Пленник двух врагов.

Рассвет, пробивавшийся сквозь пепельную завесу дыма над Хогвартсом, не был победным. Он был усталым, серым, равнодушным к страданиям под ним. Воздух дрожал от остаточной магии, пах гарью, кровью и озоном. А ещё – непривычной, оглушающей тишиной после долгого ада. В центре этого апокалиптического пейзажа, у подножия полуразрушенной мраморной лестницы, стояла одинокая фигура. Эмили Гранде. Её серый, некогда безупречный костюм был порван в нескольких местах, испачкан сажей и бурыми пятнами. Бледные волосы цвета льна выбились из строгого пучка и развевались на холодном ветру. На лице – сеть мелких царапин и один глубокий синеватый синяк на скуле. Она стояла, слегка согнувшись, одной рукой опираясь на обломок колонны. Её глаза были закрыты, а грудь медленно, глубоко вздымалась. От неё исходило едва уловимое, но зловещее свечение – серебристо-серое, как пепел под луной. Не магия палочки. Что-то более древнее, идущее из самой её сути. Она восстанавливала силы. Перемалывала остатки чудовищного напряжения последних часов, когда она балансировала на лезвии между жизнью и смертью, выкладываясь до предела, чтобы её последняя, отчаянная подсказка Гарри сработала. Она чувствовала их приближение ещё до того, как услышала шаги. Не палочками, не ушами. Кожей. Ощущением нарушения пространства вокруг. Её собственный, измотанный щит трепетал от множества враждебных, настороженных аур. Она не открыла глаз, когда они окружили её полукругом. Авроры, члены Ордена, уцелевшие преподаватели. Она слышала сдавленные вскрики, шёпот: «Это она… Ледяная принцесса…». Слышала ярость в этом шёпоте. И страх. – Леди Гранде. Голос Кингсли Шеклболта прозвучал твёрдо, но в нём чувствовалось напряжение. Он видел, как она стояла одна среди руин, и это зрелище было пугающе нелогичным. Никакой охраны, никакой попытки скрыться. Эмили медленно открыла глаза. Её голубые, холодные как ледники озёра, не дрогнули, встретившись с десятками враждебных взглядов. Она увидела профессора МакГонагалл, чьё лицо было искажено болью и ненавистью. Увидела миссис Уизли, смотревшую на неё как на исчадие ада. Увидела Мадаму Помфри, сжимавшую свой чемоданчик до хруста в костяшках. И Гарри Поттера, стоявшего чуть поодаль, с пустым, опустошённым лицом, но его зелёные глаза были прикованы к ней. – Вы арестованы, – продолжал Кингсли, делая шаг вперёд. В его руке блеснули магические наручники особой прочности, испещрённые рунами подавления. – По обвинению в пособничестве Тёмному Лорду, государственной измене и причастности к военным преступлениям. Эмили не ответила. Она лишь слегка выпрямилась, оторвав руку от колонны. Свечение вокруг неё погасло, втянувшись внутрь. Она выглядела смертельно уставшей, но непоколебимой. Кингсли жестом приказал двум аврорам приблизиться. Те, стараясь не показывать страха, шагнули вперёд. Один из них, мужчина с жёстким лицом, поднял наручники. – Протяните руки, – сказал он, и его голос слегка дрогнул. Эмили посмотрела на наручники, затем на него. В её взгляде не было ни вызова, ни страха. Была лишь холодная, отстранённая оценка. Как инженер оценивает несовершенный механизм. Она медленно, почти небрежно, протянула запястья. Жест был таким естественным, таким покорным, что у некоторых из окружающих вырвался вздох облегчения. Аврор, ободрённый, щёлкнул первым браслетом вокруг её левого запястья. Металл, холодный и тяжёлый, сомкнулся. И в этот момент произошло нечто. Не вспышка света. Не грохот. Молчание. Наручники… *расплавились*. Не от жара. Они просто потекли, как воск от невидимой свечи, потеряв форму, структуру, магию. Капли жидкого, дымящегося металла упали на землю, шипя, и застыли в уродливые, бесформенные комки. От них шёл слабый запах озона и… и пустоты. На запястье Эмили не осталось ни царапины. Только гладкая, бледная кожа. Тишина стала абсолютной. Далекий плач, стоны раненых – всё будто отрезало. Все смотрели на небольшую лужу застывшего металла, затем на её руку. Аврор, державший второй браслет, замер, его лицо побелело. – Что… – прошептал он. Эмили опустила руку. Её лицо оставалось бесстрастным. – Стандартные руны Ренвика на осмиево-платиновом сплаве, – сказала она ровным, лекторским тоном. – Эффективны против девяноста семи процентов известных магических существ и волшебников. Рассчитаны на подавление внешнего магического потока. – Она подняла глаза на Кингсли. – Моя сила не является внешним потоком, министр. Она *является* мной. Подавить её подобными игрушками невозможно. Только убийством носителя. Её слова, произнесённые таким спокойным, аналитическим тоном, прозвучали страшнее любого проклятия. Она не хвасталась. Констатировала факт. Как погоду. Кингсли побледнел. Десятки палочек вокруг немедленно нацелились на неё, загораясь боевыми заклинаниями. – Не двигайтесь! – крикнул он, и в его голосе впервые прозвучала настоящая, животная тревога. Эмили не пошевелилась. Она лишь слегка склонила голову. – Угрожать мне бесполезно, – сказала она. – Если бы я хотела сопротивляться, я бы не позволила вам подойти так близко. Я сдаюсь. Добровольно. Но на своих условиях. – Вы не в положении диктовать условия! – выкрикнула профессор МакГонагалл, её палочка дрожала в руке от ярости. – После всего, что вы натворили! После жизней, которые на вашей совести! Эмили перевела на неё свой ледяной взгляд. – На моей совести ровно столько жизней, профессор, сколько потребовалось для выполнения миссии по уничтожению Тома Реддла. Не больше. Не меньше. Каждая потеря была просчитана и, по возможности, минимизирована. Включая ваших учеников. – Она сделала паузу, давая этим словам врезаться в сознание. – Альтернативой был полный разгром и порабощение всего магического мира. Математика проста. – Вы говорите о людях, как о цифрах! – зарыдала миссис Уизли. – Вы стояли рядом, когда они убили моего мальчика! Вы даже не моргнули! Эмили встретила её взгляд. В её гладах не было ни сожаления, ни вызова. – Любое проявление эмоций могло бы раскрыть меня. Фред Уизли погиб в ходе стандартной манёвренной стычки. Его смерть была трагична, но не уникальна. Моя позиция в тот момент обеспечила мне доступ к плану отступления Волдеморта, который я передала сегодня. Эта информация позволит захватить не менее двенадцати высокопоставленных Пожирателей и спасти десятки заложников. Одна жизнь против десятков. Холодный расчёт, миссис Уизли. Основа войны. Она говорила так, будто защищала диссертацию. Эта абсолютная, бесчеловечная рациональность была хуже любого злорадства. Она лишала их даже права ненавидеть её по-человечески. В этот момент сквозь толпу протиснулась ещё одна фигура. Маленькая, в разорванном платье, с каштановыми волосами, вставшими дыбом. Гермиона Грейнджер. Она была бледна как полотно, на её шее алели свежие синяки в форме пальцев, но её глаза горели знакомым неистовым огнём. – Подождите, – сказала она, её голос, хриплый от усталости, перекрыл нарастающий гул. Все обернулись. Гермиона, не обращая внимания на прицелы палочек, подошла прямо к Эмили. Они стояли лицом к лицу. Между ними пробежала молния какого-то немого, страшного понимания. – Она говорит правду, – выдохнула Гермиона, обращаясь ко всем, но глядя в холодные голубые глаза перед собой. – По крайней мере, о своей роли. Она была шпионом. В самом сердце врага. Её методы… – Гермиона сглотнула, её взгляд скользнул по своим синякам, – ...её методы были чудовищны. Она манипулировала, лгала, жертвовала людьми как пешками. Включая меня. – Её голос дрогнул, но она выпрямилась. – Но её конечная цель была нашей целью. Она свела его шансы к нулю. Её информация сегодня… она переломила ход битвы. Я ненавижу её за то, что она сделала со мной. За то, что она сделала с Драко. Но я не могу отрицать её эффективность. – Грейнджер, вы в шоке… – начал кто-то. – Я в своём уме! – вспылила Гермиона. – Я год провела рядом с ней! Я видела, как работает её мозг! Это машина! Холодная, расчётливая, безжалостная машина по победе! И сегодня эта машина была на нашей стороне! Вы хотите уничтожить самое совершенное оружие, которое только что сработало против тьмы, только потому, что вам страшно на него смотреть? Эмили слушала, не меняя выражения лица. Но в глубине её глаз, казалось, промелькнула искра чего-то – не благодарности, а скорее признания достойного противника, который понял правила её игры. – Благодарю за объективность, мисс Грейнджер, – тихо сказала Эмили. – Но это не отменяет необходимости процедуры. Она снова посмотрела на Кингсли. – Я сдаюсь. Добровольно. Я дам полные показания о структуре оставшихся сил Пожирателей, их убежищах, планах. Всё, что знаю. В обмен на неприкосновенность для определённых лиц, не представляющих более угрозы, и на гарантии, что моё дело будет рассматриваться особым трибуналом с учётом обстоятельств моей миссии, а не как дело рядового военного преступника. – Вы не в положении… – начал Кингсли, но замолчал, увидев её взгляд. Она смотрела на него не как пленник на судью. Как равный на равного. Как стратег, у которого ещё есть козыри. – Я – единственный источник полной информации. Без неё зачистка остатков займёт годы, сто́ит сотен жизней, и многие уйдут в тень. Вы можете попытаться взять информацию силой. Но мой разум защищён контримперативами и дисциплиной, о которой вы не имеете понятия. Попытка взлома уничтожит данные. Вам нужны мои показания добровольно. А за них есть цена. Она говорила с такой леденящей уверенностью, что даже самые ярые её ненавистники понимали – она права. У них не было инструментов, чтобы сломать её. А убить её сейчас значило потерять ключ к окончательной победе. Кингсли обменялся долгим, тяжёлым взглядом с профессором МакГонагалл, затем с Гарри. Гарри медленно кивнул. Его лицо было усталым, но в глазах читалось понимание. Ненависть к ней не должна была сто́ить будущих жизней. – Хорошо, – наконец сказал Кингсли. Голос его был полон горечи. – Условия будут обсуждены. Но сейчас… вы будете изолированы. Под усиленной охраной. Эмили кивнула, как будто это было само собой разумеющимся. – Потребуется камера с нулевым магическим фоном. Обычные заклинания удержания бесполезны. Лучше физические барьеры. Она сама выдавала инструкции по своему содержанию. Это был последний, самый изощрённый акт контроля. Даже в поражении она диктовала правила. Кингсли жестом приказал аврорам отвести её. Они, бледные и потрясённые, окружили её, но держались на почтительном расстоянии, не решаясь прикоснуться. Эмили пошла с ними спокойным, размеренным шагом, её прямая спина и высоко поднятая голова резко контрастировали с окружающими её руинами и горем. Проходя мимо Гермионы, она на мгновение задержала взгляд. Ни слова. Ни намёка. Но Гермиона почувствовала это – молчаливую передачу ответственности. «Игра моя окончена. Теперь твоя очередь. Разберись с обломками». Когда её увели, Гермиона почувствовала, как последние силы покидают её. Она пошатнулась, и Гарри с Роном успели подхватить. – Что она с тобой сделала? – хрипло спросил Рон, его глаза были полны боли и непонимания, глядя на синяки на её шее. – Она… сохранила меня, как ценный актив, – прошептала Гермиона, и в её голосе звучала странная смесь ненависти и леденящего уважения. – И использовала, чтобы гарантировать себе защиту на суде. Она всё просчитала. До самого конца. Мы все были в её уравнении. Переменными. Она закрыла глаза, позволяя тьме забрать её. Последним мысленным образом был не разрушенный замок, не лицо Эмили. А тёмный подвал, ржавый ключ в ладони и сломанные серые глаза Драко Малфоя, который нашёл в себе силы отпустить её, даже зная, что идёт на верную гибель. Где он теперь? Что осталось от него в мире, где рухнула вся система, державшая его в плену? И где-то на краю её сознания маячил другой образ – запах дождя, пота и упрямства. Оливер Вуд. Его битва только начиналась. Битва за ту, что только что добровольно надела на себя новые, невидимые оковы во имя победы, которую никто не мог назвать сладкой. Рассвет медленно набирал силу, но светил он на поле, усеянное пеплом и алмазной пылью. И среди этого пепла, подобная непокорённому клинку, уводили прочь женщину, которая заплатила за победу ценой, возможно, большей, чем поражение – ценой самой своей человечности. И теперь всем предстояло жить в мире, который она помогла спасти, но который никогда не смог бы принять её.