Расчет и пламя

      Возвращение в лагерь Конклава заняло два дня. Сорок восемь часов медленного, грязного марша, которые Роберт Робертсон III провёл в кольце собственных мыслей, натянутых, как струна. Раздражение не кипело — оно тлело, как болотный торф, густое, удушливое и не дающее тепла. Раздражение на культистов, оказавшихся на редкость упрямыми трупами. На Фламбе, превратившего тактическую ликвидацию в апокалиптическое представление. И больше всего — на самого себя, за ту долю секунды у подножия обвала, когда он, маг-стратег, фанатик контроля, увидел лишь каменную стену смерти, а не выход из неё.       Наёмники гильдии «Сталой Коготь», получив звонкую плату золотом Конклава, растворились у первых же покосившихся кабаков на окраине болот. Они оставили за спиной тлеющие уголья башни и своих временных работодателей — мага и его демона, — теперь обречённых на совместный путь в тягостной тишине.       Они шли по проселочной дороге, уже за пределами зловонного марева Трясин. Воздух здесь пахнет пылью, хвоей и свободой, которой Роберт не чувствовал. Он шёл впереди, выверенным шагом, спиной ощущая не физический, а психологический груз. Оранжевый взгляд, пристальный, как раскалённая игла, будто прожигал ткань его дорожного плаща. Всё в идущем сзади существе бесило его с новой, изощрённой силой. Не просто громкое сопение, а ритмичное посапывание, словно Фламбе наслаждался простым актом дыхания. Не просто щелчок языком, а целый спектакль на нёбе после их скудного ужина из овсяной похлёбки. Даже его походка — эти длинные, размашистые шаги с ленивым перекатом стопы — дышала вызывающей, хищной небрежностью, контрастирующей с вышколенной вывереностью движений самого Роберта.       — Ты так и будешь тащиться, словно на похоронах своего самомнения? — голос демона, хриплый от дыма и привычки, нарушил тишину, как булыжник, швырнутый в гладь пруда.       Фламбе поравнялся с ним,не ускоряясь, просто удлинив шаг. От него почти не исходило привычного волнового жара; внутреннее пламя, казалось, приспустили до тления.       — Мы же выполнили задание. Башня – дымящаяся дыра в земле, культисты – удобрение для этих жалких мхов. Конклав должен лизать нам… гм, должен быть доволен.       Он поправился с преувеличенной деликатностью, и Роберт ощутил, как сжимаются его челюсти.       — Доволен?» — маг не обернулся, глядя на линию горизонта, где уже темнели знакомые очертания Леса Снов. Его голос был плоским, как лезвие. — Мы потеряли элемент неожиданности. Ты устроил такое светопреставление, что его, должно быть, видели даже в Спящих Градах. Отныне каждый адепт Теневого Змея будет знать: если появился маг с моей внешностью, следует ждать, что из ближайшей тени выскочит его личный демон-поджигатель и устроит фейерверк, способный ослепить дракона.       — О, я твой «личный»?» — Фламбе положил огромную, покрытую шрамами-узорами руку на грудь в месте, где у людей было бы сердце. На его лице играла маска преувеличенного умиления. — Я тронут, Робертсон. Не знал, что наши отношения зашли так далеко. На аванс не рассчитываю.       — Не заходи никуда, — рявкнул Роберт, резко сворачивая с дороги на едва заметную тропу, ведущую вглубь лесной чащи. Здесь они договорились разбить последний привал перед цитаделью. — Ты — тактический инструмент. Инструмент с непредсказуемой отдачей, который сегодня… — Он запнулся, слова застревали в горле, как колючки. — …который сегодня, возможно, спас мне жизнь.       Признание вырвалось сквозь стиснутые зубы, горькое и неохотное, как рвота после яда. Фламбе замер на полшага, затем рассмеялся. Это был не привычный ехидный хохот, а искренний, громовой раскат, заставивший с ветки сосны сорваться испуганную сойку.       — Боги преисподней, да ты можешь быть благодарным! Зарубку на рогу! Запиши этот день в свои скрупулезные хроники!       Роберт проигнорировал его, сбросив с плеча котомку на мягкий ковёр из прошлогодней хвои. Он принялся за работу с автоматической, почти механической точностью: очистил площадку от сушняка, выкопал неглубокое кострище, обложил его камнями, поставил палатку фасадом против господствующего ветра. Каждое движение было выверено, экономично, лишено намёка на суету. Это был его ритуал, мантра из действий, возвращавшая иллюзию контроля над миром. Фламбе наблюдал, прислонившись к шершавому стволу вековой сосны и скрестив на груби мускулистые руки. Он не предлагал помощи, и Роберт был ему за это молчаливо благодарен.       Когда спустилась ночь, маг развёл небольшой, жадный до дров огонь — ровно столько, чтобы вскипятить воду в походном котелке. Тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев и далёким уханьем филина, сгустилась, стала физически ощутимой. Демон сидел по другую сторону огня, методично разгрызая свою порцию — кусок заветренной колбасы и чёрный, как сажа, хлеб. Роберт, прежде чем отпить из ковшика кипятка с щепоткой чая, поднёс его к лицу. Он замер, втягивая носом воздух: хвоя, дым, влажная земля, травянистая горечь чая… Ничего лишнего. Ни намёка на миндальную сладость или металлический привкус. Только потом, удовлетворённый, сделал небольшой глоток.       — Это когда-нибудь проходило?» — вопрос прозвучал неожиданно тихо. Голос Фламбе был лишён привычной едкой ноты; в нём звучало лишь спокойное, почти клиническое любопытство.       Роберт вздрогнул, и ковшик в его руке дрогнул, расплескав несколько капель. «Что?»       — Это.— Демон кивнул в его сторону, его оранжевые зрачки сузились в полоски, отражая пламя. — Обнюхивание каждой крошки. Вздрагивание от каждого шороха в лесу, где нет ничего крупнее лисы. Постоянная готовность к тому, что мир вот-вот кинется тебе в спину ножом». Он отломил кусок хлеба, осмотрел его. — Это ведь не врождённое, да? Маги-стратеги обычно надменные ублюдки, уверенные, что все ниточки в их руках. Но не параноики, вынюхивающие предательство в собственном чайнике.       Гнев, старый, знакомый и всегда готовый к бою, рванулся из глубины, горячей волной ударив в виски.       — А у тебя, значит, всегда была природа болтать ерунду? Или отсутствие зуба и пальца как-то связано с твоей хронической неспособностью вовремя заткнуться? — выпалил он, ожидая ответной вспышки. Ждал, что демон вскочит, что воздух вокруг него задрожит от жара, что пламя костра метнется в его сторону.       Но Фламбе лишь медленно прожевал хлеб. Его взгляд был прикован не к Роберту, а к угольям в костре.       — Палец и зуб, — произнёс он с непонятной отстранённостью, — я проиграл в кости одному старому чернокнижнику с Севера. Ставка была душа, кости были из пальца некроманта. Глупая юность. А вот эти… — Он лениво провёл коротким, толстым ногтем по грубым, волнистым шрамам, пересекавшим его торс чуть выше пояса, подобно следам от гигантских когтей. — Эти остались от гарпий в Ущелье Стенаний. Вцепились, когда я был слишком молод и горяч, чтобы следить за небом. Вырвал двух, но третья успела пропороть. С тех пор, — он усмехнулся, и в этой усмешке не было веселья, лишь холодный опыт, — с тех пор я и смотрю вверх, и под ноги. Просто делаю это… громче. И с огнём.       Роберт смотрел на него, и вдруг сквозь привычный образ несущей харон стихии проступили иные очертания. Очертания существа, которое тоже знало боль, предательство и ошибочные расчёты. Существа, носившего свои ошибки на коже, как и он носил свои — внутри. Он потянулся за своей плоской стальной флягой, налил в ковшик немного дешёвого, кисловатого вина из долины Гленмор. Понюхал. Сделал глоток. Жидкость обожгла горло не изысканным букетом, а грубым, честным теплом.       — Меня отравили, — сказал он в тишину, глядя не на демона, а сквозь пламя, в прошлое. Слова вышли сами, тихо и ровно, будто он читал строки из давно заученного отчёта. — Семь лет, четыре месяца и восемнадцать дней назад. На переговорах, которые я сам организовывал, чтобы положить конец феодальной склоке. Вино было «Алый закат Поммераля», выдержанным пятьдесят лет. Безупречным. Я даже не почувствовал вкуса беладонны. Просто… язык стал ватным. Потом пальцы. Потом всё. Очнулся через трое суток, и два месяца после любая пища казалась отравой, а любой шорох за спиной – шагами того, кто решил доделать работу. — Он наконец перевёл взгляд на Фламбе. — Это не прошло. Оно прижилось. Как шрам на нервной системе.       Он ждал насмешки. Ожидал услышать что-то о бренности плоти, о слабости смертных, неспособных переварить маленькую дозу растительного алкалоида. Но демон лишь почесал подбородок, размышляя.       — Беладонна, — протянул он с оттенком профессионального презрения. — Скучно. Без фантазии. Без изящества. Если уж травить стратега Конклава, можно было найти что-то поинтереснее. Яд сновидений Мрачных Фей, например, чтобы ты умер в кошмаре, который сочтешь реальностью. Или эссенцию распада из Гниющих пустошей — она съедает память раньше, чем плоть.       Роберт фыркнул. Не смог сдержаться. Звук был коротким, невольным, вырвавшимся из глубины горла, сдавленного годами подозрительности. Это был смех. Хриплый, неуверенный, но смех.       — Спасибо за профессиональный совет. Обязательно передачу его моим недоброжелателям, если когда-нибудь узнаю, кто они.       — Всегда рад помочь, — Фламбе откинулся, опершись на локоть. Огонь снизу освещал его резкие черты, делая их похожими на маску из бронзы и обугленного дерева. — А ухо?       Роберт машинально коснулся пальцем неровного края ушной раковины, привычного тактильного ориентира в его мире.       — Канцелярская скоба. Во время штурма библиотеки Арканума, когда орден Пламени попытался конфисковать запретные гримуары. Не успел пригнуться от летящего обломка дубового шкафа, набитого трактатами по некромантии начального уровня. — Он выдохнул. — Самый идиотский и скучный способ потерять часть тела из всех возможных.       На этот раз рассмеялся Фламбе. Его смех грохотал в ночном лесу, грубый и жизнеутверждающий, заставив встрепенуться даже филина.       — Боги хаоса! Канцелярская скоба! Вот это поэзия! Мой недостающий палец хотя бы был проигран в азартной игре за душу невинной девы, что уже имеет намек на драму! А ты — скоба! От шкафа с книгами для начинающих!       И странное дело — Роберт не чувствовал себя оскорблённым. Напротив, уголки его губ дрогнули, а затем потянулись вверх, преодолевая сопротивление давно не используемых мышц. Это было абсурдно. Нелепо до слёз.       — За душу невинной девы? — переспросил он, поднимая бровь. — И чем же кончилось это эпичное противостояние?»       — О, я выиграл, — Фламбе махнул рукой, как отмахиваются от надоедливой мошки. — А потом отпустил её с миром и серебряным грошиком на хлеб. Надоела она мне через пять минут. Слишком… невинная. Вечно вздыхала и читала молитвы. Скукотища.       Они замолчали, но тишина теперь была иной. Она не была пустотой, заполненной взаимным раздражением. Она была просто тишиной двух усталых воинов у костра, которым, наконец, нечего было друг другу доказывать в этот миг. Роберт допил вино. Тепло разлилось по жилам, сглаживая острые углы тревоги, притупляя вечный внутренний дозор. Он с удивлением поймал себя на том, что не анализирует каждый треск полена на предмет скрытой угрозы.       — Спасибо, — сказал он наконец, уставившись в уже прогорающие угли. Сказал огню, сказал ночи, сказал тому, кто сидел напротив. — За ту скалу. Ты был прав. Я… недосмотрел. Рассчитал траекторию обвала, но не учёл скорость её распространения.       Фламбе что-то пробормотал себе под нос, ковыряя обломком щепки землю. Потом встал, потянулся так, что кости захрустели, как сухие ветки.       — Не заводись. Просто если тебя прикончат какого-нибудь жалкого культиста с ножом за пазухой, кто же тогда будет придумывать мне эти заковыристые, скучные до озноба планы? Умирать от скуки в этом мире я не намерен. Здесь ещё есть на что посмотреть и что поджечь.       Он направился к своей простой постели из шкур, разложенной в стороне от аккуратной палатки Роберта. Пройдя пару шагов, остановился, не оборачиваясь. Его широкоплечий силуэт заслонил на мгновение звёзды.       — И, Робертсон? На будущее. Если снова почуешь яд — в вине, в хлебе, в воздухе — и будешь в моём присутствии… просто дай знак. Кивни, кашляни, брось в того подлеца этой своей претенциозной серебряной ложкой. Я предпочитаю жечь отравителей, а не союзников. Пусть и раздражающих, бледных, вечно чем-то недовольных союзников с изуродованным ухом.       Роберт не ответил. Он сидел, смотря, как высокий силуэт растворяется в чёрно-синей гуще ночного леса. Потом опустил взгляд на свою правую ладонь. Там, где несколько часов назад он сжимал обугленную фигурку змеи, всё ещё оставалась лёгкая, едва уловимая саднящая теплота. Не обжигающая, не разрушительная. Стойкая. Как память об огне, который может быть не только уничтожающим, но и… сберегающим. Он аккуратно подбросил в догорающий костёр щепотку соли из дорожного мешочка — старый путнический ритуал, отгоняющий злых духов и привлекающий удачу. Пламя на мгновение вспыхнуло ярче, окрасившись в ядовито-зелёный цвет, и в его свете Роберт увидел на земле отпечаток широкой, почти копытоподобной ступни. Где-то в темноте, из-за стен деревьев, донёсся негромкий, одобрительный щелчок языка. Или, может быть, это был просто звук ночного леса.       Утром они отправились в путь уже не в молчаливой процессии пленённых друг другом врагов, а в странном, неозвученном перемирии. Роберт шёл первым, но теперь его шаг был не просто выверенным, а уверенным. Плечи, обычно втянутые в себя, как будто в ожидании удара, распрямились. Фламбе следовал сзади, но не вплотную, дыша ему в затылок, а на почтительной дистанции телохранителя. Его зрачки-угольки методично, с новой, почти профессиональной тщательностью сканировали окрестности: густую чащу слева, клочок неба над головой, извив дороги впереди. Когда они вышли из-под сеньи крон на каменистый выступ, перед ними, на суровом утёсе, открылась серая, строгая громада цитадели Конклава. Её башни вонзались в низкое небо, как каменные клыки.       — Обратно в клетку, — проворчал Фламбе, щурясь на далёкие силуэты. — Полную скучных умников в мантиях, пахнущих пылью и высокомерием.       — Обратно к отчётам, сводкам и тактическим картам, — поправил его Роберт, и в его голосе не было прежней едкой, вымотанной горечи. Была лишь констатация факта, работы, которую предстоит делать. — И, возможно, к новому заданию.       Демон посмотрел на него, прищурив свои светящиеся глаза так, что они стали похожи на две узкие щели в печи.       — Надеюсь, в нём будет что-нибудь… горючее. Мои искры начинают скучать без достойного применения. И сохнуть.       Роберт лишь покачал головой, но в его карих, всегда анализирующих глазах мелькнула тень того, что можно было принять за слабый огонёк. Не сарказма. Скорее, усталой готовности принять неизбежное.       — Не сомневаюсь, что ты найдёшь, во что это превратить. Даже если целью будет ледяная гробница.       И они пошли навстречу стенам, под сень которых их теперь влекла не просто следующая строка в контракте, а начало чего-то нового. Чего-то медленного, неудобного и неизбежного, как рост трещины в камне, куда упало семя. Семя, которое ещё не знало, деревом или пожаром ему суждено стать.