана, вскакивая со своего места. Её голос сорвался на визг. — Он уезжает на войну! Ты останешься здесь одна, и поверь, эти пятна на твоей шее не защитят тебя, когда я приду за тобой!       Она вылетела из павильона, едва не сбив с ног слуг. Сакура медленно опустила воротник, закрывая багровую печать. Ино сзади издала тихий, восхищенный вздох.       — Сакура-чан... ты видела её лицо? Она чуть не лопнула от злости!       Сакура закрыла глаза, чувствуя, как дрожь всё-таки пробирает её тело.       — Это только начало, Ино. Она не простит этого унижения. Но теперь она знает — я не буду молчать.       Когда эхо яростных шагов Ханы затихло в глубине сада, в павильоне воцарилась звенящая, почти осязаемая тишина. Сакура продолжала сидеть неподвижно, глядя в свою пиалу, где на поверхности чая медленно вращался одинокий чаинок — дурной знак, предвещающий гостя.       — Ино, оставь нас, — раздался мягкий, но властный голос из-за бамбуковой ширмы. Сакура вздрогнула. Ино быстро поклонилась и, бросив на подругу тревожный взгляд, бесшумно исчезла. Из тени вышла Микото. Глава женской половины дома Учиха двигалась так, словно под её ногами не было пола — её шелковые одежды цвета ночного неба лишь едва шуршали. Она опустилась на место, где только что сидела Хана, и жестом пригласила Сакуру продолжать завтрак.       Микото долго молчала, пристально изучая лицо невестки. Её взгляд не был враждебным, но в нем читалась такая глубина опыта, перед которой Сакура почувствовала себя раскрытой книгой.       — Хана — глупая девочка, — наконец произнесла Микото, изящно поднося чашку к губам. — Она думает, что власть в этом доме измеряется чистотой родословной или благосклонностью королей. Она не понимает, что в клане Учиха власть измеряется только одним: способностью выносить тьму того, кто идет рядом с тобой.       Микото на мгновение задержала взгляд на вороте платья Сакуры. Она видела всё. Она видела эти метки и понимала их значение гораздо лучше, чем Хана.       — Ты показала ей свои раны, Сакура. Это был смелый ход, но опасный. Ты дала ей понять, что Итачи выбрал тебя, но ты также показала ей, где твоя кожа тоньше всего.       Микото поставила чашку и наклонилась чуть ближе. В её глазах, обычно спокойных, промелькнула искра чего-то пугающего и одновременно притягательного.       — Слушай мой первый и единственный совет, если хочешь дожить до возвращения мужа. В этом доме нельзя быть просто «женой». Итачи — это пламя, которое сжигает всё, к чему прикасается. Чтобы не сгореть, ты должна стать не водой, которая испарится, а солью, которая сделает это пламя ярче.       Микото протянула руку и коснулась кончиками пальцев подбородка Сакуры, заставляя ту смотреть прямо в её глаза.       — Никогда не жалуйся. Ни мужу, ни слугам, ни богам. В доме Учиха жалоба — это признание слабости, а слабость здесь приравнивается к предательству. И второе: сделай его шрамы своими. Если он вернулся в крови — не спрашивай, чья она. Просто смой её. Если он молчит — не требуй слов. Просто стой за его спиной так, чтобы он чувствовал твой холодный нож, готовый защитить его тыл.       Микото отстранилась, и её лицо снова стало непроницаемой маской совершенства.\       — Итачи пометил тебя не из нежности, Сакура. Он пометил тебя, чтобы другие хищники знали: ты — часть его самого. А хищники ненавидят, когда им указывают на их место. Сегодня Саске поведет тебя на охоту. Это испытание не для твоих навыков стрельбы, а для твоей воли. Саске молод и ослеплен гневом. Не пытайся быть ему сестрой. Будь той, кого он будет бояться разочаровать так же сильно, как брата.       Микото встала, собираясь уходить.       — И помни: в этом лесу опаснее всего не звери. Опаснее всего — тишина, в которой ты можешь забыть, кто ты есть на самом деле. Надень охотничий костюм из кожи. Шелк сегодня тебе не поможет.       Сакура поклонилась, чувствуя, как слова Микото оседают в её душе тяжелым свинцом. Она поняла: Микото не просто дала совет. Она передала ей эстафету выживания в этом аду.

***

      Коридоры поместья Учиха в этот час напоминали лабиринт, наполненный шепотами и ядовитыми испарениями интриг. Ино, сжимая в руках охапку свежего льна по поручению Сакуры, торопилась к прачечным, но внезапно её шаг сбился. Она замерла, буквально вжавшись в холодную, выбеленную стену, стараясь слиться с тенью резных колонн. Впереди, прямо у тяжелых дверей личного кабинета Итачи, разворачивалась сцена, от которой у Ино перехватило дыхание. Там стояла Хана. От её утреннего образа «добродетельной девы» не осталось и следа. Она сменила строгий ханбок на дерзкое, почти вызывающее платье из тончайшего дымчатого шелка. Ткань была настолько легкой, что казалась живой; при каждом мимолетном движении она предательски обрисовывала изгибы её тела, струясь по бедрам, словно туман над ночной рекой. Хана замерла в ожидании, и её пальцы нетерпеливо терзали шелковую ленту на поясе. С глухим стуком створки дверей разошлись. На пороге появился Итачи. Он уже был готов к отъезду: высокий, пугающе собранный, в тяжелом походном плаще, подбитом мехом ворона. Его присутствие мгновенно заполнило пространство подавляющей, тяжелой аурой власти.       — Итачи-сама... — голос Ханы прозвучал надломленно, как стон натянутой до предела струны.       Она не просто подошла — она преградила ему путь, лишая возможности сделать шаг. Хана сократила дистанцию с бесстыдной смелостью, пока между ними не осталось и дюйма пространства. Ино видела, как вздымается грудь Хьюги от частого дыхания.       — Неужели Вы скоро уедете в это пекло, не сказав ни слова той, кто по-настоящему знает вкус вашего одиночества? — прошептала Хана, заглядывая ему в лицо.       Итачи остановился. Его взгляд, устремленный на неё, был пустым и мертвенно-холодным, как поверхность замерзшего озера, под которой скрыта бездна. Он не оттолкнул её, но и не сделал ни единого движения навстречу. Хана, приняв это ледяное безразличие за мимолетное сомнение, окончательно потеряла осторожность. Она сделала шаг вперед, вторгаясь в его личное пространство. Её рука, пахнущая дурманящим жасмином, дерзко скользнула по его груди, сминая дорогую ткань плаща, и задержалась у самого воротника, почти касаясь его подбородка.       — Вы оставили на этой девчонке клеймо... зачем? — её голос опустился до интимного шепота, губы почти коснулись мочки его уха. — Чтобы позлить своего отца? Или чтобы наказать меня за преданность? Но мы оба знаем правду, Итачи... Она никогда не поймет ту тьму, которой мы делились с вами в те долгие ночи, когда вы возвращались с границы.       Ино почувствовала, как её лицо заливает краска стыда и ярости. Она не хотела это слышать, не хотела знать о прошлом мужа своей подруги.       — Неужели Вы забыли, как только я могла унять дрожь в ваших руках? — Хана подалась еще ближе, её голос дрожал от жажды обладания. — Как я согревала Вас своим телом, когда Вы были покрыты пеплом сожженных врагов и не могли уснуть? Сакура — лишь фарфоровая кукла. Красивая, хрупкая, но пустая. Она разобьется при первом же ударе судьбы. А я... я из той же закаленной стали, что и Вы. Позвольте мне быть рядом сегодня ночью. Последний раз.       Ино ощутила, как к горлу подступает тошнота от этого приторного, липкого предательства. Каждое слово Ханы было пропитано ядом. Девушка начала медленно, на цыпочках, пятиться назад, боясь даже скрипнуть половицей, не в силах оторвать взгляда от этой порочной сцены. Она сделала еще один шаг назад... и внезапно всем телом врезалась во что-то непоколебимо твердое. Служанка едва не вскрикнула от неожиданности, но крик захлебнулся в её горле. Сильная, мозолистая ладонь мгновенно легла ей на рот, заглушая любой звук. Вторая рука, властная и тяжелая, обхватила её за талию, рывком прижимая к широкой, обтянутой кожей и металлом груди. Знакомый, будоражащий запах костра, полыни и диких трав ударил в нос, заставляя голову кружиться.       — Тсс... — горячее, опаляющее дыхание Шисуи коснулось её затылка, вызывая табун мурашек. — Маленькие птички не должны слушать чужие секреты, Ино. Особенно если не хотят потерять крылья еще до начала полета.       Ино замерла, боясь даже пошевелиться. Она чувствовала через тонкую ткань своего ханбока и его кожаного доспеха ритм его сердца — поразительно спокойный, размеренный и уверенный, в то время как её собственное сердце билось о его ладонь, словно пойманная в силки птица. Шисуи не спешил её отпускать. Он удерживал её в этом тесном, почти интимном плену, продолжая наблюдать за Итачи и Ханой поверх её головы. Его взгляд был ледяным и расчетливым — взглядом профессионального шпиона, для которого чужая страсть была лишь очередным рычагом давления. Ино чувствовала тепло его тела, силу его рук и понимала, что сейчас она находится в самом опасном и одновременно самом надежном месте во всем поместье Учиха.       — Смотри внимательно, — едва слышно шепнул Шисуи ей в самое ухо. — Сейчас ты увидишь, как разбиваются иллюзии.