Рыцари тоже умеют любить

Часовню при Сент-Джеймсе в то октябрьское утро заливал неожиданно тёплый свет. Солнце, редкое для поздней осени, било сквозь высокие витражи так щедро, что золото на рамах, на вышивке подушек, на эполетах офицеров и в нитях дамских платьев словно загоралось изнутри. В воздухе стояли воск, ладан, холод камня и терпкий запах белых астр, расставленных у алтаря в высоких серебряных вазах. Всё было торжественно, безупречно, прекрасно — и именно поэтому почти невыносимо. Слева, ближе к первым скамьям, сидела королевская семья и те, кому по рождению полагалось быть ближе к алтарю, чем прочим. Теодор — тяжёлый, неподвижный, в парадном мундире, похожий не столько на отца жениха, сколько на хозяина всей церемонии. Шарлотта — прямая, безукоризненная, с тем неподвижным спокойствием, которое появляется у женщин, слишком хорошо выучивших цену приличий. Генри сидел напряжённо, внимательнее обычного. Филипп смотрел вокруг с таким видом, будто пришёл не на венчание брата, а на спектакль, обещавший удачную развязку. По другую сторону расположились Берри — растроганные, собранные, сияющие. Виконтесса уже дважды подносила платок к глазам, хотя служба ещё толком не началась. Виконт держался с той важностью, с какой люди принимают не родство, а историческую роль. Дальше тянулись придворные ряды: шёлк, бархат, жемчуг, золотое шитьё, перчатки, веера, приглушённый шёпот. Здесь были те, кто явился по долгу, по любопытству или просто потому, что пропустить такую свадьбу значило почти выпасть из событий сезона. И там же, не в первом ряду, но и не среди случайных, сидел Джисон Морланд. В тёмном парадном мундире, бледнее обычного, с тем ровным лицом, которое появлялось у него только тогда, когда внутри уже всё было выжжено. Минхо увидел его сразу. После этого всё остальное — священник, гости, свет, даже Ральфина рядом — словно отодвинулось и потеряло резкость. Священник говорил о милости Господа, о священном союзе, о долге супругов друг перед другом, но слова проходили мимо. Минхо слышал их так, как слышит человек, стоя по горло в ледяной воде: звук доходит, смысл — уже нет. Ральфина стояла рядом, ослепительно хорошая в белом шёлке и тонком кружеве. Жемчуг дрожал у неё на шее, волосы были подняты высоко, открывая затылок и нежную линию шеи. Она держалась именно так, как и должна была держаться невеста наследника. Только руки у неё были холодные. Минхо почувствовал это, когда им велели повернуться друг к другу. — Возлюбленные чада, — звучал над ними голос священника, — пришли вы сюда перед лицом Божиим и перед ликами свидетелей, дабы соединиться узами брака… Почему ты отказался? Почему солгал мне вчера? Я знаю, что солгал. Мысли ходили по кругу с упрямой, мучительной настойчивостью, словно ответ ещё мог что-то изменить. Словно стоило ему только поднять глаза, и Джисон вдруг встанет, нарушит этот безупречный, страшный порядок и скажет: нет. Ещё не поздно. Но Джисон сидел неподвижно. Только глаза выдавали его. Эти глаза Минхо знал слишком хорошо, чтобы обмануться. Лицо спокойное, осанка прямая, руки лежат ровно — и всё же под этой неподвижностью жила та самая боль, тёмная, выжженная, удерживаемая из последних сил. Ральфина тоже почти не слушала священника. Её взгляд скользил по рядам — по матери, сидящей с гордо поднятой головой, по королевской семье, по министрам, по придворным дамам, по тем, кто уже с этого утра начнёт называть её не просто леди Берри, а женой наследника. Женой. Принцессой. Будущей королевой. Слишком многое стояло за этими словами, чтобы теперь отступить. И всё же под жемчугом, шёлком и безупречной осанкой жила мысль куда более унизительная и земная: как потом выдержать поцелуй так, чтобы никто не понял, что уже больше полугода она знает совсем другого мужчину? Священник раскрыл книгу. — Если кто-либо из присутствующих знает причину, по которой сей брак не может быть заключён по закону Божию… В часовне не шевельнулся никто. — Ваше Высочество, — обратился он к Минхо, — согласны ли вы взять в законные жёны стоящую перед вами леди Ральфину Берри, любить её, чтить, хранить в здравии и болезни, в богатстве и бедности и быть ей верным до конца дней своих? Часовня замерла. Минхо открыл рот. — Согласен. Слово прозвучало ровно. Даже слишком ровно. Так, будто ответил не он сам, а та часть его, которая уже давно научилась безошибочно произносить всё, чего от неё ждут. — Леди Ральфина Берри, согласны ли вы взять в законные мужья стоящего перед вами… — Согласна. Её голос оказался твёрже, чем она ожидала. Потом начались клятвы. Священник произносил фразу за фразой, и они повторяли за ним: — Я, Минхо… — Я, Минхо… — …беру тебя, Ральфину… — …беру тебя, Ральфину… — …в законные жёны… — …в законные жёны… Он говорил и с каждым словом чувствовал, как где-то внутри гаснет ещё что-то живое. Почти против воли он снова посмотрел в сторону. На Джисона. Тот сидел всё так же прямо. Но теперь их взгляды встретились. В этом коротком столкновении было больше правды, чем во всех словах, звучавших под сводами часовни. Почему ты отказался? Ты солгал. Я знаю. Минхо не мог произнести этого вслух. Не мог даже пошевелиться. Но всё в нём, сведённое болью, кричало именно это. Джисон не отвёл глаз сразу. И оттого стало только хуже. Потому что в его лице не было ни холодности, ни равнодушия. Только страшное, взрослое, обречённое знание человека, который уже решил за двоих и теперь не имеет права дрогнуть. Когда пришла очередь Ральфины повторять клятву, она на мгновение запнулась взглядом — не на Минхо, а куда-то дальше, за него, туда, где сидели гости. И в эту секунду особенно ясно почувствовала, что для всех собравшихся этот день значит разное. Для матери — триумф. Для двора — союз. Для короля — порядок. Для Берри — возвышение. Для неё самой — вход в ту жизнь, к которой она слишком долго шла, чтобы теперь отступить. А для Минхо это было похоже на похороны чего-то, чему уже и названия не осталось. Кольца блеснули на свету. Пальцы у Минхо дрогнули лишь однажды, когда он надевал кольцо Ральфине. Если кто и заметил, то, конечно, решил бы, что это обычное волнение жениха. Только она поняла, что скрывалось в этом прикосновении: не радость и не страх, а усилие человека, заставляющего себя не отдёрнуть руку. Наконец священник поднял голову. — Что Бог сочетал, того человек да не разлучает. Слова упали под своды, и от этого всё вокруг словно стало ещё ярче и беспощаднее. — Можете поцеловать невесту. Вот теперь Ральфина по-настоящему оцепенела. Но только на долю секунды. Потом подняла лицо — с той лёгкой, почти застенчивой улыбкой, какой от неё и ждали. Минхо наклонился к ней. Он чувствовал запах её духов, лёгкий аромат пудры, видел густые ресницы, жемчуг у шеи — и одновременно ощущал на себе другой взгляд. Тот самый, от которого внутри всё рвалось в кровь. Поцелуй получился безупречным. Коротким. Благопристойным. Почти нежным. Ровно таким, каким и должен быть первый поцелуй перед алтарём. И именно потому он показался Минхо невыносимо пустым — как прикосновение не к живому человеку, а к судьбе, которую ему вежливо поднесли на серебряном подносе. Скамьи шевельнулись. По рядам прошёл лёгкий шум, кто-то улыбнулся, кто-то вздохнул, потом раздались первые хлопки, и вскоре часовня уже наполнилась одобрительным гулом. В этот миг Джисон поднялся. Не резко, не порывисто — просто встал, как человек, который больше не может усидеть ни секунды. Лицо его по-прежнему ничего не выражало. Только одна слеза всё же сорвалась — быстро, почти незаметно. Он тут же стёр её пальцами, будто не позволил бы себе и этого, если бы успел. Потом развернулся и вышел. Минхо увидел. И едва не шагнул следом. Но остался на месте. Потому что уже тянулись руки, сжимали его ладони, склонялись головы, звучали поздравления, а рядом стояла его жена. Солнце в то октябрьское утро светило удивительно тепло. И от этого всё происходящее казалось ещё жесточе. Как только тяжёлые двери часовни закрылись за ним, Джисон остановился. Глубоко вдохнул. Медленно выдохнул. Попытался собрать лицо, дыхание, грудную клетку, которую словно изнутри раздирали тупым лезвием. Ни одна рана не болела так. — Наверное, больно было на это смотреть? Женский голос прозвучал сбоку — негромко, почти певуче, но с такой точностью, что Джисон резко повернул голову. Из тени аркады вышла девушка. Она улыбалась — светло, почти очаровательно, и именно поэтому её слова прозвучали ещё опаснее. Рыжие кудри свободно спадали на плечи и спину, ловя золотистый отблеск осеннего солнца. Лицо у неё было тонкое, светлое, с чуть вздёрнутым носом и лёгкой россыпью веснушек. На вид — совсем юная. Но взгляд был не юный. В нём стояло знание о людях, которое обычно приходит много позже. На ней было простое платье: светлая льняная рубаха с приспущенными рукавами, тёмный корсет на шнуровке, тяжёлая юбка спокойного землистого оттенка. Ни кружев, ни драгоценностей, ни единой детали, которая выдала бы в ней придворную даму. И потому само её присутствие здесь казалось почти невозможным. — Простите? — выговорил наконец Джисон. — Ох, прости. Мне, наверное, следовало сперва представиться. — Она шагнула ближе и с ясной улыбкой протянула руку. — Руна Ашфорд. Джисон уставился на её ладонь так, словно перед ним возникла особенно нелепая шутка. Не потому, что жест был странен сам по себе. За пределами дворца — ничуть. Но здесь, в нескольких шагах от часовни, где только что обвенчали наследника, девушка в одежде, больше подходящей просёлочной дороге, чем королевской галерее, протягивала ему руку как равному. Он не пожал её. Руна коротко усмехнулась и опустила ладонь. — А ты, вижу, не склонен представляться. Впрочем, твоё имя я и так знаю. Приятно познакомиться. Смутное раздражение внутри Джисона стало только гуще. — Простите, — сказал он суше, — не знаю, что вам нужно, но мне пора. И я понятия не имею, что вы имели в виду под «больно смотреть», и знать не желаю. Он сделал шаг мимо неё, потом остановился и, обернувшись вполоборота, добавил: — И на вашем месте я бы ушёл отсюда как можно скорее. Ради вашего же блага. Вы не похожи на гостью, которой позволено здесь находиться. Он уже двинулся дальше, когда услышал за спиной: — Не в Ирландию ли спешите, сэр? Вот тогда он остановился по-настоящему. И очень медленно обернулся. Об этом не знал почти никто. — Откуда вы?.. — Я многое знаю. — Она сложила руки за спиной и легко качнулась с пятки на носок, будто разговор искренне её забавлял. — В этом и состоит моя маленькая власть. Внутри у Джисона всё сразу собралось в холодную настороженность. — Кто вы такая? — Я же сказала. Руна Ашфорд. — Это не ответ. — А другого пока не будет. На этот раз она посмотрела на него уже без улыбки, но и без враждебности. — Почему ты уезжаешь? Зачем дал Минхо жениться? Разве не больно было только что смотреть, как они дают клятвы и целуются? Над часовней ударили колокола. Звук тяжело разошёлся по двору. — Кто вы такая и откуда всё это знаете? — повторил Джисон, уже почти теряя терпение. Но тут же резко качнул головой. — Впрочем, забудьте. Мне пора. Сейчас все выйдут, а я не намерен оставаться здесь дольше необходимого. Не дожидаясь нового вопроса, он быстрым шагом пошёл прочь. Руна не двинулась за ним. Только тихо усмехнулась вслед, будто и этого разговора ей уже было достаточно. Когда церемония закончилась, сад заполнился гостями почти сразу. Под полосатыми навесами разливали вино, лакеи с подносами скользили по дорожкам, дамы собирались по трое и четверо, джентльмены раскланивались, говорили громче обычного и смеялись чуть усерднее, чем чувствовали на самом деле. Теперь все обсуждали одно и то же — только на разный лад. Главы семейств говорили о связях, которые открываются перед Берри. Матери — о дочерях, покидающих дом. Дебютантки шептались о платье Ральфины, о фате и о том, что звание бриллианта сезона всё-таки привело её именно туда, куда и должно было. Лорды поглядывали на дам. Дамы — на джентльменов. А кое-кто и после венчания продолжал тянуть свои тонкие, опасные нити, стараясь скрыть гнев.

***

Гостей в тот вечер не разгоняли слишком быстро. Таков был обычай: свадьба наследника не заканчивалась тихим ужином и вежливыми поклонами. Вино лилось щедро, свечи зажигали одну за другой, в большой галерее уже играли музыканты, а дворцовые языки — быстрые, жадные, вечно голодные до чужой жизни — успели обсудить и платье Ральфины, и мрачную бледность жениха, и отсутствие Морланда, замеченное куда большим числом людей, чем следовало бы. К ночи шум сделался гуще, ленивее, тяжелее. А потом настал час, которого Ральфина боялась с самого утра и который Минхо весь день отталкивал от себя с таким упорством, будто одна только мысль о нём уже была унижением. Их проводили. Не до смешного торжественно, как в старых историях, но всё же достаточно открыто, чтобы никто не усомнился: долг новобрачных должен быть исполнен, а двор слишком любит подобные вечера, чтобы лишать себя хотя бы намёка на участие. У дверей их покоев ещё толпились несколько дам постарше, какой-то седой родственник Берри, двое молодых придворных с плохо скрытым любопытством и старая камеристка, державшая свечу с такой чинностью, будто присутствовала при государственном таинстве. Филиппа поблизости не было. Генри тоже. Слава Богу. Минхо стоял у двери с таким лицом, будто его вели не в спальню, а на плаху под музыку. Ральфина рядом казалась безупречно спокойной, и только она одна знала, чего ей стоит держать спину прямой. Кто-то засмеялся. Кто-то отпустил обычную пошлость о том, что к утру вся Англия будет ждать добрых вестей о начале новой династической плодовитости. Одна из дам с фальшивой игривостью велела невесте не слишком щадить мужа, раз уж тот выглядит так, будто сам нуждается в мужестве. Минхо медленно повернул голову. Во взгляде его было столько холодной, сдержанной ярости, что женщина осеклась на полуслове. Потом он взялся за ручку двери. — На сегодня довольно, — сказал он ровно. Один из молодых придворных усмехнулся: — Ваше Высочество, обычай требует… Минхо распахнул дверь, пропустил Ральфину внутрь и, не оборачиваясь, бросил через плечо: — Обычай может делать всё, что угодно за пределами этой комнаты. А здесь я сам решу, что ему позволено. С этими словами он захлопнул дверь так резко, что гул голосов снаружи оборвался в один миг. Щёлкнул замок. Наступила тишина. Не та смущённая тишина, из которой иногда рождается близость, а тяжёлая, чужая, почти враждебная. Комнату заливал мягкий свет свечей. На широкой кровати под тяжёлым балдахином уже были откинуты покрывала. На столике у окна стояли графин с водой, бокалы, серебряная тарелка с фруктами — будто кто-то всерьёз полагал, что этой ночью им понадобятся груши и виноград. Минхо медленно выдохнул. Ральфина сняла перчатки, положила их на спинку кресла и повернулась к нему. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Вот, значит, как начинается брак, подумала она. Не счастьем. Не нежностью после долгого дня. Не облегчением. Этой комнатой, в которой один человек не хочет, а другая уже слишком горда, чтобы сделать вид, будто не замечает. Минхо заговорил первым. — Я понимаю, что всё это… И тут же замолчал. Слова рассыпались, не дойдя до конца. Ральфина чуть качнула головой. — Не надо. Он кивнул. Возможно, именно этого ему сейчас и хотелось: ничего не объяснять, не оправдываться, не трогать ни прошлого, ни будущего. Просто пережить ночь. Стиснуть зубы. Сделать то, что требуется. Он шагнул к ней. Потом ещё раз. Поднял руку — медленно, будто спрашивая без слов, — и коснулся её щеки. Пальцы у него были тёплые, но в этом прикосновении не было того, что должно быть между новобрачными. Только воля. Только усилие. Ральфина почувствовала это сразу. И всё же не отстранилась. Если не любовь, сказала она себе, то хотя бы начало. Если не счастье, то хотя бы форма. Если не то, о чём мечталось, — то хоть что-то человеческое. Минхо наклонился и поцеловал её. Поцелуй вышел мягким, осторожным, почти безупречным. Настолько правильным, что ей захотелось ударить его уже тогда. Но он продолжил: коснулся её губ ещё раз, дольше, чуть глубже; ладонь скользнула к затылку, потом к шее. Он словно заставлял себя идти по выученной, чужой карте: здесь поцеловать, здесь задержаться, здесь провести губами по коже, здесь притянуть ближе. Ральфина закрыла глаза. Пусть, думала она. Пусть хотя бы тело убедит душу. Пусть он перестанет думать. Пусть хотя бы сейчас между ними не будет этой страшной пустоты. Минхо поцеловал её в висок, в щёку, в угол рта. Потом ниже — к линии челюсти. К шее. И там остановился. Сначала Ральфина не поняла почему. Почувствовала только, как сбилось его дыхание. Как замерла рука у неё на талии. Как всё его тело, только что напряжённое усилием, вдруг застыло, будто внутри он наткнулся на что-то непреодолимое. Минхо закрыл глаза. Нет. Только не сейчас. Соберись. Доведи до конца. Но вместо этого слишком ясно, слишком больно вспыхнуло совсем другое: другая шея под губами, другой вздох, другой трепет под ладонью; человек, которого он целовал не потому, что был должен, а потому, что иначе не мог. Он медленно отстранился. Ральфина открыла глаза. В её лице ещё держалась надежда — последняя, упрямая, почти унизительная, — но прямо у него на глазах она начала гаснуть. — Что такое? — спросила она тихо. Минхо провёл рукой по лицу. — Ничего. — Это не ничего. Он отвернулся, будто на миг ему стало невыносимо даже смотреть на неё. — Ральфина… — Нет, скажи. — Я просто… — Он судорожно выдохнул. — Не могу сейчас. Она замерла. Потом с тихим неверящим стоном откинулась назад и посмотрела на него так, будто получила последнее доказательство того, чего до сих пор отказывалась признать. — Господи, ты серьёзно? В голосе её уже не было ни нежности, ни стыда. Только усталое раздражение. — Соберись хотя бы сейчас, — сказала она. — Ну хоть на это у тебя хватит сил? Минхо поднял на неё глаза — почти поражённо. — Да, серьёзно, — выговорил он. — Я не хочу делать это так. Не сейчас. Не в таком состоянии. Давай отложим. Это не значит… — Боже, прекрати. Ральфина резко села, поправляя соскользнувшую с плеча тонкую ночную ткань. — Не надо этих осторожных слов. Не надо этой жалости. Не говори со мной так, будто я больной ребёнок, которого нужно подготовить к дурной новости. Она встала так быстро, что край покрывала соскользнул на пол. — Всё из-за него, да? Минхо застыл. — Что? — Всё. Из-за него. Теперь голос у неё дрожал уже не от слёз, а от накопившегося унижения. — Ты стоишь здесь, передо мной, в брачную ночь, и думаешь о нём. Даже не смей отрицать. Минхо побледнел. — Откуда ты… — Да, кажется, в этом проклятом дворце знали все, кроме меня! Она почти сорвалась на крик. — Все. Филипп. Генри, наверное. Слуги, возможно, тоже давно догадывались. Половина коридоров, если не весь Лондон. Только я одна ходила, как дура, и думала, что у моего жениха просто тонкая душа и тяжёлый характер. Минхо отступил на шаг. — Ральфина… — Нет. Теперь ты меня послушаешь. Она подошла ближе — бледная, растрёпанная, прекрасная и злая до дрожи. — Я видела вас вчера на террасе. Видела, как ты уговаривал его уехать с тобой. Видела, как целовал его. Слышала, как говорил, что не любишь меня. Что тебе отвратителен этот брак. Что его безопасность ты выберешь тысячу раз, даже если ради этого придётся втянуть меня в этот фарс. Каждое слово било без промаха. Минхо молчал. Не потому, что возразить было нечего, а потому, что почти всё это было правдой. Ральфина коротко рассмеялась — глухо, без малейшего веселья. — Я ведь думала, ты просто любишь тихо, — сказала она уже тише. — Без театра. Без громких жестов. Я думала, ты из тех людей, у которых чувство растёт медленно: в разговорах, в прогулках, в книгах, в привычке быть рядом. Правда думала. Да, холодный. Да, закрытый. Да, иногда невыносимо печальный. Но ведь и такое бывает. Не всякая любовь похожа на огонь. Она ткнула в него пальцем — почти по-детски, почти жалко, и оттого ещё больнее. — А ты, оказывается, умеешь гореть. Умеешь хотеть. Умеешь любить так, что готов всё бросить. Только не меня. Минхо сжал челюсть. — Я не хотел делать тебе больно. — Но сделал. — Да. — И если бы он согласился, ты бы ушёл. Минхо не ответил сразу. Этого молчания ей хватило. — Вот именно, — прошептала она. — Значит, я и правда была только запасным выходом. Приличным решением на случай, если первый человек отказался бежать с тобой в красивую катастрофу. Минхо резко повернулся к окну, потом обратно. — Всё было не так просто. — О, конечно. Когда речь идёт о чужом унижении, всё всегда ужасно сложно. Она села на край кровати, и плечи её вдруг опустились. Когда заговорила снова, в голосе было уже не раздражение, а усталость. Почти горе. — Я ведь всё равно дала этому браку шанс. Даже после вчерашнего. Даже после того, как увидела вас. Я убежала, да. Ревела, как полная идиотка. А потом пришёл он. Минхо нахмурился. — Кто? — Морланд. У него дёрнулась щека. Ральфина этого будто не заметила. — И знаешь, что он мне сказал? Что я не должна плакать. Что мне повезло с супругом. Что я сокровище, а сокровища не рыдают на полу у дверей, они сверкают. И я… собралась. Вспомнила, с чем входила в сезон. Вспомнила, как мечтала не просто удачно выйти замуж, а быть замеченной. Быть выбранной. Быть любимой, в конце концов. Она подняла на Минхо блестящие тёмные глаза. — И я поняла, что он тебе отказал. Отказался уезжать. И тогда я стала вспоминать, как мы говорили с тобой о музыке. О книгах. О путешествиях. Как мне казалось, что твоя сдержанность — просто другой язык чувства. Что однажды ты всё-таки посмотришь на меня не как на обязанность, а как на женщину. И я, дура, верила, что с этого уже что-то начинается. Минхо слушал, не перебивая. Потому что и здесь не было лжи. — А теперь? — спросил он тихо. Ральфина горько усмехнулась. — А теперь я понимаю, что начала не было вовсе. Она снова встала. — Я шла к алтарю с мыслью, что смогу вытерпеть многое. Холод. Неловкость. Даже равнодушие. Но ты не способен сейчас сделать даже самое первое, самое простое, что требуется от мужа. И дело даже не во мне. Было бы легче, если бы только во мне. Но ты не можешь, потому что у тебя в голове всё ещё он. Минхо наконец поднял голос: — Перестань. — Почему? Неприятно слышать правду? — Я сказал, перестань. Но Ральфину уже несло дальше — туда, где обида становится жестокостью. — Перед тобой стоит твоя жена. Молодая, красивая, умная, достаточно терпеливая, чтобы дойти до этой ночи после всего, что узнала. А ты смотришь сквозь меня. Так что да — мне противно. Противно знать, что в этой комнате я для тебя не женщина, а досадная помеха между тобой и воспоминанием о каком-то офицере. И она, захлебнувшись собственным гневом, пошла ещё дальше: — Да как вам обоим не противно? Это отвратительно. Это грех. Это против естества. Вы оба в аду будете гореть за такое. Он побледнел. — Ральфина… — Это он тебя так испортил? — выпалила она. — Он тебя к этому приучил? Соблазнил? Конечно он. А ты, как слабак, поддался. Откуда он вообще? Из каких-то своих деревень, где люди живут как скоты и не знают разницы между… — Замолчи. Голос Минхо прозвучал так тихо, что она не сразу поняла, насколько он изменился. На лице его впервые за вечер проступила не вина, а опасная, сдержанная ярость. — Не смей говорить о нём так. Ральфина коротко, зло усмехнулась. — Ах вот как!? Значит, о тебе можно. О нашей брачной ночи можно. О моём унижении можно. А о нём — нет? — Да. Это прозвучало так жёстко, что она невольно осеклась. Минхо шагнул к ней. — Ты имеешь полное право ненавидеть меня. Полное право презирать меня за эту ночь, за этот брак, за мою ложь, за мою слабость — за всё. Но не смей унижать его. И не смей называть грязью то, чего не понимаешь, только потому, что тебе больно. Ральфина уставилась на него почти с ужасом. — Не понимаю? — Да. Не понимаешь. Он говорил уже тише, и от этого становилось только страшнее. — Думаешь, я не проходил через это сам? Через отвращение к себе, через попытки назвать всё ошибкой, болезнью, стыдом — чем угодно, лишь бы не признавать? Думаешь, не пытался стать другим? Не молился? Не убеждал себя, что можно вырвать человека из сердца, если достаточно раз назвать это неправильным? Голос у него дрогнул, но он не остановился. — А потом был он. И оказалось, что одного объятия любящего человека достаточно, чтобы понять: слова «правильно» и «естественно» куда уже и глупее, чем нас учили. Если рядом с кем-то ты впервые не умираешь, а оживаешь, мне всё равно, как это называется в чужих проповедях. Ральфина отступила на шаг. Лицо её вспыхнуло. — Ты говоришь о грехе так спокойно, будто это добродетель. — Я говорю о любви. — Это не любовь. — Потому что не между теми, кого тебе удобно было бы представить? — Потому что это мерзко. — Нет, Ральфина, — перебил он. — Мерзко — это тащить человека к алтарю, зная, что он сломан. Мерзко — использовать другого как ширму. Мерзко — называть чужое чувство соблазном, будто один человек может просто испортить другого, как молоко на солнце. У неё задрожали губы. — Так это не он тебя совратил? Не он всё это начал? Минхо почти горько усмехнулся. — Нет. Не он. И даже если бы он — что бы это изменило? Ты всерьёз думаешь, будто любовь можно навязать так же легко, как дурную привычку? — Я не знаю, что думать! — выкрикнула она. — Потому что это всё чудовищно! — Нет. Чудовищно — это то, как мы вообще оказались здесь. Они замолчали. Оба тяжело дышали. Свечи дрожали от сквозняка. Где-то далеко за толстыми стенами часы отбили четверть. Дворец жил своей жизнью — будто ничего не происходило, будто в одной из его самых богатых спален не трещал по швам только что заключённый королевский брак. Ральфина первой отвела глаза. А потом, словно решив причинить ему последнюю возможную боль, тихо, с презрительной усталостью произнесла: — Да даже Филипп лучше тебя. Минхо застыл. Она, кажется, сама услышала эти слова уже после того, как они сорвались, — но отступать было поздно. — Он хотя бы что-то ко мне чувствует, — продолжила она. — Умеет сделать так, чтобы я смеялась. Чтобы я ощущала себя живой. Желанной. Женщиной, а не прекрасно одетой частью чьего-то династического плана. Минхо смотрел на неё неподвижно. И в этот миг ярость в нём смешалась с чем-то ещё — с изумлением, отвращением и внезапной ледяной ясностью. — Филипп? — переспросил он очень тихо. Ральфина вскинула подбородок, словно теперь уже собиралась защищать даже это. — Да. — Ты была с Филиппом? Она не ответила. Но молчание сказало больше признания. Минхо отвернулся. Провёл рукой по лицу. Коротко, беззвучно рассмеялся — не от веселья, а от того предела, за которым человеку уже почти всё равно, смеяться или разбить что-нибудь о стену. — Господи, — выговорил он. — Какая же мы все здесь чудесная семья. — Не смей… — Нет, это ты не смей, — теперь уже оборвал её он. — Не смей швырять мне в лицо праведность после этого. Не смей говорить о грехе и естестве, если сама делила постель с моим братом и сегодня ночью собиралась лечь в мою как ни в чём не бывало. Ральфина вспыхнула. — Я не обязана перед тобой оправдываться! — А я перед тобой обязан? — Ты обязан был хотя бы не превращать меня в посмешище! — Я и не превращал. Мы оба оказались в клетке. Просто ты до последнего думала, что сумеешь назвать её домом. Эти слова ударили. Ральфина побелела. Потом резко нагнулась, схватила с кресла халат и накинула его на плечи. Минхо смотрел молча. Она возилась с завязками неловко, зло, почти яростно. Потом подняла голову. — Я не останусь здесь. — Хорошо. Её, кажется, задело именно это спокойствие. — Даже не попытаешься меня остановить? — А ты хочешь? — Нет. — Тогда не буду. Ральфина несколько секунд смотрела на него, будто всё ещё ждала хоть чего-то: извинения, жеста, боли, мольбы, хотя бы знака, что эта ночь значит для него не меньше, чем для неё. Но Минхо стоял неподвижно. Только глаза у него были измучены до предела. — Ненавижу вас всех, — сказала она тихо. — Этот дворец. Вашу семью. Эти браки. Эти игры. Всё. Он кивнул. — Это чувство я понимаю лучше, чем ты думаешь. Она дёрнула дверь на себя. Уже на пороге остановилась — на одно короткое мгновение, спиной к нему. — И всё-таки, — произнесла она глухо, — хуже всего не то, что ты меня не любишь. Минхо поднял взгляд. — Хуже всего то, что ты, оказывается, умеешь любить по-настоящему. Она вышла. Дверь захлопнулась. Минхо остался один посреди комнаты, залитой тёплым светом свечей, среди нетронутой брачной постели, воды, фруктов, шёлка и золота — среди всего, что должно было говорить о начале. А говорило только о конце.