Расчет и пламя

      Кальдира была не просто городом; она была белым, кричащим кошмаром, высеченным из соли, известняка и человеческой алчности. Солнце, огромное и безжалостное, висело в лазурной, выцветшей до белизны чаше неба. Оно не светило — оно палило, выжигая тени, отражаясь в бесчисленных слепящих окнах, в отполированных до зеркального блеска стенах богатых торговых домов и в брусчатке мостовой, от которой исходил ощутимый жар. Роберт щурился до рези в глазах, и эта постоянная физическая боль плавно перетекала в глухую, пульсирующую головную боль, поселившуюся у него за переносицей.       Воздух не просто стоял — он лежал на городе тяжёлым, влажным саваном. Каждый вдох был густым и сложным: сперва солёная острота моря, затем едкая нота гниющей рыбы и водорослей, потом — облако пряностей с ближайшего рынка, и под конец, неизменно, — сладковато-гнилостный шлейф человеческих отходов из переполненных сточных канав. И над всем этим, пронизывая плоть и сознание, висел шум. Божественный, невыносимый хаос звуков: пронзительные крики разносчиков, скрип канатов и стон деревянных блоков на кораблях, рёв загнанных ослов, сливающийся в одно море гомон тысяч голосов, лязг железа, смех, ругань. Для Роберта, чей слух, отточенный годами магических практик, был обострённым инструментом, этот шум был пыткой. Он обрушивался на его и без того напряжённые нервы не простым гулом, а отдельными, чёткими ударами, словно кузнец методично бил молотом по наковальне его черепа.       Фламбе, напротив, казалось, вдохнул в себя саму суть этого места. Он шёл впереди, расправив плечи, вдыхая смрадный коктейль полной грудью, как аромат дорогих духов. Его оранжевые глаза, обычно суженные в презрительных щелочках, теперь с живым, почти жадным интересом скользили по грудам экзотических товаров, по фигурам загорелых до черноты моряков с птичьими татуировками на руках, по улыбкам женщин в ярких, но cheapных нарядах, стоявших в тени арок. Он был почти неузнаваем. Исчез утилитарный кожаный нагрудник. Теперь на нём был богатый, но с налётом уместной поношенности камзол из тёмно-бордового бархата, с потускневшим, но изящным золотым шитьём на обшлагах. Он был накинут на просторную белую рубашку, распахнутую настолько, что виднелась гладкая, смуглая кожа груди и шрамы, которые теперь выглядели не отметинами битв, а пикантными деталями биографии авантюриста. Длинные, медового оттенка волосы были убраны в сложную, но нарочито небрежную косу, щетина тщательно подстрижена. Он излучал харизму слегка опустившегося аристократа, того, кто знает цену золоту и опасности. Идеальная легенда.       — Ну что, мой бледный, скорбный друг? — обернулся он, и в его голосе звучала насмешливая забота. Роберт в простом сером плаще и холщовых одеждах выглядел рядом с ним особенно уныло — то ли секретарём, погружённым в бухгалтерию, то ли слугой-аскетом. — Чувствуешь, как воздух трепещет от возможностей? Или просто концентрированный аромат гниющей рыбы, человеческого пота и алчности бьёт в нос?       Роберт поправил ремень тяжелой сумки, где под слоями скромной одежды лежали документы Конклава и личные магические компоненты. — Я чувствую, как у меня закипает мозг, и в висках начинает отбивать дробь кузнечный молот, — проворчал он, протискиваясь мимо грузчиков, тащивших тюк с шелком. — И если ты ещё раз назовёшь меня «бледным и скорбным», наша легенда мгновенно трансформируется. Из «торговца и клерка» в «чудаковатого барина, который неловко поскользнулся и утонул в портовой жиже, а его верный слуга, убитый горем, пустился в бега с кошельком.       Фламбе рассмеялся — низко, приглушённо, как и подобало его текущему образу. Но в уголках его глаз собрались лучики морщинок от искреннего веселья.       — Угрозы становятся изобретательнее. Солнечный свет действует на тебя, как старое вино. Или это просто иллюзия живости, создаваемая обильным испарением с твоих веснушек?       — Это иллюзия моего терпения, которая тает быстрее, чем мороженое на этой жаре, — отрезал Роберт, напряжённо вглядываясь в нумерацию домов. — Ищи глазами «Серебряный прилив». Зелёная вывеска.       Торговый дом Орландо оказался солидной, приземистой постройкой из светлого песчаника. Большие зелёные ставни были аккуратно закрыты, даруя прохладу внутри. Он выглядел респектабельно, основательно, пахнул деньгами и законностью. Слишком законностью для того, чьи подвалы, по информации Конклава, могли служить перевалочным пунктом для реагентов, используемых в некромантии.       Их встретил сам хозяин — Орландо. Полный, лысеющий мужчина с тщательно подстриженной бородкой, умными, быстро бегающими глазками, похожими на глазки хорька, и улыбкой, от которой во рту возникал приторно-сладкий привкус. Он облизнул пухлые губы, и его взгляд, быстрый и оценивающий, скользнул по бархату Фламбе, задержался на искусной небрежности его причёски.              — Мосье Де Флёр?» — осведомился он, используя выбранную Фламбе легенду. Голос был маслянистым, вкрадчивым.       — В самой своей… пахучей плоти, — Фламбе совершил театральный полупоклон, в котором чувствовалась ирония, уловимая только Робертом. — Позвольте представить моего клерка и оценщика, Роберта. Уму непостижимо, как человек может быть настолько поглощён колонками цифр, что забывает, как улыбаться. Прошу прощения за него заранее.       Орландо кивнул, бросив на Роберта беглый, абсолютно пустой взгляд — взгляд на мебель.       — Не беда, не беда. Деловитость — добродетель. Прошу, мосье Де Флёр, в мой кабинет. У меня есть образцы, которые сведут с ума самого привередливого красильщика в Аркадии.       Он уже увлекал Фламбе вглубь дома, закладывая основу для сделки. Роберт остался в прохладной, полутемной приемной. Идеально. Притворившись усталым, он опустился на деревянную скамью у стены, уставленной толстыми конторскими книгами в кожаных переплётах. Его глаза безучастно скользили по корешкам, но всё его существо было собрано в тугой, невидимый клубок концентрации. Он тихо, одними губами, беззвучно произнёс слова заклинания, проводя пальцем по пыльной поверхности стола едва заметный магический символ. Заклинание усиления слуха. Он чувствовал, как тонкая нить его воли, холодная и упругая, как струна, просачивается сквозь толщу камня и дерева, направляясь в кабинет.       Первые минуты — ничего. Обсуждение цены на индиго, жалобы на пошлины, светская болтовня о трудностях морских путей. Фламбе играл свою роль блестяще, вплетая в речь экзотические названия несуществующих краёв. Потом, мастерски встроив в очередную фразу, он задал вопрос, казалось бы, невинный:       — …а как ваши краски ведут себя, скажем, в условиях чрезвычайной… агрессивности среды? Не в обиду будет сказано, но кислотные испарения в трюмах некоторых кораблей…       Орландо, распаляясь, заговорил о секретных закрепителях, о стойких пигментах. И тогда, между восхвалением стойкости ультрамарина, прозвучало:       — …да я вам лучше компонент покажу, который и в чистой серной кислоте не растворится! Секретная разработка. С одним моим… партнёром из Внутренних земель работаем, так они только такое и берут. Для своих… специфических нужд.       Роберт замер.       «Внутренние земли». В докладах Конклава это был стерильный, кодовый термин для территорий, опутанных сетью культистов Теневого Змея. Он напряг слух до предела, но Орландо, словно спохватившись, что язык довёл его до края пропасти, плавно свернул на обсуждение достоинств пурпура. Больше улова не было.       Час спустя они вышли из прохлады дома в огненную пасть улицы. Фламбе выдохнул, и с него мгновенно спала напускная, галантная маска. Его лицо стало жестче, глаза сузились.       — Жирный, болтливый слизень. Чувствую, он пахнет крупной сделкой, но ныряет в тень при каждом шорохе. Клюёт осторожно. Очень.       — Он проговорился, — тихо, но чётко сказал Роберт, отводя демона под тень глубокого навеса, где пахло тухлой водой. — «Партнёры из Внутренних земель». И «стойкие компоненты для специфических нужд». Прямых улик нет, но тропинка выведет к логову. Нужно увидеть то, что он не показывает на встречах. Его кабинет. Или склад.       В глазах Фламбе вспыхнул тот самый огонь, что был ему настоящей сутью. Не декоративный, а жадный до действия.       — Наконец-то что-то внятное. Когда?       — Сегодня. Ночью. Пока наш визит не заставил его замести следы.       План созрел быстро, почти сам собой. Фламбе, как более заметный и хаотичный элемент, обеспечит отвлекающий манёвр у главного входа. Небольшой, но яркий пожар в бочке с отходами неподалёку показался ему «элегантным и полным эстетики хаоса». Роберт же, под прикрытием магии тишины и слияния с тенями, проникнет через слуховое окно на крыше, связанной с внутренним чердаком торгового дома.       Всё пошло не так с того момента, как Фламбе чиркнул о кремень. Бочка, которую он избрал для своего «перформанса», оказалась заполнена не просто кухонными отбросами, а химическим мусором от какой-то алхимической лавки. Она вспыхнула не просто ярко — она взорвалась с низким, утробным рёвом, выбросив в ночное небо столб ядовито-зелёного, шипящего пламени, осветившего пол квартала зловещим, инопланетным светом. Грохот привлёк внимание не только двух сонных стражников у дверей Орландо, но и, кажется, всю ночную стражу портового района.       Роберт, уже добравшийся до крыши и замерший в тени трубы, выругался сдавленно, чувствуя, как магическая дымка, скрывавшая его, дрогнула от всплеска паники. Делать было нечего. Он успел спуститься по узкой лестнице в кабинет, нашёл под ложным дном бюро массивный ларец, вскрыл его сложным размыкающим заклятьем… и на мгновение застыл в победной улыбке. Она и застыла. На внутренней стенке ларца была начертана хитроумная охранная руна-«паук». Она не сработала на взлом, но, стоило ей почуять постороннее магическое вмешательство, послала беззвучный, но чёткий импульс тревоги. Импульс ушёл не в городскую стражу, а, как выяснилось мгновение спустя, в ближайшую дешёвую гостиницу, где квартировала личная, не обременённая законностями, охрана Орландо.       Когда Роберт, со свёртками пергаментов за пазухой, уже вылезал обратно на крышу, внизу, во внутреннем дворике, уже стояли трое. Не стражники в латах, а крепкие, бородатые мужчины в потёртых кожаных дублетах, с короткими, удобными для рубки в тесноте мечами. А со стороны улицы доносился нарастающий гул: крики «Пожар!», звон колокола, беготня… и сквозь этот хаос — дикое, торжествующее улюлюканье Фламбе, явно получавшего perverso удовольствие от содеянного.       — Великолепно, — прошипел Роберт, чувствуя, как холодный пот стекает по позвоночнику. — Просто гениальный план.       Отступать через крышу было некуда. Он попробовал было пройти по коньку к соседнему, более высокому зданию, но древняя черепица под ногой внезапно осыпалась, превратившись в скользкую груду глины. Роберт поскользнулся, грузно упал на спину, и его посох, старый ясеневый посох, служивший ему и опорой, и фокусировщиком воли, с глухим, зловещим стуком вырвался из руки и покатился вниз, исчезнув в темноте двора. Паника, острая, знакомая, та, что гложет изнутри, когда магия ускользает из пальцев, сжала его горло ледяной рукой. Он остался без ключевого инструмента, на открытой, освещённой теперь заревом пожара крыше, а внизу три пары глаз уже смотрели вверх.       И тут, прямо напротив, в окне дешёвого борделя через узкую, как щель, улицу, с треском распахнулся ставень. В проёме, освещённый кроваво-багровым светом бушующего внизу пламени, возник Фламбе. Он сбросил бархатный камзол, остался в одной белой рубашке, развевающейся на ветру от жара. Его лица не было видно в тени, но силуэт говорил о напряжённой, хищной готовности.       — Эй, ублюдки с тухлой рыбой вместо мозгов! — прогремел его голос, перекрыв даже грохот пожара. — Куда уставились? Ищете работу? Боюсь, вакансия «удобрения» уже закрыта!       Охранники, уже собиравшиеся карабкаться на крышу, разом обернулись. В этот миг Фламбе прыгнул. Не через невероятную пропасть улицы — а вниз, с высоты второго этажа, прямо на мостовую перед своими противниками. Он приземлился в глубоком приседе, и каменная плита под его сапогами с громким хрустом треснула, испуская сноп искр. И тогда пламя, которое он до этого лишь носил в себе, сдержанное и контролируемое, вырвалось наружу. Оно не просто окружило его — оно прожигало ткань рубашки на плечах и предплечьях, лизало его шею и скулы, не причиняя вреда ему, но превращая в оружие. В свете этого истинного, демонического огня его оранжевые глаза зажглись изнутри, став двумя узкими углями в тёмных провалах глазниц.       — У вас есть один вдох, чтобы решить, — его голос потерял всякую человечность, это был скрежет раскалённого металла, рёк подземного горна. — Исчезнуть. Или я проверю, плавятся ли ваши жалкие души быстрее, чем ваши кости.       Охрана дрогнула. Но их было трое, они были большими, злыми и привыкшими к насилию. Самый крупный, с мордой, изрубцованной шрамами, видимо, решил, что демон — всего лишь какой-то колдун с фокусами. Он рыкнул и бросился вперёд, занося меч. Это была последняя ошибка в его жизни.       Фламбе не стал тратить силу на метание огненных шаров. Он двинулся навстречу. Его пламя сконцентрировалось в правой руке, сжатой в кулак, который стал похож на раскалённый докрасна молот. Он парировал удар меча не оружием, а этим кулаком. Сталь клинка, соприкоснувшись с демоническим жаром, не сломалась — она на мгновение пожухла и потекла, как воск от свечи, каплями расплавленного металла падая на камни с шипением. Удар, который последовал следом, пришёлся не по голове, а по груди. Кираса не пробилась, но вмятина в ней стала раскалённо-белой, и воздух наполнился запахом палёной кожи и воска от поддоспешника. Охранник издал нечеловеческий вопль и откатился. Его товарищи, увидев это, бросили оружие и побежали, растворяясь в переулках.       Демон не стал преследовать. Он резко поднял голову, его взгляд, всё ещё пылающий, нашёл Роберта на крыше.       — Вниз! По лестнице во дворе! Сейчас!       Роберт, цепляясь руками за черепицу, увидел дрожащую, полуотставшую от стены пожарную лестницу в дальнем углу двора. Он пополз, чувствуя, как дрожь в руках мешает ему держаться. Спуск показался бесконечным.       Едва его ноги коснулись земли, Фламбе был уже рядом. Он схватил Роберта за предплечье. Прикосновение было обжигающим, но не разрушительным — словно он касался раскалённой на солнце медной пластины, а не открытого пламени.       — Бежим. Весь город сейчас сбежится сюда.       Они рванули в лабиринт тёмных, зловонных переулков, где свет луны и пожара не достигал. Огонь на плечах и руках Фламбе погас, оставив в воздухе лишь едкий запах озона, серы и пепла. Они бежали, пока в лёгких не стало колоть, пока не вынырнули на пустынный, дальний грузовой причал, где стояли лишь скелеты разобранных на дрова старых баркасов. Только тогда они остановились, прислонившись к груде пустых, пропахших дегтем бочек.       Роберт дышал, как загнанная лошадь, сердце бешено колотилось в горле. Он повернулся к Фламбе. В тусклом, мерцающем свете одинокого фонаря на конце пирса было видно, что правая рука демона ужасна. Кожа на костяшках и внешней стороне ладони обуглилась, пошла пузырями и трещинами, сквозь которые проступало что-то тёмное, не кровь, а словно застывшая лава. Фламбе не смотрел на рану, его зрачки, вернувшиеся к обычному оранжевому цвету, метались, выискивая угрозу в темноте.       — Твой посох, — выдохнул он наконец, и в его голосе впервые зазвучала не притворная, а настоящая досада. — Чёрт. Он упал во двор. Вернуть его сейчас…       — Неважно, — перебил Роберт, и его собственный голос показался ему хриплым и чужим. Он не мог отвести взгляд от этой обожжённой, страшной руки. От руки, которая только что расплавила сталь, чтобы дать ему время слезть с крыши. — Рука. Твоя рука…       Фламбе наконец опустил взгляд, скривился — не от боли, а от раздражения на собственную уязвимость.       — Ерунда. Затянется. Сущность восстановится. Главное — ты добыл что-то? Или этот цирк был просто для моего развлечения?       Роберт кивнул, с трудом вытаскивая из-под плаща несколько плотных свёртков пергамента.       — Счета. Контракты с печатями. Маршруты караванов. Этого хватит, чтобы Конклав не просто прикрыл его лавочку, а выкорчевал с корнем всю сеть. В бюрократическом, бездарном смысле этого слова.       Уголок рта Фламбе дёрнулся в усталой, почти разочарованной усмешке.       — Скучно. А я уже надеялся на нечто более… эпически разрушительное в финале.       Он не договорил. Внезапно его тело дёрнулось, он пошатнулся и прислонился спиной к бочке, чтобы не упасть. Адреналин, подпитывавший его ярость, отступал, и цена за ту вспышку истинной силы становилась очевидной. Демоническое пламя было частью его сущности, его жизненной силой. Выпустить его с такой интенсивностью и контролем — это было сродни тому, как человек отдаёт пинту за пинтой свою кровь. Истощение накатывалось физически, темнотой в глазах и дрожью в конечностях.       — Чёрт, — простонал он, закрывая глаза. — В глазах пляшут чёрные пятна. Ненавижу это чувство. Как… немощность.       Роберт, не думая, на автомате действий, отточенных в походных лазаретах и за годы одиноких болезней, шагнул вперёд. Он порылся в своей сумке и достал небольшую глиняную банку с мазью — свою, личную, сделанную из алоэ, лаванды и магически обработанного мёда для старых, ноющих шрамов. Она не могла исцелить демонический ожог, но могла успокоить жгучую боль на физическом уровне, предотвратить заражение той части плоти, что ещё оставалась обычной.       — Дай руку, — сказал он, и голос прозвучал резко, почти по-командирски, чтобы скрыть неловкость этого жеста.       Фламбе открыл один глаз, сузив его.       — Что?       — Руку. Не заставляй меня повторять. Это не панацея, но кожа перестанет гореть как в аду. Хотя, тебе, возможно, это и нравится, — отрезал Роберт, откручивая крышку.       Фламбе колебался, его взгляд скользнул по лицу мага, по его сведённым в серьёзную складку бровям. Потом, медленно, почти нехотя, он протянул вперёд свою обугленную правую руку.       Роберт взял её. Кожа там, где она не была обожжена, была грубой, шершавой, изрезанной старыми, беспорядочными шрамами. А там, где пламя сделало свою работу, она была страшной и хрупкой. Он почувствовал лёгкую, почти незаметную дрожь в мышцах предплечья — дрожь не боли, а полного опустошения. Он молча, с хирургической осторожностью, начал накладывать густую, прохладную мазь на самые страшные участки, стараясь не сорвать пузыри. В тишине причала, нарушаемой лишь далёким плеском воды, запах лаванды и мёда вступил в странный, сюрреалистичный поединок с запахом горелой плоти и серы.       Демон не говорил ничего. Он смотрел, как тонкие, умелые, покрытые рыжими веснушками пальцы мага работают над его окровавленной, обугленной конечностью. Контраст был поразительным: его собственная разрушительная, хаотическая сила и эта тихая, методичная аккуратность, направленная на исцеление. Или хотя бы на его подобие.       — Зачем? — наконец спросил он, и в его голосе не было ни насмешки, ни бравады. Только усталое любопытство. — Я же сказал — заживёт. Само.       — Потому что ты тащил меня с этой чёртовой крыши, — не глядя на него, ответил Роберт, отрывая полоску от относительно чистого подола своей рубашки. — И потому что я терпеть не могу чувствовать себя должным кому-либо. Особенно… — он запнулся. — Особенно тебе. Считай это устранением долга.       Он аккуратно, но плотно обмотал ладонь и пальцы тканью, закрепив её простым узлом.       — Не снимай до утра. И, ради всего святого, не поджигай это. Попробуй потерпеть.       Фламбе посмотрел на свою забинтованную руку, потом поднял взгляд на Роберта. В тусклом свете его оранжевые глаза казались не расплавленными, а тёплыми, как осенние листья в последних лучах солнца.       — Спасибо, — пробормотал он и тут же отвёл взгляд в сторону, к тёмной воде, как будто это слово обожгло его язык. Оно прозвучало непривычно, но искренне.       Роберт фыркнул, убирая банку обратно в сумку.       — Не стоит. А ты… ты не так уж плох в роли катастрофы. Для анимированного факела.       — А ты не так уж бесполезен в роли вора-невидимки. Для счётного червя, — парировал Фламбе, но уже беззлобно. Уголки его губ дрогнули.       Наступила тишина, но теперь она была не напряжённой, а устало-спокойной. С моря донёсся одинокий, протяжный крик чайки. Гул и крики со стороны пожара начали стихать — его, видимо, взяли под контроль.       — Нам нужно исчезнуть из города до рассвета, — сказал Роберт, но не сделал ни шага, прислонившись к бочке рядом с Фламбе. — Найти любой корабль, идущий на север. Конклав ждёт отчёта.       Фламбе кивнул, с усилием оттолкнувшись от опоры.       — Вперёд. Но предупреждаю: если на этом плавучем гробу не будет хотя бы сносного рома, я устрою бунт. Тихий и меланхоличный, но бунт.       Они зашагали вдоль пустынного причала, и на этот раз Роберт шёл не позади, а рядом, почти плечом к плечу, приспосабливая шаг к слегка неуверенной походке демона. Когда они проходили мимо редкого фонаря, луч света выхватил не только бинт на руке Фламбе, но и глубокую, сочащуюся кровью царапину на предплечье самого Роберта — он не почувствовал её в пылу событий.       Фламбе, заметив его взгляд, нахмурился. Он свободной левой рукой потёрся о свой пояс, нащупал там маленькую металлическую флягу и, расстёгнув её, протянул Роберту.       — На. Выпей глоток, остальное — на рану. Жжёт как адская кузница, но убивает всякую заразу. Думаю, ты начинаешь понемногу привыкать к жару.       Роберт взял флягу. Металл был тёплым от близости к телу демона. Он кивнул, коротко и сдержанно, не находя нужных слов. И они продолжили путь, два контрастных силуэта, растворяясь в предрассветной мгле, на фоне бесконечного, безразличного и тёмного моря. Между ними что-то переменилось. Не громко, неявно. Как тиканье часов, которое до этого не было слышно, а теперь его ритм стал фоном для их молчаливого шествия. Песчинка в часах их странного партнёрства упала, отмечая новый, ещё неведомый отсчёт.