Я хочу тебя дольше...

Илья живёт с зари времён… О нём слагают бесчисленные легенды. Одни кажутся правдивыми, другие смешнее небылиц. Но ни одна из них не хранит в себе и доли правды. На него охотятся все, кому не лень: и люди, и сородичи, и волки. Приходят к нему кто насмешить удачу, кто попытать Судьбу, а кто просто шутки ради. Но всех гостей незваных Илья прогоняет восвояси: кого под одеяло трястись от страха, кого в свои ряды, кого на небеса. На всех находит он управу, неведома ему пощада. Проходит сквозь века, меняя лица. Русский богатырь, помещик с дурной славой, бравый офицер с омытыми кровью врагов руками. Из века в век о нём шепчется народ. С людских уст слетает и лютая ненависть, и жертвенная любовь. Его поминают добром и злом. Хотят убить и тотчас жизнь за него отдать. Илья же никогда не принимает сказанное близко к сердцу. По-доброму считает смертных недалёкими. Сородичей презрительно высмеивает, говоря с кривой усмешкой: — Выйдите из хлева, господа! Времена меняются! И нам тоже не помешает идти в ногу со временем! — впрочем, не спеша помочь им адаптироваться к суровой реальности. Нравится Илье ощущать собственное превосходство над себе подобными. — «Так что, пусть и дальше дрожат от страха в своём вонючем хлеву!» — решает он. С волками у Ильи разговор короткий. Вернее, его вообще нет. Потому что не о чём ему говаривать с врагами. И лучше самонадеянным зверушкам не попадаться на глаза. А то и закуской стать недолго. Страшное проклятие — высшая награда для Ильи. Он любит своё одинокое бессмертие. Живёт в лесной глуши и наслаждается покоем, лишь изредка выходя в свет. Бродит долгими ночами по лесу, слушая тихое дыхание спящей природы. Любуется холодными звёздами, усыпавшими искрами безмолвный небосвод, и широкой улыбкой молодого месяца, танцующего среди них. Следит за хищниками, учуявшими лёгкую добычу. Вслушивается в цокот копыт убегающего в испуге оленя. А когда небо розовеет, и ранние пташки заливаются нежной трелью, Илья садится на верхнюю ветку самого высокого дерева и встречает первые лучи Солнца, погружённый в мысли. Он не боится развеяться пеплом по ветру. Настолько стар, что даже Солнце бросает всякие попытки стереть наглеца с лица земли. — «Захочет — сам сыщет себе Смерть! Однажды жизнь станет ядом! Изгонит дитя тьмы в небытие!» — так гласит пророчество. — Чушь! — смеётся Илья, щурясь в ласковых лучах. — Не дождётесь! Но наступает двадцать первый век. Илья решает: пора вернуться в бренный мир. Говорят, что он изменился до неузнаваемости. Что ж, приходит время и Илье стряхнуть с себя вековую пыль и шагнуть навстречу неизвестности. Не знает Илья, что там его поджидает… Судьба-злодейка… *** — Дед Слава, ну не серчайте вы так! Обещаю: такого больше не повторится! Честно-честно! — Илья убирает от уха телефон, чтобы не оглохнуть от стариковского брюзжания. — Голову бы тебе открутить да волкам на съедение выбросить! — грозно ворчит дед. — Совсем распоясался! Уже по новостям орут о твоих проделках! Три обескровленных тела за последнюю неделю! Совесть имей! Сам отвечать будешь?! — Дед Слава, у меня важный матч! Предлагаете команду выпотрошить? Силы-то откуда брать прикажете? Те люди — не жильцы. Они молили всех о смерти! Вот я и решил упокоить их души… — Своего ненаглядного тоже упокой! — обрывает его дед. — Ты раскрываешь наш секрет! Лучше бы сидел в своём лесу и не высовывался! — тяжело вздыхает он, заставляя Илью почувствовать укол стыда. — Ладно…, — осторожно говорит Илья. — Простите меня, дед Слава! Клянусь! Подобного не повторится! — То-то же! — хрипит в трубке дед. Голос смягчается, в нём слышно лёгкое подбадривание. — Удачи тебе, малец! Порви всех! — А как иначе! — громко хохочет Илья. — Давайте, дед Слава! Мне пора! Дед Слава — единственный «человек», которого он слушается беспрекословно. Именно ему Илья обязан своим бессмертием. И хотя иногда мужчину раздражают попытки деда контролировать каждый его шаг, он не жалуется. Порой кто-то должен охлаждать разум, кипящий от вечного голода. Илья надевает на голову шлем. Расправляет плечи, разминая мышцы. И выходит из пустой раздевалки, торопясь поравняться со своей командой. Ему нет равных. Илья встаёт на лёд — противникам несдобровать. Все знают, что у игры конец предопределён заранее. Никто не смеет усомниться в сокрушительной победе. Поэтому мало кто решается встать с Розановым с глазу на глаз. Все стараются увильнуть… Но в последнее время происходит что-то непонятное… — Розанов, мать твою! — Да что с тобой?! Шевелись! — Бей! Бей, кому говорят! Илья слышит изумлённый рёв толпы, крики товарищей, безучастный голос комментатора. Пытается сфокусироваться хоть на чём-то, схватиться за ускользающее сознание. Но все звуки тонут в оглушительном стуке чужого сердца, подпевающего в унисон неодолимому зову крови. Снова… Снова сладкий аромат крови манит, подавляя волю. Заставляет обнажить клыки и несдержанно зарычать, распугивая суетящихся вокруг людишек. Застилает глаза алой пеленой, лишая возможности что-либо видеть. Илья чувствует пульсирующий холодный голод, растекающийся по телу. Горло пересыхает, и теперь его нещадно дерёт дикая жажда. Ладони становятся липкими от кровоточащих ран, нанесённых собственными когтями. Мужчина поднимает тёмный взгляд. Ничего не видит перед собой. Кроме… — Илья…, — чужой голос звучит глухо, омрачённый тревогой. Но Илья цепляется за него, из последних сил сохраняя контроль. Закрывает глаза. Перед внутренним взором — улыбка. Она ярче Солнца. И глаза, смотрящие на него с щемящей нежностью. Его глаза… *** …Сидит Илья на завалинке, свесив ноги свои безвольные. Смотрит он на отца с матушкою, с утра до вечера землю возделывающих. Слышит Илья: беда обрушилась на землю русскую. Враги нападают, поля вытаптывают, людей губят, детей сиротят. По путям-дорогам разбойники рыщут, не дают никому ни проходу, ни проезду. И сетует он на Судьбу свою жестокую: — Ох вы ноги мои нехожавые, ох вы руки мои недержавые! Что ж вы бременем тяжким висите?! И Русь-матушку защищать не хотите?! И приходит однажды к Илье старец. Наполняет он чарку водой, что в цвет заката окрашена, приговаривая: — Испей-ка живой водицы! Будешь ты, Илья, велик богатырь. Бейся с врагами земли родной, с разбойниками да с чудищами. Не задаётся Илья сомнениями. Принимает он дар с благодарностью. И отныне нет чудовища ужаснее, чем богатырь русский, поцелованный вечностью… — Какая интересная история! — Илья смотрит в восторженные глаза Шейна, усмехаясь его детской непосредственности. — Как думаешь, есть ли в этих строках хоть капля правды? — осторожно спрашивает Илья, мягко обнимая талию парня и притягивая к себе. Шейн щурится, закрывая маленькую книжечку. Изворачивается в кольце сильных рук и тихо замечает: — Сказка ложь — да в ней намёк! Илья не находится с ответом, а поэтому касается мягких губ лёгким поцелуем, надеясь, что для любимого сказка так и останется сказкой… *** — Илья! Слышишь меня? Эй! Илья резко распахивает глаза. Адский шум не даёт сосредоточиться. Всё сверкает, вертится, словно мир вот-вот вверх дном опрокинется. Впервые за всю свою долгую жизнь Илья ощущает себя беспомощным. Ноги отнимаются. Руки не слушаются. Единственное желание — упасть на лёд и заснуть беспробудным сном. Удар… Щека горит… Тихий стон раздаётся где-то вдалеке… А потом мужчина чувствует крепкие объятия. Он утыкается носом в плечо и дышит любимым запахом, обжигая глотку новой волной жажды. Ладони Шейна успокаивающе гладят по спине. А сам он прижимается к нему, шепча на ухо: — Мы должны закончить игру, Илья! Соберись! Ради меня! Голос Шейна для Ильи — закон. Стоит ему проникнуть в затуманенное голодом сознание, как тут же откуда-то берутся силы собраться с мыслями и отстраниться. Парень смотрит на него, ободряюще улыбаясь. Давая понять:

«Я рядом! Потерпи ещё чуть-чуть! Награда будет слаще…»

Игра продолжается. Сегодня Илья чаще поддаётся. Лениво скользит по льду, пропуская передачу. В полузабытье принимает следующую и промазывает по воротам. Но всё равно его команда побеждает, финальным броском зарабатывая дополнительное очко. Всю игру Илья следил за Шейном. Подмечал движения рук, крепко держащих клюшку. Ловил мимолётные взгляды и тень улыбки в них, лукаво подмигивая в ответ. Весь матч почти не дышал, чтобы не дразнить себя пьянящим ароматом. Время, кажется, остановилось. Секунды мучительно тянулись. Игра застыла в бесконечности…

«Сказка ложь — да в ней намёк…»

Шейн не знает всей правды. Но смиренно принимает истинную сущность Ильи. Любит без оглядки на пропасть между ними, уходящую в века. И всегда готов… быть его жизнью… Потому, когда матч завершается, Илья проходит мимо Шейна, пожимая протянутую парнем ладонь. И говорит одними губами, чуть склоняясь к его порозовевшему лицу: — Жду тебя в машине, любимка… *** Тихо играет музыка. В машине Ильи темно и тепло. Пахнет мятным холодом и апельсином. — «Однажды жизнь станет ядом…» — вспоминает Илья слова, когда-то сказанные кем-то в сердцах. — «Неужто правда…» Они — соперники… Когда они впервые встречаются на тренировочном матче, Шейн буквально испепеляет его ненавидящим взглядом. Илья же отвечает ему снисходительной ухмылкой, не сулящей ничего хорошего. Между ними искрит. Каждое их движение объято пламенем, и однажды оно спалит дотла обоих… Но вдруг всё переворачивается с ног на голову. Илья уж не помнит, в какой момент он полностью утрачивает над собой контроль. Но зато помнит каждую ступень своего падения… к ногам Шейна. Сначала — молчаливое восхищение достойным противником. Их игра приносит Илье удовольствие. Он с нетерпением ждёт матча, чтобы насладиться яростным желанием Шейна урвать заслуженную победу и проверить его изворотливость в самых тупиковых ситуациях. Потом — невероятное притяжение. С каждым днём Илью тянет к Шейну всё сильнее. Он пытается противиться. Внушает себе жгучую ненависть к парню, придумывая для неё нелепые причины. Но… Шейн сам решает исход этой бессмысленной войны. Он заявляется к нему одним поздним вечером и бесцеремонно целует с сумасшедшей жадностью, пресекая любые попытки возразить. Тогда Илья явственно осознаёт, что бесповоротно погряз в нём… А затем приходит… маниакальная зависимость. Чем дольше Илья находится рядом с Шейном, тем слаще звучит завораживающая песнь его крови. Её дурманящий аромат преследует мужчину повсюду, медленно, но верно сводя с ума. Ему хочется смаковать каплю за каплей, чувствовать жар выгибающегося под ним тела и слушать томные стоны, звучащие в такт пошлым глоткам. Кровь других людей уже не насыщает. Кажется пресной, лишённой жизни. Сколько бы Илья её ни выпил, голод не утихает. Порой становясь невыносимым. Отбирая силы и крохи самоконтроля. Но стоит попасть в рот маленькой капельки крови Шейна, и вот уже Илья способен горы своротить. Энергия бьёт ключом, а жажда приглушается тактильным голодом... Шейн — сила богатырская и слабость вселенская… Хлопает дверца, вырывая мужчину из мрачных раздумий. Манящий аромат вновь окутывает его сознание. В горле становится сухо и нестерпимо горячо. В глазах рябит. — Илья…, — голос Шейна осторожный. В нём шепчет тревога и лёгкий страх.... Илья хочет многое сказать. Но из груди доносится лишь голодный рык. Он смотрит на парня неотрывно, держась за его образ, как за верёвку, висящую над страшной бездной. Смиренно ожидая, когда она оборвётся. Шейну не нужен ответ. Он сам не любит повторять очевидное из раза в раз. Ему по душе — действия, порой значащие больше, чем слова. Парень ловко забирается на колени мужчины. Неспешно склоняется к приоткрытым губам, вздыхая горечь спёртого дыхания. Касается их сначала невесомо, усмиряя резвящегося в голубых глазах зверя. А затем медленно углубляет поцелуй, мягко кусая прохладную кожу и побуждая сорваться… Мажет языком, настойчиво размыкая дрожащие губы и скользя внутрь, обласкивая мягкими касаниями каждый дюйм. Дразнит, дерётся с чужим языком за инициативу, подстраивая под свой неторопливый ритм. Но сдаётся, протяжно выстанывая въевшееся в сердце имя сквозь грубые укусы: — Илья… Илья яростно целует, неистово царапая зубами сочные губы. Вылизывает их с диким напором, слизывая капли крови и лишая возможности судорожно вздохнуть... Врывается в рот Шейна жарким вихрем, целиком и полностью овладевая им. Касается припухших уст с обманчивой нежностью, лаская кожу лёгкими поцелуями. И награждает сладкой болью, прикусывая нижнюю губу до тонкой струйки крови... На секунду Шейн разрывает поцелуй, второпях снимая с себя майку. И снова горячо впечатывается в хищно ухмыляющиеся губы, задыхаясь и пачкая их кровью. — Илья! — его голос срывается на умоляющий хрип. — Не мучай меня…, — он выгибается в крепких объятиях, всем телом требуя животного гнева, рокочущего в груди мужчины… Но Илья слишком сильно желает Шейна, чтобы отпустить так быстро. Он хочет вкушать его как можно дольше. Хочет заставить умереть от наслаждения… Мужчина плавно спускается к шее, покрывая горящую кожу жадными поцелуями. Будто лакает её жар тягучими прикосновениями. Усмехается, когда сердце парня пропускает удар, на мгновение замирая от неосознанного страха. Мягко дразнит клыками, посылая по телу дрожь. Скользит кончиками губ по крыльям ключиц, слабо прихватывая зубами выпирающие косточки. Стремительно кружит напряжённым языком по твёрдой груди, дразняще очерчивая ореолы тёмных сосков и мучительно оттягивая зубами, покрывая кожу мурашками. Легонько щиплет их пальцами, улавливая возмущённое шипение и хитро усмехаясь… Илья резко подаётся вперёд. Впивается клыками в тонкую кожу, ощущая кончиками губ удары запинающегося сердца. Слышит тихий стон болезненного наслаждения. Лижет, жадно всасывает сладкие капли одну за другой. Кажется, каждым медленным глотком продлевает пытку, смакуя обволакивающее иссушенное горло терпкое тепло. Шейн обнимает руками голову Ильи, сильнее прижимая к груди. Стонет от сладостной боли, пробежавшей по телу волной изнуряющего удовольствия. Не помнит, как дышать. Не видит перед глазами ничего, кроме темноты. Слышит только довольное урчание Ильи, запоминая этот милый звук... Последний раз лизнув две маленькие ранки, клеймом отпечатавшиеся под сердцем, Илья нехотя отстраняется, заглядывая в захмелевшие глаза Шейна. — Как же мне остановиться? — молвит он в ласковый поцелуй. — Ведь мой малыш так сладок... — Не останавливайся! — кричит парень, оставляя кровавый укус на губах мужчины. Искушая. — Я хочу тебя дольше… Шейн обнаруживает себя стоящим на четвереньках на заднем сидении. Ощущает приятную тяжесть мощного тела, прижатого к нему. Наслаждается умелыми пальцами Ильи, ритмично раскрывающими его узкий вход. Они терпеливо растягивают стенки, щедро смазывая чем-то прохладным и вязким. Смягчают сопротивление нежными поглаживаниями внутри, смешивая отголоски боли с безумным желанием почувствовать уже что-то большее... Илья держит талию Шейна стальной хваткой, рисуя на коже синяки. Он входит жёсткими толчками, в два рывка проникая в него. Размашисто вращает бёдрами, вколачиваясь в податливое тело беспощадными ударами. Зарывается в мокрые от пота чёрные пряди и тянет их до слепящей боли, вынуждая запрокинуть голову и обнажить шею для жалящих укусов. Глушит страстными поцелуями истошные крики Шейна, обращая их в сдавленное мычание… Шейн же остервенело подаётся навстречу злым толчкам. Подмахивает, звонко шлёпаясь ягодицами о бёдра. Сжимает могучую шею Ильи, притягивая его к себе и жарко вылизывая губы, ловя загнанным дыханием утробное рычание. Парень чувствует, как трясётся под бешеными ударами их тел машина. Он на секунду представляет лица бедных прохожих, видящих ходящую ходуном тачку, издающую непристойные звуки. Но стыда нет. Только шальная мысль:

«Завидуйте молча, господа!»

Их движения становятся хаотичными. Толчки Ильи пронизаны тлеющей яростью и сжигающей нежностью. Он резко толкается последний раз, погружаясь глубоко, кажется, касаясь всем своим естеством гулко стучащего сердца. Аккуратно протыкает кончиками клыков шею Шейна и делает пару крохотных глотков в такт измученным стонам, подводя к краю. Шейн кончает с гортанным вскриком, обессиленно падая на сидения. Но через секунду его голова уже покоится на широкой груди Ильи. Парень чувствует ласковые поцелуи на щеках. Улыбается, блаженно прикрывая глаза. И сквозь полудрему слышит мягкий голос, охрипший от волнения: — Если ты — мой яд...

То Смерти придётся ждать меня ещё вечность...