Имя ей — величество Смерть.

Смерть в этом посёлке – это обыденность, такая же привычная, как треск дров в печи или вечная слякоть под ногами. И она повсюду: в замёрзшей насмерть собаке у магазина, ​в синюшном лице утопленника, которого весной выловили из полыньи, зацепив багром за раздувшуюся куртку, в выпотрошенной кошке, чьи внутренности ярким пятном горят на девственно-белом снегу за школой. Это здесь никого не колышет: лишний рот меньше, земле больше. ​В лесу всё ещё проще. Там смерть и вовсе неизбежна. Заяц, бьющийся в петле, пока тонкая проволока не перережет горло. Волк, загрызающий слабого щенка в голодную зиму. У зверей это в природе. И маньяк, о котором трещат на каждом углу... в животной иерархии ему самое место. Он просто ещё один хищник в лесу, что забирает своё. Чьи-то ненайденные кости под снегом теперь не трагедия, – это просто стая кормится. Хозяину нужно мясо, и он его получает. Снова и снова. Скоро... скоро... скоро... Эти слова буквально висят в морозном воздухе, стоит только выйти за калитку родного дома. Однако ​в школе всё казалось другим. Когда я смотрел на Полину, я забывал, как дышать. Кровь приливала к щекам. Я не мог оторвать от неё взгляда, перестать о ней думать. Настолько она была прекрасной. Но почему-то, глядя на неё сейчас, я не могу выбросить из головы Алису и ту самую идеологию смерти, которую она преподнесла мне. Я наконец открыл глаза, вырываясь из оков собственных мыслей. Полина слегка нависала надо мной. Её пальцы привычно и быстро порхали, переплетая волосы. Она впервые заплетала свои чёрные, как вороново крыло, пряди в тугую косу прямо при мне. Я лежал на кровати, опёршись на локти, и не мог отвести взгляда, чувствовал тепло её кожи, видел каждую ресничку. Казалось, будто она вот-вот поцелует меня. Но этого не происходило. ​В какой-то момент Полина застыла, как льдышка, и я заметил, как в её глазах скапливается влага. Блик от настольной лампы дрожал в её зрачке, превращаясь в крошечную искру. Когда последняя прядь легла в косу, она медленно опустила руки и положила их мне на плечи. ​– Мне совсем не с кем поделиться... – прошептала она, и её голос надломился, как сухая ветка под снегом. – Ни радостью, ни горем. Совсем не с кем любиться, Тош. ​В горле встал ком. Перед глазами на мгновение всплыло лицо Ромки – наглого, уверенного, готового зубами грызть любого за неё. Слова уже готовы были сорваться с языка, я хотел напомнить ей про него, про его преданность, но вместо этого из меня вылетело совсем другое: ​– У тебя есть я, Полина. ​Я испугался своего же голоса. Голоса настоящего предателя. Она посмотрела на меня так, будто я только что признался в чём-то страшном. ​– Я боюсь, что моя судьба – быть одинокой, – продолжала она, не слушая, и её слеза всё-таки скатилась, падая мне на рубашку. – Я вроде как смирилась, понимаешь? Приняла это, как принимают неизбежное. Но по ночам... по ночам это ужасное чувство настигает меня снова. Мне кажется, что я одна во всём мире, Антон. ​Она наклонилась ниже. Я чувствовал её дыхание на своих губах. Полина не переставала плакать. Я хотел сказать ей, что всё в порядке, что она не одна. Хотел крикнуть это во всё горло, чтобы она наконец поняла. Но слова застряли в горле. Мне оставалось лишь податься вперёд, перечёркивая расстояние между нами. Губы одноклассницы накрыли мои. И это было приятно, несмотря на то, что я чувствовал лишь горький привкус соли и обмана. Дорога домой тянулась серой лентой. В голове всё ещё стоял сладковато-солёный вкус губ Полины, но он быстро выветривался. Я шёл по тощим, бесплодным улицам и невольно представлял, как где-то здесь, в тенях между покосившимися заборами, ползёт Алиса. Изгибается, прижимаясь к сугробам, рыжий мех её шубки сливается с рытвинами грязного снега. ​Хлёсткий удар в плечо заставил меня остановиться. Снежок рассыпался ледяной крошкой по куртке. Со стороны леса послышался звонкий, почти птичий клёкот. Я узнал подругу. ​– Эй, косой! Догоняй! – девичья фигура мелькнула между соснами и исчезла в непроглядной чаще. ​Я сорвался с места. Алиса бежала легко, едва касаясь наста, её смех рикошетил от стволов, сбивая меня с толку. ​– Ты принёс нам мясо, зайчик? – выкрикнула она на бегу, оборачиваясь на долю секунды. В её глазах-щёлочках плясали искры. – Хозяин проголодался! ​Я чувствовал, как по лицу расплывается широкая, глупая улыбка. Страх отступил, сменяясь азартом. На бегу я зачерпнул пригоршню липкого снега, сжимая в кулаке. ​– Нет, не принёс! – крикнул я, тяжело дыша. – Не смог я... Полина не для этого! ​Алиса замерла так внезапно, что я чуть не врезался в неё. Она стояла спиной. Улыбка сползла с моего лица. Эхо смеха вдруг затихло, и лес погрузился в давящую тишину. ​– Алиса? – я сделал осторожный шаг вперёд. ​Она не ответила. Я медленно подошёл ближе, чувствуя, как внутри ворочается нехорошее предчувствие. Протянул руку к её плечу, но стоило моим пальцам коснуться меха, как мир перевернулся. Алиса с невероятной силой перехватила моё запястье и дернула на себя. ​Мы рухнули в глубокий сугроб. Снег забился за шиворот, обжигая кожу. Алиса нависла сверху, снова заливаясь своим колокольчиковым хохотом. ​– Она человек, Алиса! Я не могу принести её мясо, – выдавил я, пытаясь высвободить руку. ​– Какой же ты дурачок, – она склонила голову набок, и её маска, казалось, хищно оскалилась. – За каждой человеческой маской сидит зверьё, Антоша. Кровь у всех одинаково красная, а мясо – одинаково сытное. ​Я замер, глядя в прорези маски. ​– Получается... на тебе сейчас нет маски? ​Алиса фыркнула, её нос забавно сморщился. – Конечно, нет, глупый. Разве лисы могут носить маски? ​От её близости, от этого странного, дикого взгляда мне стало не по себе. Смущение обожгло уши сильнее мороза. Не зная, что ответить, я просто кинул в неё снежком, который всё ещё сжимал в другой руке. Снег попал ей в плечо, и Алиса картинно возмутилась, вскидывая брови. ​Но не успел я даже вскочить, как она уже стояла на ногах, снова отвернувшись. Веселье исчезло, как будто его и не было. ​– Мы встретимся снова, когда ты принесёшь мясо, – бросила она холодно. ​Я подскочил, вставая на колени прямо в снегу, и закричал ей вслед, чувствуя, как обида и ярость вскипели в груди: – Но я уже приносил! Я уже давал вам мясо! Неужели этого мало! Я уже давал им мясо. Я сам приносил! Воспоминание больно ударило в голову. Я в маске Зайца, притаившийся в тени. Катя шла быстро, высоко задрав нос, что было ей свойственно. Она даже не успела крикнуть, просто всхлипнула, когда моя рука закрыла ей рот, а другая вцепилась в тонкое плечо. Я тащил её за собой, как мешок с тряпьем. Помню, как она, извернувшись, выронила свой кошелёк. Глупая надежда на спасение. Я заметил это, но не остановил её. Пусть тешится мыслью о следах. ​Внутри чёрного гаража было холодно и сыро. Того самого чёрного гаража из заезженной страшилки. Я действовал методично. Сначала затянул ей рот тугой тканью, чтобы придушить крики. Верёвка впивалась в её кожу, стягивая конечности в причудливую позу – шибари, как в тех пошлых журналах, только без капли эстетики. Я поднял её и опустил в раструб огромной промышленной мясорубки, накрыв сверху чехлом. ​ Не прошло и нескольких дней, как мы с Ромкой и Бяшей отправились на поиски пропавшей одноклассницы. Бяша тогда первым обнаружил оставленную Катькой «улику». Гордо и самодовольно поднял, но тут же увидел нечто чудовищное, побелел как полотно и с истошным воплем бросился прочь. Мы остались вдвоем. И перед нами предстал чёрный гараж. Мы зашли внутрь. Тогда я решил, что если Рома обнаружит Катю, то придётся убить обоих. Мы почти сразу решили уйти, не найдя ничего примечательного. Однако Пятифанов остановился на пол пути. ​– Слушай, а что это мы с пустыми руками будем возвращаться? Дай-ка я хоть магнитолу скручу. – Рома жадно облизнулся, возвращаясь назад. – Обожди минуту. Я мигом. Из-под чехла раздался всхлип. – Ты слышал? Она там! Я слышал, как друг дёргает за ткань. И потянулся за ближайшим инструментом. Им оказался тяжелый разводной ключ на верстаке. ​Я смотрел на затылок друга и представлял, как легко этот ключ проломит его череп, как только он стянет чехол и попытается вытащить Катю. Один короткий замах – и Ромка ляжет рядом, превратившись в ещё одну порцию «мяса» для зверей. В воображении его шапка отлетает в сторону, а лицу расползается тёмное пятно. Но вместо действий я перевёл взгляд на него, наблюдая за происходящим. Вспоротый с помощью ножа чехол полетел в сторону. Под ним не было автомобиля, как хотел Ромка. Там, вырастая из пола, блестела машинным маслом огромная мясорубка. Промышленная махина, которой на фабриках перемалывали коровьи туши для колбасы. В раструбе, напоминающем зёв кровожадного цветка венериной мухоловки, находилась связанная мною Катя. Она очнулась словно от сна, и её глаза округлились от страха. Кляп позволял лишь хныкать и мычать. ​– Скорее сюда! ​Он бросился к ней, судорожно хватая за плечи, пытаясь вытянуть её оттуда. Я стоял рядом, изображая оцепенение, но внутри меня всё звенело от предвкушения. Ромка тянул, ругался, его пальцы скользили по металлу. И тут он задел выключатель. ​Двигатель взревел. Машина завелась, и я мгновенно выпустил инструмент из рук. Катя дернулась, её глухой стон под кляпом превратился в клокотание. ​– Чёрт! Выключи! Выключи её! – заорал Ромка, пытаясь удержать её, но шнек уже вцепился в плоть. – Я сейчас! Держись! – я знал, что никакими кнопками мясорубку не выключить. – Не работает! Ни хрена не помогает! – Так помоги мне! – отчаянно крикнул друг, и вместе с ним я схватил Катю за плечи, начав тащить на себя.​ Внизу заработали спирали. Сначала медленно, но с каждым витком они набирали скорость. Раздался хруст. Так костёр поедает хворост. Металл начал свою работу. Мы тянули её за руки вверх, но мясорубка не отпускала – мясорубка питалась. Катя взвыла сквозь кляп. Я видел, как лезвия наматывают на себя лохмотья сплюснутых ног, как Ромка бледнеет, как пот катится по его лбу, как он кричит от бессилия. ​Старый двигатель захлёбывался, выплевывая в холодный воздух облака едкого сизого дыма. Тяжелый гул заполнял пространство, вибрировал в подошвах обуви и отдавался в зубах невыносимым зудом. Когда шнек натыкался на кость, мотор на долю секунды натруженно затихал, а потом с победным рыком прокручивал лезвия дальше. Ноги Кати теперь напоминали измочаленные колготы. Кости проткнули кожу и торчали словно сучки. В багровом сиропе плавала коленная чашечка. Но когда лезвия дошли до таза, и запенилась кровавая каша, когда раздался этот сухой, сочный хруст ломающихся костей, похожий на треск сучьев в костре... я не выдержал. ​Мои губы сами собой задрожали и растянулись в широкой, звериной улыбке. Катя выла на одной безумной ноте. Глаза вылезли из орбит и белки стали красными от лопнувших сосудов. Лезвия дошли до живота. Легко выгребли из плоти сизые трубки кишечника. Я опустил руки, позволяя мясорубке доделать работу. Вонь внутренностей распространилась по гаражу. Голова девочки свободно болталась. Мутные глаза смотрели в пустоту. Мясорубка перегрызла рёбра и поглотила едва сформировавшуюся грудь. От кровавого давления лицо Кати потемнело. Алые струйки сочились из глаз и ушей. Ромку полоскало. Он выл, захлебываясь рвотой и собственными соплями, размазывая по лицу кровь вперемешку с грязью. Его трясло в крупной, судорожной лихорадке; он всё пытался ухватиться за ускользающие пальцы Кати, пока его собственные руки не стали скользкими от её жира. Катя умерла, но механизм продолжил работу. Волосы попали в лезвия, и скальп с сочным хлюпаньем отделился от черепа. Кожа лица съехала вниз. В ту секунду, когда Катя превратилась в кашу, я ощутил себя червём, который наконец-то вгрызся в гнилое, но сочное яблоко. ​Я ощущал её повсюду. Мелкие, невидимые капли её сока осели на моей коже, на губах, на веках. Казалось, я вдыхаю её: взвесь из раздробленной кожи и перетертых в крошки костей. ​Внутри всё скрутило от первобытной мерзости. Хотелось содрать с себя кожу, выскрести этот запах из ноздрей, вырвать прямо здесь, на грязный бетон. Но сквозь этот тошнотворный спазм пробивалось нечто иное. Оправдание. ​Я ведь просто защищался. Да, именно так. Если бы не она, то я. Если бы не это мясо, звери пришли бы за Олей. За мамой. За папой. За мной. Я просто откупился. Я бросил кость в разверстую пасть леса, чтобы эта пасть не сомкнулась на моей шее. Я дал им то, чего они хотели. Насытил их голод, чтобы они на время забыли о моём. И в этом была какая-то извращенная и грязная правда. В тот момент, когда я улыбался, я насыщал и себя тоже. Своим страхом, своей силой, своим правом остаться в живых. ​Я был омерзителен сам себе, но я был жив. И эта жизнь, пахнущая Катиной кровью, казалась мне в ту секунду бесценной. Когда морок воспоминаний окончательно рассеялся, я обнаружил себя стоящим на коленях в глубоком сугробе. Колени онемели, а пальцы, которыми я сжимал снег, не чувствовались. Алисы рядом не было. Небо было чёрным. Ночь. ​Я поднялся, отряхивая штаны, и побрел в сторону посёлка. Ноги заплетались, а в ушах всё ещё стоял гул той самой мясорубки. С каждым шагом мне казалось, что мои ноги вот-вот оторвутся от тела и убегут прочь. Снег под ногами отчётливо хрустел. В лесу стояла гробовая тишина, пока я не услышал чьё-то «пау-пау». Кто-то шёл сзади, в такт моему шагу. Я замер – и звук сзади тоже. Я ускорил шаг – и преследователь не отстал. Сердце заколотилось о ребра, как пойманная птица. Я резко обернулся, готовый увидеть Алису, Ромку или самого Хозяина. ​Но в десяти шагах от меня, в бледном свете луны, стоял я сам. ​На нём была та самая маска зайца. Такая же была на мне, когда я похищал Катю. Я невольно устремил взгляд ниже. В его руках, сложенных ковшом, лежала тёмная, шевелящаяся масса. Сизые обрывки кишечника, куски нежно-розовой плоти и белые осколки костей. Всё то, что осталось от Кати. Органы пульсировали, источая пар в морозный воздух, будто они всё ещё были живыми. Заяц протянул руки ко мне, предлагая эту кровавую дань, и из-под картонной маски донеслось влажное, чавкающее сопение. ​– Нет... – с ужасом выдохнул я, чувствуя, как к горлу подступает желчь. – Это не я... ​Я закричал, вкладывая в этот крик всё свое отчаяние, и наотмашь ударил себя по лицу. Боль обожгла щеку, заставляя здраво мыслить. ​Когда зрение прояснилось, тропа была пуста. Лишь ветер шевелил лапы елей. Но тишину разорвал мой собственный голос, доносящийся сразу со всех сторон, отчего моя голова раскалывалась: ​– ЗВЕРЬ! ТЫ ТАКОЙ ЖЕ ЗВЕРЬ, АНТОША! ПОСМОТРИ НА СВОИ РУКИ! ТЫ ЧУДОВИЩЕ! ​Я не стал дослушивать. Рванул с места, не разбирая дороги. Ветки хлестали по лицу, раздирая кожу, холодный воздух обжигал легкие, но я бежал, захлебываясь животным страхом. Мир вокруг превратился в безумный калейдоскоп из черных стволов, белых пятен и пульсирующей в висках крови. Калитка родного дома показалась мне единственным спасением от того существа, которое теперь всегда будет стоять у меня за спиной. Я влетел во двор, едва не сорвав калитку с петель. Снег забился в ботинки, дыхание вырывалось из груди хриплыми толчками. В окнах горел свет. Я запер дверь на все замки и прислонился к ней лбом, пытаясь унять дрожь в руках. ​– Тоша? Это ты? – раздался знакомый голос из конца коридора. ​Из кухни вышла Оля. Она была в своей байковой пижаме, босиком, с растрёпанными волосами. Глаза у неё были красные и опухшие от слёз. В руках она сжимала своего облезлого зайца. ​– Ты почему не спишь? Где родители? – мой голос заметно смягчился. Один лишь взгляд на любимую сестрёнку хоть немного успокоил меня. ​– Уехали к тёте, — Оля шмыгнула носом и вытерла лицо рукавом. – Сказали, скоро будут, но их долго нет. Тош, мне страшно. Та страшная сова снова стучала в окно... Честно-честно! Я боюсь ложиться... ​Она снова расплакалась, уткнувшись мне в живот. Я почувствовал, как её маленькое тело сотрясает дрожь. Мои собственные мысли о мясорубке и Алисе на мгновение отступили. Сейчас передо мной была просто напуганная сестра. Я погладил её по голове, ощущая, насколько мои ладони всё ещё ледяные. ​– Тише, Оленька. Всё нормально. Я здесь, – я присел перед ней на корточки. – Хочешь, я позову своего друга? Он очень смелый. И сильный. С ним нам точно никто не страшен. ​Оля подняла на меня глаза, полные надежды. ​– Он правда смелый? Как рыцарь? ​– Почти. Его Ромой зовут. Он никого не боится, ни Чёрного альпиниста, ни Гроба на колёсиках, ни тех сектантов, про которых в «Криминальной России» показывали. Ему даже Пиковая дама не страшна! Он её хоть сто раз в зеркале вызвать может и даже не моргнёт. — Я криво усмехнулся, вспомнив, как Ромку полоскало в гараже. Но Оле об этом знать не стоило. ​– Давай... позови его, – прошептала она. ​Я прошёл в прихожую к телефону. Пальцы едва попадали по цифрам. После нескольких длинных гудков на том конце подняли трубку. ​– Алло, — голос Ромы был хриплым и раздражённым. ​– Ром, это Антон. Слушай, родители уехали, сестра одна боится... Можешь прийти? Посидим, телек посмотрим. ​Наступила долгая пауза. Я слышал, как Рома тяжело дышит в трубку. ​– Ладно, – наконец буркнул он. – Скоро буду. Только курево захвачу. ​Минут через пятнадцать в дверь постучали. Оля вздрогнула и спряталась за мою спину. Я открыл дверь. На пороге стоял Рома: воротник кожанки поднят, шапка натянута на лоб, руки в карманах. Он вошёл внутрь, обходя меня с Олей. ​– Ну, здорово, мелюзга, – Рома кивнул Оле и бросил ключи на тумбочку. – Чё, привидений испугались? ​Оля робко выглянула из-за моей спины. Вид Ромки по какой-то причине её немного успокоил. На маленьком личике сестры появилась улыбка. Мы расположились на кухне. Старый холодильник натужно гудел, создавая хоть какой-то фон для нашей неловкой тишины. Оля, воодушевлённая присутствием «рыцаря», сразу достала свои лучшие запасы – коробку с засохшими сушками и сгущёнку. ​Рома сидел на табуретке, широко расставив ноги. Его кожанка поскрипывала при каждом движении, а взгляд то и дело замирал на кухонном окне, за которым чернела непроглядная тайга. ​– Слышь, Тоха, – тихо начал он, когда Оля отвернулась к плите, – а Бяша-то... так и не объявился. Клянусь, я завтра к нему попрусь. Не мог он просто так... ну, свиснуть. Он же ссыкло, конечно, но чтобы вот так, с концами? ​Я сжал в руках кружку. В памяти всплыл перекошенное от ужаса лицо Бяши в лесу. ​– Да в порядке он, Ром. Уверен. Его тогда переклинило просто. Отсиживается дома под одеялом, зубами стучит. Ты же его знаешь, он теперь неделю носа на улицу не высунет. ​Рома долго смотрел в свою кружку, потом тяжело выдохнул и коротко кивнул. ​– Ты прав, братан. Наверняка так и есть. Просто... Чёрт. Не по себе как-то. ​– Рома! А ты знаешь Русалочку? – Оля внезапно возникла рядом, бесцеремонно дёргая его за рукав. – У неё был хвост, но она променяла голос на ноги, чтобы ходить к принцу! А потом она стала морской пеной... это так грустно! Ты бы стал пеной ради любви? ​Рома медленно повернул голову к ней. Его брови поползли вверх, он шумно выдохнул ртом, надув щеки, и закатил глаза так сильно, что, казалось, сейчас увидит собственный мозг. ​– Слышь, малая... – начал он раздражённо, – какая ещё пена? У меня от твоих сказок уже башка пухнет. Хвосты, принцы... Ты чё, реально веришь в эту лабуду? ​– Это не лабуда! Это любовь! – Оля надулась, не отступая ни на шаг. ​Рома снова выдохнул, но на этот раз как-то более устало. Его колючий взгляд неожиданно смягчился. ​– Ладно, ладно. Понял я. Трагедия, блин. Стала пеной – и хрен с ней. Зато плавать теперь не надо, – он криво усмехнулся и неожиданно для нас обоих подхватил Олю под мышки, вскидывая её себе на плечи. – А ну, держись за гриву, русалка сухопутная! ​Оля восторженно взвизгнула, вцепившись ему в волосы. Рома начал кружить её по тесной кухне. ​– Ой, Ромочка, осторожнее! – смеялась она. – Ты такой сильный! ​– А то! – Рома, раздухарившись, случайно задел локтем подвесную полку. – Ой, бля... ну то есть – бляха-муха! ​– Бля-я! — радостно эхом отозвалась Оля, вскидывая кулачок. – Бля-я-я! ​Я замер, прикрыв лицо рукой. Рома застыл посреди кухни с Олей на плечах, его лицо медленно начало наливаться краской. ​– Олька, блин! Ты это, ну... забудь! – он испуганно посмотрел на меня. – Слышь, Тоха, не говори родителям, а то мне все уши открутят за такое воспитание. ​Мы переглянулись и вдруг одновременно прыснули. Это был странноватый, я бы сказал даже истерический смех. Мы смеялись над глупым словом, над нелепостью момента, пытаясь вытравить из памяти всё нехорошее. Оле больше не было страшно. В этот вечер в нашем доме было тепло. И в этот вечер я позабыл о существовании маньяка, зверей и всех напастей. Рома вскоре ушёл. Мы обменялись короткими кивками у двери, и я закрыл за ним дверь. Проводил Олю в её комнату, подождал, пока она уснёт, и вернулся к себе. Лёг на кровать прямо в одежде и закрыл глаза, надеясь как можно быстрее провалиться в сон. ​Но что-то заставило меня открыть глаза. Странный звук, напоминающий хлюпанье. Будто кто-то выливал на пол ведро густого киселя. В комнате было темно, только лунный свет падал на кровать. Напротив, в кресле, сидела фигура. Она была мокрой. Я узнал мёртвую одноклассницу. ​Катя сидела, закинув ногу на ногу. На ней было то самое школьное платье, но оно насквозь пропиталось багровой жижей. Вместо лица у неё была бесформенная масса из розового фарша и белых осколков зубов. Один глаз, чудом уцелевший, свисал на тонком нерве и бешено вращался в глазнице. ​Она подалась вперёд, и из того места, где раньше был рот, вырвался влажный, хрипящий звук. ​– Чего уставился, Петров? – голос был её, Катькин, но он доносился будто из глубокого колодца, полного гноя. – Нравлюсь? Это ты со мной сделал. Твоя работа. Заслужил пятёрку с плюсом. ​Я хотел вскочить, но тело было словно налито свинцом. Паралич сковал конечности. ​– Я... я пытался помочь, — выдавил я, чувствуя, как простыня под моими руками становится липкой. ​– Помочь? — Катя издала звук, похожий на клокотание кипящей крови. Она резко вскочила, и я услышал, как из её размолотых ног вытекает юшка, капая на ковёр. – Ты улыбался, Петров! Ты стоял и смотрел, как меня жуёт мясорубка! Улыбался, как последняя мразь! Мяса захотел? А? ​Она в один прыжок оказалась на моей кровати. Её вес был неестественным, тяжёлым, как у куска сырого гранита. Катя села мне на грудь, вминая рёбра в матрас. От неё разило сгнившей то ли животной, то ли человеческой тушей. ​– Неси мясо! – завыла она, и из её «лица» на мою кожу брызнула тёплая сукровица. – Мясо! Ещё! Больше! Ты –зверь! Ты такое же животное, как те в лесу! Убийца! Предатель! ​– Уходи... – прохрипел я. ​– Никуда я не уйду. Я теперь всегда в тебе, – Катя наклонилась к самому моему уху, обжигая холодом мёртвой плоти. – Мы одной крови, Зайчик. Помнишь хруст моих бедных костей? Тебе ведь понравилось! ​Она внезапно вонзила свои пальцы – острые, лишённые ногтей обрубки – мне в шею. Я почувствовал, как её кисти уходят глубоко под кожу. С резким, чавкающим звуком она потянула на себя. Боль была острой и электрической. Катя сдирала мою кожу широким лоскутом, обнажая мышцы и белые шейные позвонки. ​– Смотри на себя! – орала она, размахивая куском моей кожи перед моим лицом. – Животное без шкуры! Тварь! ​Я пытался кричать, но из горла выходил только кровавый пузырь. Катя начала запихивать содранную кожу мне в рот, забивая глотку, пока я не начал задыхаться. Я резко вскинулся на кровати, хватая ртом воздух. Горло горело, будто в него действительно запихивали кусок сырой кожи. Я судорожно ощупал шею. Целая. Позвонки на месте, никакой крови. В комнате было светло, морозное солнце слепило через замерзшее окно, вырисовывая на полу четкие тени еловых лап. ​Дверь с грохотом распахнулась. В проеме стояла мать, уже одетая в рабочее платье, с накинутой на плечи шалью. ​– Вставай! – резко бросила она, сорвав с меня одеяло. – Ты время видел? Опаздываешь уже на полчаса! ​Я попытался что-то ответить, но из горла вырвался лишь жалкий сип. Перед глазами всё ещё стояло месиво вместо лица Кати. ​– Признавайся, когда домой пришёл? – мать сложила руки на груди и пристально посмотрела на меня. – Опять в темноте шастал? Ты соображаешь вообще? Дети в посёлке пропадают один за другим, милиция каждый дом обхаживает, а ты... ​Она не договорила. Просто махнула рукой и тяжело, по-стариковски вздохнула. ​– Собирайся быстро. Бутерброд на столе, чай остыл давно. ​Она вышла, хлопнув дверью. ​Я одевался на автомате. Руки не слушались, пуговицы на рубашке никак не хотели входить в петли. На кухне я запихал в себя заветренный бутерброд с сыром, даже не чувствуя вкуса. В голове пульсировала только одна мысль: это был просто сон. Просто сон. Катя в гараже, а я здесь. ​Схватив портфель, я выскочил на крыльцо. ​Нужно было срочно увидеть Ромку. Это желание резко вспыхнуло во мне без всяких причин. Может, он правда рыцарь? Хотя, глупо. О чём я вообще думаю? Я продолжал бежать, не разбирая дороги. Ледяной воздух обжигал лёгкие, а снег рывками летел из-под ног. Школа уже виднелась за деревьями. Я так спешил, что не заметил фигуру, стоявшую за углом трансформаторной будки. ​Удар пришёлся плечо в плечо. Я отлетел назад, едва не зарывшись лицом в сугроб, а мой портфель с глухим стуком упал в снег. ​– Куда летишь, шпана? Ноги лишние? ​Напротив меня стоял, по всей видимости, старшеклассник. Рыжий, с яркими зелёными глазами, которые смотрели на меня с ленивым прищуром. Он держал в зубах сигарету, и струйка едкого дыма поднималась к его нахмуренным бровям. ​– Прости... я опаздываю, – пробормотал я, поднимая портфель. ​Парень усмехнулся, выпустив густое облако дыма прямо мне в лицо, отчего я закашлялся. ​– Школу прогуливаем, значит? – Он вытащил сигарету изо рта и протянул её мне. – На, затянись. А то бледный как покойник. Может, мозги на место встанут. Не дожидаясь ответа, он вытащил из кармана мятую красно-белую пачку «Магны», ловко выбил себе ещё одну сигарету и чиркнул дешёвой зажигалкой. ​– Нет, спасибо. Я не курю, – я качнул головой, стараясь пройти мимо. ​Он убрал руку и издал короткий смешок. ​– Ну-ну. Не понял ты ещё жизни, шкет. Жизнь – она как эта сигарета: тлеет быстро, а в конце один лишь пепел, ха. ​Он сплюнул на снег и поправил воротник дутой куртки со знакомым трилистником на груди. ​– Чё, ебать, стоишь? В школу пиздуй. Пока звонок окончательно не профукал. ​Я сделал шаг к школьным воротам, но что-то заставило меня обернуться. Этот парень... ​– А тебя... как тебя зовут? – спросил я. ​Старшеклассник открыл было рот, чтобы ответить, но в этот момент из дверей школы вышел завуч или кто-то другой из взрослых. Не разглядел, кто именно. Все они на одно лицо. Реакция рыжего была мгновенной. Сигарета полетела в снег, он резко наступил на неё подошвой, втирая окурок в грязь, и его лицо тут же приняло вид самого примерного ученика. ​– Шевели булками, четырёхглазый! – он сильно хлопнул меня по плечу, подталкивая к крыльцу. – Учись хорошо, а то дворником станешь. ​Я не успел ничего спросить. Я просто побежал вверх по лестнице, захлебываясь тяжелым воздухом. Забежав в здание, я обернулся через стекло двери, но на улице уже никого не было. Парень исчез, будто его и не существовало. ​В коридорах стояла мертвая тишина. Уроки уже давно начались. Я добежал до своего кабинета и, помедлив секунду, толкнул дверь. ​– Извините за опоздание... можно войти? – мой голос прозвучал жалко, и я стыдливо отвёл взгляд. ​Учительница что-то недовольно проворчала, махнув рукой в сторону моей парты. Я прошёл вглубь класса, чувствуя на себе десятки глаз. Но мой взгляд приковало только одно место. ​Рядом с Ромкой сидел Бяша. Он молчал, втыкая в одну точку перед собой. А его волосы, ещё совсем недавно чёрные, теперь были покрыты неровными, грязно-белыми пятнами седины. Он выглядел так, будто за одну ночь постарел на двадцать лет. ​Я сел за свою парту. Глядя на его седую голову, на то, как дрожат его пальцы, сжимающие ручку, я вспомнил слова Алисы: «Мы встретимся снова, когда ты принесёшь мясо». И с этими словами в голове родился образ разорванного на куски Бяши. Но что ещё важнее – Алисы, стоящей рядом со мной и игриво произносящей слова «Ты справился, Зайчик».