Рыцари тоже умеют любить

Комната пахла выдохшимся вином, ладаном и потом. Плотные шторы давно отрезали ночь от улицы, но не от времени. Где‑то далеко пробили часы, и только тогда Филипп заметил, что свечи догорели почти до самого подсвечника. Девушка лежала у него на груди, лениво водя пальцем по ключице. Кожа её была тёплой, мягкой — привычной. Как сотни до неё. — Какой‑то ты сегодня не в настроении, — протянула она, не поднимая головы. Голос был сонный, довольный, но без особого интереса. — В полном, — отозвался он, машинально проводя ладонью по её спине. — Просто устал. Она что‑то промурлыкала, не добиваясь уточнений, и закрыла глаза. Её устроило это объяснение. Его — нет. Филипп потянулся к столу, нащупал трубку и кисет. Табак с примесью душистых трав, которые хозяин заведения рекламировал как «лучшее средство от всех уныний». Он набил трубку, прикурил от огарка и некоторое время просто смотрел, как дым поднимается к потолку, смешиваясь с чуть уловимым парфюмом постоялиц. Раньше это помогало. Раньше всё было несложно: тело, дым, лёгкая пустота в голове, вежливый смех и никаких мыслей, которые цепляются друг за друга, как крючки. Теперь мысли не спешили уходить. Перед глазами всплыла не смазанная линия плеча рядом, а белый шёлк Ральфины, напряжённая шея, когда она дёрнула рукой, пытаясь высвободиться, и глаза — не спокойные, ироничные, какими он видел её на балах прежде, а вспыхнувшие, злые. «Вы что творите!?» Тогда в саду это его рассмешило. Сейчас — мешало вдохнуть. Он втянул дым глубже, чем стоило, и закашлялся. Девушка на груди сонно шевельнулась: — Не подавитесь, ваше благородие. — Не дождёшься, — усмехнулся он и снова притянул её ближе, больше по привычке, чем по желанию. Ральфина. До вчерашнего вечера она была для него приятной головоломкой: умна, не глупее большинства мужчин, острый язык, глаз не опускает, но и границ не переходит. Безопасная. Та, с которой можно перекинуться парой намёков, не тратя лишних сил. А в саду она взорвалась. Стала шумной, неправильной, живой. Не «бриллиант в витрине», а человек, у которого пытаются отнять право решать, где ему стоять. «Не вам решать, где мне быть». Он тогда отшутился, увёл разговор в привычную игру. Но сейчас, в полутьме, именно её голос, сорвавшийся на высокую ноту, звучал в голове громче вздохов рядом. И сразу за ним — другой голос. «Ты считаешь последствия только за всех, кроме себя». «Ты переживаешь, я живу». Филипп раздражённо щёлкнул пеплом в стоящую рядом чашку. Сам бросил эту фразу, легко, с ухмылкой. Теперь она возвращалась, как плохо выплюнутая кость. Он живёт? Комната борделя, чужая кожа, дым, дешёвый смех за стеной. Ральфина, о которой завтра будут говорить так, будто она уже выбирает между ними двоими, хотя она всего лишь держала осанку и считала такты. Минхо, сидящий за столом, вцепившись пальцами в перо так, будто держит последний штырь, удерживающий колесо. Он видел сегодня, как у брата дрожали пальцы. Как тот избегал смотреть на него прямо, чтобы не сорваться на крик — или на признание. «Мы должны поговорить», сказано тем голосом, который говорит о казнях, а не о балах. «Ты понятия не имеешь, чего хочешь ты». Он хотел не думать об этом. Хотел доказать самому себе, что всё просто: есть желание, есть средства, есть тела, готовые это желание разделить. Но, закрывая глаза, он видел не лицо женщины, что дремала рядом, а то, как Ральфина закусила губу, сдерживая ответ в саду. То, как Минхо утром смотрел на него — не сверху вниз, не с нравоуказанием, а с усталой, почти отчаянной попыткой удержать ещё один мир от расползания. Ему хотелось рассмеяться — над ними обоими. Над братом, который вечно растягивает себя между «надо» и «нельзя», над девушкой, которая в своём положении всё равно останется чьим‑то украшением, независимо от того, кто к ней подошёл первым. Но смех почему‑то застрял. Он снова затянулся, чувствуя, как дым щиплет лёгкие. Девушка тихо вздохнула, повернулась на бок, освобождая ему грудь. Всё это — игра. Всегда было игрой. Сколько тел прошло через его руки, сколько имён он даже не запомнил. И вот теперь одна леди — с правильной фамилией и матерью, цепляющейся за каждый титулованный взгляд, — начинает врезаться в память так, будто он сам не заметил, как ставки поднялись. А брат… Брат вдруг решил, что имеет право говорить, кто оставляет следы. «Ты оставляешь следы не только на постелях». Он фыркнул, откинув голову на подушку. Ну и пусть. Да, оставляет. Он и должен оставлять. Если мир — скучная доска, почему бы не поцарапать её? Если они хотят, чтобы он был катастрофой — он будет ею до конца. Даже если глубоко, под этим вызовом, зудит нехотя признанная мысль: вчера в саду он первым ударил по ровной поверхности не только её жизни, но и чьих‑то чужих планов. И теперь отзвуки этого будут расходиться не по его комнате, а по чужим домам. И это его, чёрт побери, даже немного… заинтриговало.

***

Лондонское утро оказалось куда менее милосердным, чем ночь. Газету дом Берри получил вместе с молоком и хлебом. Мать Ральфины держала её двумя пальцами, как что‑то одновременно драгоценное и грязное. — «Дитя сезона окружено вниманием обеих августейших особ…» — читала она вслух, то бледнея, то розовея пятнами. — Господи, Ральфина. Оба принца. Оба. Ты хоть понимаешь, что это значит? Ральфина сидела у окна с чашкой остывающего чая и думала, что солнце сегодня слишком ярко подсвечивает пыль в углах. — Это значит, что кому‑то было слишком скучно, чтобы ограничиться одним вальсом, — спокойно ответила она. — И что кому‑то ещё нечем заняться, кроме как считать мои па. Газетный лист шуршал, как крылья встревоженной птицы. — «…дважды за вечер удостоенная чести танца с наследником и вторым принцем, леди Р. Б. невольно оказывается в центре внимания всего столичного света…» — мать читала, спотыкаясь на каждом слове. — В центре внимания! Ты всегда хотела быть в центре внимания? — Если бы я этого хотела, я бы, вероятно, выбрала другое занятие, чем сидеть у колонны с лимонадом, — сухо заметила Ральфина. Внутри, правда, что‑то дрогнуло. Не от гордости — от ощущения, что её разворачивают лицом к залу, как манекен в витрине.

«Бриллиант сезона».

«Объект восхищения».

«Честь быть удостоенной…»

Нигде — ни слова о том, что она умеет играть на арфе лучше половины городских музыкантов, что читает французский, что у неё есть собственное мнение о войне, налогообложении и скучных лордах в парламенте. Только: чей взгляд задержался, чью руку приняла, чей титул звучал над её головой. — Мама, это были всего лишь танцы, — она отложила чашку. — Два танца. Один с наследником, один с его братом. Ни больше, ни меньше. Никто мне ничего не обещал, я — никому. Это не помолвка, не контракт, не… — Пока! — перебила мать. — Пока! Ты думаешь, что такой фельетон выйдет один раз и затихнет? Завтра весь город будет обсуждать, чьей невестой ты станешь. Ты понимаешь, сколько сейчас на тебя смотрят? «Смотрят» — хорошее слово. Смотрят — но не видят. Ральфина вспомнила, как вчера Минхо слушал её про музыку — по‑настоящему, не из вежливости. Как задавал вопросы, а не ловил паузы. И как Филипп смотрел в саду: внимательно, слишком близко, будто рассматривал не огранку камня, а линию трещины под ней. — Как бы они ни смотрели, — медленно проговорила она, — я остаюсь собой. Я не стану ни лучше, ни хуже от того, что кто‑то написал пару удачных строк. — Это не «пара строк»! — мать всплеснула руками. — Это мнение света! Это… это… Она запнулась, лихорадочно ища слово. «Приговор», — подкинул тихий внутренний голос Ральфины. — Это то, что определит, кто захочет к нам свататься, — наконец выпалила мать. — И кого мы сможем отвергнуть. Или нет. Вот оно. Не про неё. Про «кого мы сможем». Ральфина взглянула на место в газете, где жирной краской было напечатано: «леди Р. Б.». Всего две буквы, обращающие её в символ. — Если уж о чём‑то стоит говорить, — осторожно сказала она, — то о том, кого я захочу. Это же моя жизнь, мама́. Не только ваша стратегия. Мать резко опустилась в кресло, словно подрезанная. — Ты говоришь глупости, — прошептала она. — В нашем мире женщины не выбирают. Они — выбор. Ты должна быть достаточно мудрой, чтобы хотя бы не испортить то, что сама же и получила. «А что я получила?» — хотелось спросить: два вальса, один разговор, один спор в саду. Немного честности, немного адреналина. И тонну чужих взглядов, которые намерены считать это судьбой. Она промолчала. С улицы донёсся далёкий гул — не кареты, нет, глухой, ровный. Где‑то ближе к Темзе грузили провизию на корабли. Война дышала за спиной, но в её гостиной говорили о танцах. — Вчера мне казалось, — с неожиданной усталостью произнесла она, — что важнее всего то, как я ставлю ногу в па. Сегодня — то, что обо мне написал неизвестный автор. А где‑то там, за рекой, у кого‑то решают, сколько ещё людей вернётся живыми. Мать раздражённо вздохнула: — О войне будут думать те, кому за неё платят. Наша задача — думать о доме. Ральфина чуть улыбнулась уголком губ. «Те, кому платят» — забавно сказано, если вспомнить, сколько списков вдов и сирот приносит почта каждую неделю. Она поднялась. — Тогда мне нужно подготовиться к тому, что будет дальше, — сказала она. — Если мир решил видеть во мне центр вселенной из‑за двух вальсов, стоит хотя бы узнать, что творится за пределами зала. Она говорила мягко, но внутри решение уже созревало: если уж игра началась без её согласия, она хотя бы постарается узнать правила не только салонные, но и те, что пишутся на картах и в кабинетах. — А ещё добавлю. Разве я центр скандала? Принцы сами решили, что делать. Я ведь леди и не могу иметь никакого права, — иронично сказала она с тенью пренебрежения. — Они заварили скандал, сами пускай и разбираются с этим. Мне что, стоило отказать в танце принцам? Ты разве сама не хотела, чтоб ко мне внимание было? Вся аристократия у ваших дверей теперь соберётся. Жених на любой вкус и цвет найдётся. — Дворец не терпит скандала. Даже если виноват, — горько ответила мать. — Не понимаешь, что ли? А тебя уже в другом свете выставляют. — Ну и как всем угодить? — пожала плечами Ральфина. — То им нравится, что «бриллиант сезона» вниманием обеспечен и этот автор хвалит меня за манеры, то я уже негожая и плохая для этого внимания. Этому автору самому бы сперва определиться надо, — она подошла к двери. — Пойду поиграю. Музыка была хоть чем‑то, где ноты подчинялись её пальцам, а не чужим перьям.

***

Ещё одно утро, в другом конце города, над совсем другой бумагой склонялись совсем другие люди. Кабинет Теодора был похож на боевой пост: стены, обитые картами; стол, заваленный донесениями; чернильница, похожая на маленькое чёрное море. Джисон стоял напротив карты побережья, удерживая себя в привычной стойке — ноги на ширине плеч, руки за спиной. Пальцы хотелось сжать в кулаки, но он держал их расслабленными. — Мы сидим, как загнанный зверь в углу, — голос короля был низким и глухим. — Каждый день — одно и то же: «позиции удержаны с незначительным отступлением», «удаётся сохранять линию». Линию чего, спрашивается? Отступления? Он ткнул пальцем в синий клочок моря. — Французы читают наши отчёты так же быстро, как и я, — продолжал он. — Они видят, что мы только отвечаем на их ходы. А я хочу, чтобы они хоть раз подумали: «что, чёрт возьми, затеяла Англия». — Ваше Величество, — осторожно начал Джисон, — для этого нужно хотя бы знать, где именно они сейчас концентрируют силы. Последние донесения… противоречивы. Он позволил себе наклониться к карте, показывая участок побережья. — Здесь — доклады о больших скоплениях. Здесь — о частых вылазках. Здесь — вообще тишина, но слишком уж удобная, подозрительная. — И что вы предлагаете? — Теодор сжал губы. — Сидеть и ждать, пока они сами соизволят ударить? — Я предлагаю не бросать людей в атаку вслепую, — ответил Джисон ровно. — Даже мой план по захвату вала строился на точных сведениях. Мы знали, где их артиллерия, где слабое место. Сейчас у нас… предположения. Король откинулся на спинку кресла. — Вы стали осторожным, сэр Морланд, — протянул он. — Двор идёт вам на пользу. Ещё немного — и вы начнёте советовать мне подписывать петиции вместо приказов. — Я стал видеть цену каждого человека, которого вы отправляете под ядра, — тихо ответил Джисон. — Раньше это были точки на карте. Теперь я слишком хорошо помню, как они смотрят, когда слышат слово «наступление». Тишина натянулась между ними, как струна. — Цена, — повторил Теодор. — Вы говорите о цене, когда мы уже платим за эту войну каждый день? Невозможность ударить — тоже цена, сэр. И порой выше. Он поднялся из‑за стола, обошёл карту. — Представим, что мы ждём, — шаги его были тяжёлыми, отмеренными. — Ждём ещё месяц. Ещё два. Они подтягивают резервы, укрепляют позиции. Мы теряем людей в бесконечных мелких стычках, а внутри страны растёт недовольство. Газеты пишут, что король слаб. Что офицеры, — он бросил короткий взгляд на Джисона, — предпочитают покои дворца валу. Каждое слово било по тому, что болело и без того. — Я не могу позволить себе роскоши «осторожного ожидания», — продолжил он. — Мне нужен удар. Один — но такой, о котором будут говорить. — Если мы ударим не туда, — медленно сказал Джисон, подбирая слова, — мы можем потерять сразу несколько батальонов. У нас нет второго «Морланда», который закроет дыру, если эта ставка провалится. Теодор усмехнулся безрадостно. — Скромность вам не к лицу, сэр. Он подошёл ближе к карте, разглядывая нарисованные бухты. — Мы можем потерять — да. Но мы тоже можем выиграть. Вы сами учили своих людей, что решимость иногда важнее точности. — Решимость — да, — согласился Джисон. — Безрассудство — нет. Безрассудно можно действовать одному, но не вести на безрассудство толпу за собой. Король резко повернулся к нему. — Вы отказываетесь выполнять приказ? — в голосе появилась сталь. — Я… — Джисон вдохнул. — Я предупреждаю, что риск выше, чем обычно. Если вы всё равно решите… — он запнулся, — я подготовлю планы. Я нарисую каждую линию, каждую возможность отхода. Но я не стану вам врать, называя это «надёжной победой». Он не мог сказать «нет». Всё, что он мог — назвать вещи своими именами. Несколько ударов сердца Теодор молчал, всматриваясь в его лицо, будто искал там то самое «ослабление», о котором сам только что говорил. — Подготовьте, — наконец произнёс он. — Все варианты. И те, что нравятся вам, и те, что нравятся мне. Я выберу. «Вы выберете тех, кто умрёт», — прозвучало у Джисона в голове. Вслух он сказал: — Слушаюсь, Ваше Величество. — И ещё, — добавил Теодор, уже возвращаясь к креслу. — Мне не нужны разговоры о «цене» и «лицах» за пределами этого кабинета. Народ любит красивые легенды, а не списки раненых. Поняли меня? — Да, сир. — Свободны. Джисон поклонился и вышел. Коридор показался ему прохладнее, чем обычно. Он шёл ровным шагом, но в голове уже строились линии: стрелки, окружения, точки высадки. Для каждой — возможные потери. Для каждой — лицо солдата, которому он однажды обещал, что не бросит его зря. Где‑то на другом конце дворца сейчас наверняка кто‑то читал новый фельетон о том, как «Англия сияет в бальных залах». Он только что услышал, как эта же Англия собирается снова пролить кровь — и теперь его рука должна будет начертить маршрут к мясорубке.

***

К вечеру того же дня дворец снова выкатил свою привычную мишуру: небольшой приём у военного министра, узкий круг лордов, пара адмиралов, несколько невесёлых тостов за «стойкость фронта» и «мудрость короля». Минхо весь вечер ловил на себе взгляды — любопытные, оценивающие, слишком настойчивые. Джисон большую часть времени молчал, сидел прямо, отвечал по делу, а в голове уже шуршали карты и цифры, которые ему предстояло разложить по столу. Когда двери покоев за ними захлопнулись, шум приёма оборвался, как верёвка. Минхо снял жабо, осторожно развязал тесёмки, бросил утомлённый взгляд в зеркало. Лицо отражалось бледное, с едва заметными тенями под глазами. Он расстегнул верхние пуговицы камзола, взял щётку и машинально провёл по лацканам — скорее, чтобы занять руки, чем ради порядка. Джисон уже сидел за столом. На столешнице расползалась по дереву карта побережья; рядом лежали листы с набросками. На одних — чёткие линии, пометки; на других — кривые стрелки, перечёркнутые так яростно, что перо прорвало бумагу. Пара листов была скомкана и отброшена в сторону. — Совсем сил нет, — выдохнул он, откидываясь на спинку стула и прикрывая глаза ладонью. — Сколько ни пытайся выстроить из этого что‑то внятное — всё получается слишком хлипким. Он опустил руку, снова посмотрел на карту. — Что это за план, если половина его держится на одной лишь удаче? Как я могу такое отдать? Что мои войска скажут, когда увидят приказы? Подумать только: Морланд сидит в тепле и уюте, а им приказывает буквально в горящий дом бежать. В голосе не было жалобы — только горечь, непривычная для него самого. Минхо подошёл ближе, остановился у стола. Некоторое время он молча смотрел на карту — на тонкие линии рек, на жирные точки укреплений, на стрелки наступлений, которые могли так и остаться чернилами, а могли превратиться в кровь. — Они скажут, что приказывал тот, кто хотя бы думал, прежде чем чертить, — тихо заметил он. — А не тот, кто рисует стрелки только потому, что так красивее на отчёте смотрится. Джисон усмехнулся коротко, безрадостно. — Скажут, что Морланд размяк при дворе, — произнёс он. — Что стал осторожным, что боится риска. И, знаешь, может, будут правы. Там, под ядрами, всё проще: есть вал, есть враг, есть цель. Здесь… сплошные «если» и «может быть». Он потер переносицу. — В кабинете было легче, — признался он. — Там хотя бы можно было спорить с одним человеком. А когда ты остаёшься наедине с бумагой… она-то спорить не умеет. Только смотрит и молчит, как упрёк. Минхо опёрся руками о край стола, чуть наклонился, чтобы увидеть его лицо. — Бумага — это ещё самое безобидное, что на тебя смотрит в этом дворце, — попытался он усмехнуться. — Поверь, я специалист. Он помолчал секунду и мягче добавил: — Вы не обязаны делать вид, что вам легко. Ни передо мной, ни перед ними. Вы и так несёте на себе больше, чем кто угодно имеет право требовать. Джисон взглянул на него, в этом взгляде смешались усталость и привычная ирония. — А вы, значит, имеете право требовать? — спросил он. — Чтобы я не делал вид? — Я имею право просить, — поправил Минхо. — И держать, когда вы падаете, — это уже не требование. Он обошёл стол и встал у него за спиной, положив ладони Джисону на плечи. Пальцы осторожно сжали мышцы, напряжённые, словно тетива. — Вы говорили мне вчера: «проблемы надо решать, когда они приходят», — напомнил он. — Сейчас к вам пришла одна конкретная проблема: король хочет удар, вы — не хотите бросать людей в мясорубку. Вот и решаете. Не все войны выигрываются храбростью. Некоторые — тем, что кто‑то вовремя сказал: «это безрассудство». Джисон хмыкнул. — Это вы сейчас меня моими же словами утешаете? — уточнил он. — Да, — спокойно ответил Минхо. — Вы это делаете лучше всех, но иногда можно и вам напомнить. Он легко провёл большими пальцами по линии шеи, чувствуя, как напряжение под его руками чуть‑чуть сдаёт. — Солдаты знают, кто вы, Джисон, — продолжил он. — Они видели, как вы стояли с ними под Селси. Даже если им придётся идти по этим стрелкам… они пойдут не потому, что Морланд сидел в тепле. А потому что Морланд хотя бы подумал, как им вернуться. Повисла короткая тишина. В ней потрескивал огонь в камине, где догорал последний кусок полена. — Иногда мне кажется, — тихо сказал Джисон, не отводя взгляда от карты, — что я предаю их уже тем, что вообще сижу здесь. Что жив. Что не лежу там же, где те, кого не успел достать за воротник. Минхо чуть крепче сжал его плечи. — Вы не предаёте их тем, что живы, — произнёс он твёрже. — Вы предадите их, только если перестанете думать о них. А пока вы сидите здесь и мучаетесь над каждой стрелкой — вы, нравится вам это или нет, всё ещё на их стороне. Он наклонился чуть ниже, так что его подбородок почти коснулся макушки рыцаря. — И на моей, — добавил он уже тише. Что‑то в этих словах, простых, без пафоса, оказалось действеннее любого «держитесь». Джисон глубоко вдохнул и медленно выдохнул, позволяя плечам опуститься. — Ладно, — сказал он. — Я перерисую ещё раз. Уберу там, где одна надежда на удачу, оставлю только то, где хотя бы есть шансы. Пусть король видит и «моё», и «своё». Выбрать всё равно ему. Он бросил на Минхо косой взгляд. — А вы… перестаньте смотреть на меня, как на героя трагедии. У меня ещё полно сил, чтобы вас из себя выводить. — Даже не сомневаюсь, — сухо заметил Минхо, но уголки губ дрогнули. Он отпустил его плечи, обошёл стол и сел рядом, так, чтобы локоть чуть касался локтя Джисона. — Тогда выводите из себя не меня, а вот эти стрелки, — кивнул он на карту. — И только, прошу, без «ударов, о которых будут слагать легенды». Мне хватает легенд про вас живого. — Сэр, да вы эгоист, — устало усмехнулся Джисон. — Думаете только о своих нервах. — Разумеется, — согласился Минхо. — Всем остальным вы и так занимаетесь.