container

      i thought of angels choking on their halos

      Боль беззвучно пронзала висок сфокусированным лучом лазерного света, выжигающим всё на своём пути. Минги сидел в кресле помещения, что с натяжкой можно было назвать клиникой, стиснув подлокотники, пока холодная игла синапсного индуктора ввинчивалась в порт у его виска. На ламповом мониторе перед оператором прыгали прерывистые рыжие зигзаги. Кризис микрочипов добрался и до подполья: оборудование латали, перепаивали, и оно работало на пределе, а чаще всего вообще за гранью какого-либо комфорта. Всё, что требовало вычислительной мощности, стоило неподъёмно дорого. То, что раньше было фоном, снова стало ресурсом.       — Расслабьтесь, пожалуйста. Иначе данные повредятся, — проворчал оператор на ломаном корейском, шлёпая ладонью по порту питания индуктора. Из него раздался хриплый скрежет.        Минги не ответил, чтобы не дёргаться. Он пусто смотрел, как по потолку ползёт трещина, похожая на карту устья неизвестной реки. Вчерашний разговор с агентом, вкус лапши на завтрак, смутный образ моря, вся его пустячная оперативная память уже была аккуратно сжата и ждала своей очереди быть перезаписанной.        Теперь информацию гнали напрямую в самое сложное, но и самое доступное железо — человеческий мозг. Биологический накопитель. Мир сильно изменился, когда видеокарты стали стоить как месячная зарплата, запасы кремния истощились, а в голове каждого жителя Земли обнаружился накопитель на пару петабайт.       В висках загудело, пока мозг наполнялся гигабайтами, упакованными в нейронные сети. Ощущение не из приятных: не плавное заполнение резервуара, а насильственное вдалбливание того, чему изначально там места не было. Финансовые махинации, списки контактов, схемы поставок — всё это хлынуло по синапсам Минги. То, что теперь не передать иначе, когда дата-центры разорились, а SSD-хранилища сгорели из-за спекуляций с комплектующими. Его личным воспоминаниям было выделено пару гигабайт: имя и домашний адрес, пару моментов из детства да лицо матери. Они были беспощадно сжаты, архивированы и отправлены в труднодоступный уголок сознания.        Щелчок. Свет монитора погас.       — Передача завершена. Носитель стабилен. Объём — семьдесят терабайт несжатых данных. Маршрут: Фукуока — Пусан. Паром «Камелия», экспресс, отправление через полтора часа. До извлечения двенадцать часов на стабилизацию.       Минги медленно поднялся с обшарпанного кресла. В глазах поплыли громадные чёрные пятна, а во рту воцарился привкус меди и чего-то неуловимо электрического. От оператора с натянутой до глаз маской он получил конверт с авансом и билет на паром. Никаких автоматизированных банковских транзакций, особенно международных. Отрывные корешки и истёртые купюры.       Снаружи чахла очередная бесснежная зима. Улицы Фукуоки были похожи на монитор, целиком состоявший из битых пикселей. Витрины и экраны, некогда яркие и объёмные, теперь заклеены сотнями бумажных объявлений с щупальцами полосок адресов и номеров. На огромном билборде над полуразрушенным торговым центром безумной насмешкой застыла старая реклама телефона, на оперативку которого обычному человеку сейчас пахать десяток лет. Фотошоп разгладил поры, нейросеть сгенерировала фон — теперь это концепции попросту немыслимые в своей прожорливости. Фасады былой избыточности, тихо сходящие с ума. Человечество отправилось на Луну с оперативкой в четыре килобайта, но после коллапса плюхнулось на спину, как таракан, и не смогло перевернуться, вместо тотальной оптимизации шагнув в сторону доселе небывалого социального расслоения. Поколение обрыва экспоненты.       Прохладный ветер с моря немного рассеивал зуд в голове. Паром «Камелия» был проржавевшим левиафаном, испещрённым слоями потрескавшейся краски и граффити на десятке языков. Его трюмы, некогда грузовые, теперь были набиты людьми, выживающими как получится — контрабандистами, такими же курьерами, как он, трудягами, что каждое утро пересекали границу гнуть спину разнорабочими до поздней ночи. Минги нашёл себе пластиковую сидушку у иллюминатора, заляпанного чёрт знает чем. Положил рюкзак под ноги и прижал лоб к холодному стеклу, пытаясь унять тошноту от груза. Запах мазута ударил в нос, но он всё равно вдохнул поглубже.       Паром дал протяжный гудок, отчаливая. Под ногами задрожала палуба, ветер усилился, унывно завывая. Минги сглотнул подступивший позыв, чувствуя, как Япония начинает уплывать в прошлое, которое исчезнет из его памяти уже завтра.       — Извините, место свободно? — голос прозвучал совсем рядом, из-за спины. Мелодичный, вкрадчиво низкий, с почти незаметной хрипотцой.       От неожиданности Минги ударился лбом об иллюминатор. Он открыл глаза. Рядом стоял молодой человек лет двадцати пяти. Тёмные волосы лежали мягкими волнами, лицо было утончённым, вполне мягким. Он был одет просто, но неуловимо аккуратно: серая или синяя куртка, не разобрать в полумраке, чистая футболка, словно он старался не выделяться, но не мог скрыть какой-то внутренней собранности.       — Свободно, — пробормотал Минги, отодвигаясь.       — Минги?.. Сон Минги? Боже, это правда ты?       Голос прозвучал так пронзительно, словно его вогнали прямо в висок, как индуктор, минуя уши. В нём была смесь шока, неверия и радости, столь яркая, что она заставила Минги нахмуриться. Глаза, большие и тёмные, теперь смотрели на Минги так, будто увидели призрака. У нижних век появились кромки слёз.       — Извините?..       Незнакомец медленно, будто боясь спугнуть, шагнул вперед. Его рука дрогнула, потянулась к лицу Минги, но не коснулась, застыв далеко от его щеки.       — Ты… ты не узнаёшь меня. Конечно. Глаза пустые, как у потухшего монитора. Чёрт… — его голос сорвался, став хриплым. — Я думал, ты просто исчез. Уехал. Злился на меня все эти годы. А ты… ты даже не помнишь, — он выдохнул разочарованную ухмылку.       Незнакомец занял сидение напротив и провёл рукой по лицу, собираясь с мыслями.        — Прости, я понимаю, что это всё слишком. Сейчас. Я — Юнхо. Мы… мы были вместе. Три года назад. В Сеуле. Ты ведь оттуда, да? — он замолчал, и его взгляд умоляюще скользнул по лицу Минги, выискивая хоть искру узнавания. — О, боже, Минги… Как же так…       Мозг Минги будто обкололи заморозкой. В голове гудел чужой цифровой груз, а этот человек вбрасывал в его реальность обломки какой-то чужой жизни. Он хотел отгородиться от этого вторжения, но что-то в этом лице, в этом голосе, в этой неогранённой искренности цепляло его за живое. За ту самую архивированную часть, которая ещё оставалась в нём.       — Я… я не помню, — хрипло выдавил он, — извините. Ничем не могу помочь, — он собрал руки под грудью и отвернулся к окну.        — Ну конечно, — Юнхо покачал головой, и на его губах дрогнула кривизной горькая улыбка.        Он сунул руку во внутренний карман куртки и достал бумажную фотографию. Потрепанную по краям, чуть выцветшую. На ней двое молодых людей смеялись, обнявшись, на фоне когда-то яркой иллюминации. Один из них — Минги, только моложе, с беззаботным блеском в глазах. Другим… другим был Юнхо. Та же улыбка, те же глаза. Он держал на вытянутой руке камеру, а Минги прижимался к нему всем лицом.       — Вот, — прошептал Юнхо, протягивая фото. Его пальцы с сухими заусенцами слегка дрожали. — Так и не выбросил.        Минги взял фотографию. Фотобумага была гладкой, ошеломительно реальной. Он водил пальцем по своей собственной улыбке во все зубы. Видимо, снято в аккурат до коллапса. В текущих реалиях это было более чем неоспоримым доказательством. Этот парень знал его полное имя, а не длинный код курьера, на который он привык отзываться. Дивный новый мир: твоего имени снова никто не знает, пока не вытащишь айди из бумажника, а твоё лицо — больше не ключ ко всей подноготной, что только найдётся в сети. Городские камеры давно не пишут, государственные базы данных охраняют как сокровищницы, магистрали оптоволокна застыли в редко нарушаемой тишине.       — Позволь… позволь мне посидеть рядом с тобой? Я не буду мешать или доставать. Я просто… я просто хочу побыть рядом. Хотя бы пока плывёт паром… — спросил Юнхо, и в его голосе звякнула осторожная надежда.       Он смотрел на Минги таким невероятным взглядом, полным боли и надежды на её краткосрочное облегчение, что отвергнуть его было невозможно. И Минги, держа в руке доказательство их прошлого, которого он не помнил, кивнул.        — Ладно, — негромко ответил он, не разжимая пальцы.       Минги молчал, прижавшись спиной к холодному металлу обшивки парома. Фотография лежала у него в ладони, словно радиоактивный осколок, проникавший своим излучением через кожу. Юнхо сидел рядом, не приближаясь и не отдаляясь, просто наблюдая за спокойным морем в иллюминаторе и украдкой за Минги. Для него же присутствие Юнхо было неуютно навязчивым и успокаивающим одновременно, и между этими двумя ощущениями он качался в такт волнам.       — Расскажи, — наконец выдавил Минги, не глядя на него. Голос стал скрипучим от сухости в горле после долгого молчания. — Расскажи что-нибудь. О… нас. Я не помню. Мне нужно… что-то зацепить.       Юнхо не ответил сразу. Когда Минги поднял на него взгляд, он увидел в его глазах странную, глубокую печаль, словно рассказывать ему было куда больнее, чем молчать.       — Хорошо, — тихо сказал Юнхо. — Только я возьму себе кофе, ладно? Тебя тоже могу угостить, ты озяб.       — Мне нельзя кофеин, — вяло сообщил тот в ответ.       — Значит, какао?        — Угу. Спасибо.       Юнхо ушёл вглубь отсека, где гудели разговоры и было немного теплее. Сунул купюры в автомат, но тот их выплюнул. Тогда он сменил воны на йены, и первый стаканчик с лёгким треском выпал, а следом зажужжала кофемашина.       Он вернулся с двумя пластиковыми стаканчиками. Аромат от них шёл настоящий. Воды стало снова полно для орошения влагоемких культур, когда стало нечего ей охлаждать.       — Осторожно, горячо, — предупредил Юнхо, передавая какао. Его пальцы на мгновение задержались рядом с пальцами Минги.        Присев, он обхватил свой стакан в попытках согреть руки и долго смотрел в молочную пенку.       — С чего бы начать… — Юнхо сказал это так тихо, что Минги пришлось податься вперёд. — Мы встретились не в Сеуле. А в Тэгу. На фестивале фонарей. Ты тогда приехал туда по какому-то глупому студенческому заданию, чтобы зачли внеклассные активности. А я приехал к родне на праздник, но потерял их в толпе. И наткнулся на тебя, потому что ты стоял под кривым фонарём в виде дракона и хохотал над ним так заразительно, что моё тогдашнее скверное настроение испарилось.        Юнхо поднял глаза. В них отразился жёлто-рыжий свет ламп под потолком, и казалось, что это был отблеск тех самых фонарей.       — Ты сказал, что это не дракон, а такса, которую вспучило. Твои друзья не смеялись, а я тогда проходил мимо и громко фыркнул, мол тупая вышла шутка. Ты обернулся. И… всё.       Он сделал глоток, поморщившись не от горечи, а от чего-то возникшего глубоко внутри.       — Ты был ужасно неловким на новом месте, явно не в своей тарелке. Мне стало так неудобно, хотелось как-то это исправить. Оказалось, с тобой были не друзья, а просто знакомые из универа, ну ты и слился от них. И хоть камера была на ремне, ты всё равно постоянно её ронял. Мы рванули на восточное побережье, смотреть на рассвет. Ты так старался сделать идеальный кадр, что залез на скользкий валун, поскользнулся и уронил камеру прям объективом на камни. Дорогущий был… — Юнхо, посмотрев вниз, усмехнулся, и в этой усмешке было столько тоски, что у Минги сжалось сердце. — Но ты совсем не расстроился. Сказал, что это самый дорогой рассвет в твоей жизни. И мы сидели на мокрых камнях, смотря, как солнце поднимается над водой. Не было каких-то особых облаков или розового неба, но всё равно было красиво. Потом завтракали жареными кальмарами из ларька, и у тебя было масло на щеке, прыщавой, небритой. Я ещё у моря жутко хотел тебя поцеловать, но думал, что я буду выглядеть так, будто домогаюсь.       Минги слушал завороженно. В его архивированной памяти не вспыхивало никаких образов, похожих на этот. Не было ни фонарей, ни холодных камней, отражающих рассветное солнце, ни вкуса кальмаров во фритюре. Но его тело ощущало тепло, идущее от стаканчика, напряжение в плечах, которое потихоньку отступало, странное чувство безопасности рядом с этим человеком, который, кажется, знал его с самых нелепых сторон. Он и правда немного неуклюжий, и шутки у него порой, пожалуй, что глупые.       — А почему… почему мы расстались? — спросил Минги и постфактум испугался своего вопроса. Наверное, это слишком прямолинейно с его стороны.       Тень промелькнула в глазах Юнхо. Он отвёл взгляд к иллюминатору, за которым вода стала неотличима от неба.       — Глупость. Гордость. Я хотел уехать, попробовать себя в Японии. Ты не мог. Не хотел бросать семью. Мы поссорились страшно. Наговорили друг другу кучу обидного, правду и неправду, всё что накопилось. Я думал, это ненадолго. Что ты остынешь и вернёшься. Ты… порывистый. Был. А потом… потом до тебя перестали доходить сообщения. Общие знакомые тебя не видели. С родителями… мы не знакомили друг друга. Ну, ты понимаешь, почему. Это сейчас всем не до этого стало.       Каждое слово ложилось, как пазлы в картине, которую он никогда не видел и оставил попытки собирать.       — А эта фотография? — Минги бережно расправил шов, по которому она была согнута.       Юнхо мягко улыбнулся, проведя взглядом по своему изображению.       — Это в Эверленде. Парк аттракционов такой в Сеуле был. Взяли отпуск вместе, денег на путешествия не было, но чуть-чуть пожили как короли дома. Ты боялся почти всех аттракционов, но делал вид, что нет. Мне нравилось, что ты все время держался за меня, чувствовал себя как настоящий защитник. А на этой карусели, — он кивнул на фото, — ты согласился прокатиться без уговоров. И смеялся, как сумасшедший. Я снял это на одноразовый фотоаппарат. Просто, чтобы было что-то настоящее. Видимо, предчувствовал… Я и фотоизмы-то только на телефоне хранил.        Коллапс… о нём не хотелось думать, и Минги был в некоторой степени рад, что избавился от этих воспоминаний. Но те, кто помнил, как его пережили, никогда не отзывались о нём с чем-то, кроме горечи по упущенному. Всем было что терять в цифре. Кому-то всю жизнь, кому-то чуть поменьше.        — Я уже смирился, что ты исчез. Перестал поднимать голову, когда иду по улице, и заглядывать в каждое лицо. И вот… вот ты здесь. Не помнящий ничего. Везущий в голове какой-то чужой хлам вместо наших воспоминаний. Это… несправедливо.       Минги поднёс стаканчик к губам, чтобы сделать глоток. Какао порядком остыл, молоко было излишне сладким, а сахар скрипел на зубах.       — Расскажи ещё, — попросил он почти беззвучно. — Пожалуйста.       И Юнхо, спрятав боль в глубине своих глаз, продолжил рассказывать. Об их крошечной квартирке, о сгоревшем с адского похмелья завтраке, о совместном просмотре аниме за едой, о ссоре из-за нестираных носков, о примирении за банками пива и приставкой. Он строил для Минги целый мир из аналоговых деталей, тактильных и шершавых. Мир, который должен был быть их миром. И стены, в которые загнали Минги, давали всё более глубокие трещины, заливаясь тёплым, ядовитым светом прошлого, которого никогда не было.       Минги допил свой какао, но продолжал сжимать пустой стакан. Он слушал про то, как они однажды застряли в лифте. Про то, как он пытался научить Юнхо готовить что-то сложнее жареного риса, и что кухня выглядела после этого как поле битвы. Про то, как он ревновал Юнхо к его сокомандникам в онлайн-игре. В этих историях не было грандиозных событий, только быт. Не шибко пёстрая, но длинная лента жизни. То, что стирали в первую очередь. И оттого каждая мелочь, поведанная Юнхо, делалась бесценным артефактом.       Пауза между историями затянулась, словно под их тяжестью губы сжимались сами. Юнхо смотрел на дно своего стакана, его длинные ресницы отбрасывали тень на щёки. И тут в голове Минги, затуманенной чужими данными и неожиданным уютом, наконец проскользнула здравая осмотрительная мысль.       — Юнхо, — начал он нерешительно. — Спасибо. За это. Но я… я должен спросить кое-что.       Юнхо поднял на него внимательный и открытый взгляд.       — Что угодно.       — Почему ты здесь, на этом пароме? Что ты делал в Японии?       Вопросы были грубыми в своей приземлённой практичности, как кувалда, принесённая в комнату, полную фарфоровых статуэток.        — Прямой, как всегда, — грустно усмехнулся Юнхо и вздохнул, откинувшись назад. — Мне ничего не оставалось, кроме как рвануть за мечтой в Японию. Мне тогда предложили стажировку в архиве. Я был что-то вроде талантливый и перспективный.        Он сделал паузу, собирая мысли, что клокотали где-то в районе складки меж его бровей.       — Долго это не продлилось. Серверные задымили, жёсткие диски массово посыпались, облачные хранилища банкротятся вмиг без железа. Все бросились спасать самое ценное. И это была, разумеется, не культура и исторические архивы, с которыми я возился. Счета, финансовые отчеты, чертежи, базы данных, компромат.        Теперь Юнхо говорил с другим оттенком страсти — яростным и обречённым одновременно, и это контрастировало с безоговорочной теплотой его предыдущих слов.       — Теперь моя работа в сфере миграции данных. Определяю, что можно сжать, что перенести на уцелевшие физносители, а что… что проще и дешевле перегрузить в биологические буферы. Не все возят. Некоторые… хранят. Не ровен час, начнут подбирать бедняков по улицам и проводить вычисления прямо в них. Я… видел наработки по этому вопросу.       Он посмотрел прямо на Минги, будто извиняясь за то, что они — винтики одной системы.       — В Фукуоке был по краткосрочному контракту. Помогал японским коллегам сортировать один корпоративный архив перед передачей его… ну, хранителям. Оборонка. Теперь возвращаюсь домой. Пока мне не платят так много, чтобы мотать туда-сюда на самолете.        До чего горькая ирония: он, специалист по архивам, чья работа — стирать и переносить чужие данные, встретил человека, у кого стёрли память о нём самом.       — Так что, в каком-то смысле… весьма и весьма опосредованном, ты — продукт моей работы.       Минги почувствовал, как внутри него что-то болезненно сжимается. Странное родство. Сортировщик и контейнер.       — Жутко, — пробормотал Минги, глядя на свои руки. — То, чем ты занимаешься.       — Да, — без колебаний согласился Юнхо. — Это жутко. Но что мне остаётся? Идти рис растить? Ты как никто должен меня понимать.       Он протянул руку и накрыл своей ладонью пальцы Минги. Тот не ответил на прикосновение, но и не отнял руку. Он просто сидел, чувствуя тепло ладони Юнхо и тяжесть чужого груза у себя в висках, и думал, что, возможно, в этом безумном мире ему наконец-то вернули что-то своё.        — Тебя разгрузят в Пусане?       Минги устало потёр виски. Гул от груза в голове усилился, превратившись в назойливую, давящую вибрацию.       — Да, — глухо ответил он. — Меня будут ждать. Но… не сразу.        Он поморщился, пытаясь сосредоточиться на инструкциях, которые плыли в сознании, как подводные течения.       — Сначала отоспаться. Двенадцать часов. Чтобы стабилизировать носитель перед извлечением. Снизить риск повреждения данных, — он говорил обесцвеченными терминами из своего брифинга.       — Понятно.       — А ты на поезде в Сеул, да?       — Угу. У меня там неплохая квартира. По нынешним меркам.       — Один живёшь?       Юнхо устало улыбнулся.       — Один. Ты… наломал дров в моей душе. Выгоняю первым, чтобы от меня снова не сбежали без следа.        Вина кольнула Минги, и слова заскреблись покинуть губы. Он хотел послушать его ещё немного, прежде чем забудет этот рейс напрочь. Ничего больше. Просто послушать, каким он был.       Мотель «Пхеничиги» находился в десяти минутах быстрой ходьбы от порта, в узком переулке, заваленном выпотрошенной электроникой. Вместо вывески мигала покрытой синей краской лампочка. Внутри пахло влажным деревом, пылью и синтетическим освежителем воздуха. Старик, похожий на высохшую рептилию, молча протянул ключ на брелоке в виде якоря, увидев купюры, положенные Юнхо на пластмассовый столик, заменявший собой ресепшен.       Комната была крошечной, но приемлемо чистой. Две узкие кровати, тумбочка между ними, тяжёлые тёмные шторы, глушащие свет и звук. Воздух был спёртым, но тихим. Уют, как в склепе.       Как только дверь закрылась, Минги почувствовал, что последние силы покидают его. Он прислонился к стене, пошатываясь.       — Ложись скорее, — Юнхо бросил свой рюкзак на дальнюю кровать и жестом указал на ближнюю. — На тебе лица нет.       Минги не стал спорить. Он скинул куртку и обувь и рухнул на жёсткий матрас. Веки сделались тяжёлыми и непокорными. Он слышал, как Юнхо суетится в комнате: шум воды в раковине, скрип половиц. Потом свет погас, и комната погрузилась в темноту, в которую вторгалась только тонкая полоса света из-под двери. Кровать под Юнхо устало скрипнула.       Тело Минги падало в пропасть, но мозг, перегруженный данными и обрывками навязанных воспоминаний, блуждал в темноте, цепляясь за единственный сенсорный маяк — присутствие другого человека в этой комнате.        — Юнхо? — тихо позвал Минги, боясь нарушить перемирие с собственным сознанием.       Соседняя кровать снова скрипнула.       — Не спится? — спросил он сочувственно.       — Угу. Голова гудит, как трансформаторная будка.       Послышалась лёгкая усмешка, но Минги не мог разглядеть лица Юнхо и потому прислушивался к дыханию.       — Постарайся быстрее уснуть. Пройдёт.       — Расскажи мне что-нибудь. Только… тише.        — Про что?       — Про… про тебя. Как ты понял, что… что любишь? Вообще. Необязательно меня, — последние слова Минги выдавил с трудом, сгорая от стыда и любопытства, но не особо стараясь их прикрыть.       Юнхо сделал глубокий вдох.       — Ну… в школе мне казалось, что любой, кто обратит на меня внимание, подойдёт. Головой много не думаешь и считаешь это любовью. Потом взрослеешь, уже что-то понимаешь про себя, и становится всё труднее притираться к людям. Поэтому хотелось какого-то волшебного родства душ, знаешь. Не так, будто в зеркало смотришь, а чтобы и сходиться во всём, но при этом и привносить что-то в жизнь друг друга. Так и получилось… с тобой, — он остановился на мгновение. — Один раз, кажется, ноябрь был, первый наш вместе, ты уехал на работу в лёгкой одежде. Торопился, когда собирался, завернулся в то, что у двери висело, и убежал. А к вечеру прям совсем холодно стало. И я ждал тебя у метро с зимней курткой. Боялся, что простудишься, вдруг там менингит или что-нибудь такое, а потом на тебя разозлится начальник, отдаст проект другому, ещё страховка у тебя была так себе. Вот я и стоял с твоей курткой, выглядывал из толпы, а когда ты вышел, я понял: вот чёрт, это оно. И теперь мне с этим жить.       Горло Минги едко пережало. Он видел эту картину так живо, как будто на экране перед собой. Холодный ноябрьский Сеул, толпа на станции и два человека, связанных друг с другом. Любовью, что даже в воспоминаниях пришла не как озарение в слоумошене под лиричный саундтрек, а как смиренное «вот чёрт».       — И что было потом? — прошептал Минги.       — Потом? Домой пошли. Я засунул твою руку себе в карман, потому что умудрился забыть про перчатки. Ты ворчал, что на нас смотрят. Напоил тебя чаем. А потом… да, наверное, всё как обычно было, плохо уже помню. Поели и спать легли. Но ты не заболел, — закончил он довольно.       Минги почувствовал, как по его щеке скатывается слеза. Он не знал, плачет ли он за того парня из истории, за себя, который этого не помнит, или просто от переизбытка противоречивых чувств и истощения.       — Жаль, что я это забыл, — протолкнув ком в горле, выдавил он.       — Сожалением ничего не получился вернуть. Не стоит тратить на это силы, — голос Юнхо на мгновение стал отрешённым.       — А… а как пахли твои духи? Ты же ими пользовался, наверное. Тогда… — Минги отчаянно пытался поймать что-то, чему было предопределено оставаться неуловимым.       В ответ Юнхо засмеялся тихим, грудным смешком. Не вполне уместным, но честным.       — Я не большой фанат парфюма. Мне всегда больше нравился запах чистоты. Но у нас был один шампунь на двоих. С запахом присыпки.        — Присыпки… — повторил Минги, и мягкий аромат мелькнул в его сознании, тут же ускользая, как сон поутру. Он уткнулся лицом в жёсткую, пахнущую порошком подушку.       — Я бы хотел помнить это. Боже, как же я хочу помнить хоть что-то своё… ведь даже если я завяжу завтра, этого всего уже никогда не вернуть. Да и не умею я нихера больше, — его слова тонули в ткани и пухе, но оставались отдалённо различимыми.       — Спи, Минги, — голос Юнхо прозвучал совсем близко, будто он наклонился с соседней кровати. — Иногда во сне всплывают образы из глубокого подсознания, докуда не добираются сканеры.        Тишина, последовавшая за этими словами, стала осязаемой, зудящей невысказанным.       Но Минги всё не засыпал. Он перевернулся на спину и уставился в потолок, который утопал во мраке. Затылок будто врастал в подушку. Щекотливое тепло от рассказа о шампуне с присыпкой разливалось по груди, сталкиваясь с леденящей пустотой в памяти. Он хотел зацепиться за что-то более прочное, более... определённое. Что-то, что не оставило бы места для сомнений.       — Юнхо? — его голос прозвучал ещё тише, чем прежде.       — М?       Минги сглотнул, чувствуя, как горло снова перехватывает.       — А у нас... — он замялся, подбирая слова, которые не прозвучали бы пошло или глупо. — У нас прям всё было? Всё... как у пары?       Когда Юнхо заговорил, в его голосе не было игривости или смущения. Была неясная и сбивчивая серьёзность:       — Всё... Зависит от того, что ты под этим имеешь в виду. Если под этим подразумевать счета пополам и ссоры из-за присохшего к тарелке риса — то да. Было.       — Я не про это. У нас был секс? — выпалил он, пока не передумал.       С соседней кровати донёсся резкий звук, будто Юнхо подавился воздухом.       — Ох, — выдавил он, откашлявшись, — ты меня знаешь всего несколько часов, чтобы о сексе расспрашивать.       — Ну так… был? — настаивал Минги, уже покраснев до кончиков ушей. Ему нужно было это знать, чтобы история обрела плоть и кровь.       — Да, Минги, — его голос стал хрипловатым. — Конечно был.        Минги затаил дыхание. Его собственное тело отзывалось на эти истории мурашками и смутным теплом внизу живота. В памяти не всплывало никаких образов, но его нервы, его кожа будто помнили что-то. Ощущение близости. Доверия. Или ему только казалось?       — И… и я был хорош? — прошептал Минги, задавая, наверное, самый наглый и уязвимый вопрос на свете.       Юнхо рассмеялся.       — Ну… нам пришлось учиться. Слушать друг друга. Помогать, ну… с гигиеной там, сам понимаешь. Но ты всегда заводился с пол-оборота. Мне за тобой приходилось поспевать. Ты… темпераментнее меня.       — Перестань, — пробормотал тот, вновь пряча лицо, которого и так не было видно, в подушку, но в его голосе не было и толики протеста.       — А ещё… — Юнхо продолжил, и его голос смягчился донельзя. — Ты всегда засыпал сразу после. Прямо бац, и отключался. Как будто у тебя кнопка была. А я… я потом наводил чистоту и ложился слушать, как ты дышишь. И думал, что это, наверное, самое честное, что может быть между людьми. Когда один настолько расслаблен и доволен рядом с другим, что просто отрубается. Не загоняется там, знаешь, не стыдится.       Он замолчал.        — Спасибо, что рассказал, — практически одними губами произнёс Минги.        Гудеть в голове не перестало, но стало терпимее это сносить, ибо где-то на глубине поселился тёплый, смущающий, сладкий покой.       — Не за что, Минги…       Минги улыбнулся в темноту, закрыл глаза и на этот раз действительно начал проваливаться в сон. Его последней мыслью было то, что даже если Юнхо преувеличивает во вполне оправданном ностальгическом порыве, это, тем не менее, самое прекрасное, что с ним могло случиться. Должно быть, когда он очищал память, он всё ещё злился на него и поэтому решил вычеркнуть из своих воспоминаний. Ну и дурак.       Он не слышал, как через несколько минут Юнхо встал, подошёл к окну и, отодвинув полотно занавески, уставился на ночной город, за которым несмело проглядывало море. Его лицо в отблесках немногочисленных огней было искажено не триумфом от удачно разыгранного моноспектакля, а необъяснимой тоской и усталостью. Он только что подарил незнакомцу самые интимные воспоминания, которых у того никогда не было. Что уж там, у Юнхо самого их тоже не было. А завтра ему предстояло украсть у этого человека всё, в чём заключалась его ценность. Оставить в этой комнатушке и обречь на огромные проблемы, из которых он вряд ли выберется, с пустой-то башкой.       Но сейчас, в этом вонючем мотеле, Юнхо сам себя ограбил, отдав этому большеглазому губошлёпу кусочки несуществующего прошлого, которые вдруг стали казаться ему такими ценными, будто не состояли насквозь изо лжи.       Минги открыл глаза из-за тихого, высокочастотного жужжания у самого уха, от которого зубы инстинктивно заскрежетали. Знакомого до одури. Так жужжало оборудование для нейроподключений. Теперь это дерьмо проникло ещё и ему в кошмары.       Он лежал на боку, лицом к стене. Сонное тепло ещё обволакивало его, в памяти плыли обрывки вчерашних разговоров, смутные, но бесконечно уютные. Минги медленно повернулся, чтобы увидеть за спиной Юнхо, лежащего на своей кровати.       Но Юнхо сидел на краю его кровати. Близко. Слишком близко. Его лицо было бледным в сером свете зари, абсолютно сосредоточенным. В его руках был небольшой прибор с тонким щупом и неяркой подсветкой. И он был направлен прямо на висок Минги, к нейропорту. Жужжание доносилось именно оттуда.       Их взгляды встретились. У Минги вязкий ото сна, у Юнхо — отстранённый и пустой. Холод стал растекаться по жилам Минги от солнечного сплетения до кончиков пальцев, выжигая остатки сна и всю вчерашнюю ночь заодно. Юнхо не изменился в лице, только его пальцы, сжимавшие сканер, побелели в суставах. Жужжание прекратилось, так и не погрузившись в висок. Юнхо медленно опустил руку со вздутой сетью вен.       Он ничего не сказал. Не стал оправдываться. Минги не спросил, что это было. Ответ был до обидного очевиден. Он смог выдавить только одно хриплое слово, расписавшееся в крушении всего, что за минуту до этого казалось реальностью:       — …Юнхо?       Тот отвернулся и спрятал сканер в куртке движениями человека, который мысленно здесь уже не находится.       — Вставай, — бросил он, сгорбившись и спрятав лицо в ладонях. — Собирайся. У тебя полчаса до расчётного времени.       Он говорил так, словно ничего не произошло. Словно не сидел секунду назад с индуктором у его виска. Словно не было ни парома, ни историй, ничего.       Минги не двигался. Он смотрел на напряжённую спину, на затылок, который успел показаться родным. Теперь он видел только чужака. Донельзя ловкого мошенника. Сраного виртуоза в своём скользком деле.       — Зачем? — пусто выдохнул он.        Юнхо обернулся. На его лице наконец появилось что-то, кроме пустоты, а именно — презрительная раздражительность.       — Работа. Ты же понимаешь, что твою голову не схемами судоку набивают? Собирай вещи. Твой рейс не отменился, — он говорил с ним, как с медлительным и несообразительным ребёнком.        На место оцепления пришла ярость. Ярость на эту ложь, на украденную ночь, на самого себя за то, что поверил так легко. Минги впился взглядом в Юнхо и резким рывком поднялся на локтях. Юнхо даже не успел отодвинуться, как Минги схватил его за затылок, грубо вцепившись пальцами в волосы, и притянул к себе.       Их губы столкнулись в нападении. Минги вгрызся в него, нагло требуя, пытаясь силой выдрать крупицу той подлинности, в которую он успел поверить. Он ловил его язык, вёл яростный, отчаянный бой во рту, пытаясь доказать что-то самому себе. Хотя бы сейчас. Хотя бы так.       От ошеломления Юнхо даже не успел податься назад. Потом его тело напряглось, руки уперлись в матрас по обе стороны от Минги, но он не отталкивался, словно хотел получить от происходящего что-то своё. И тогда Минги, с отчаянием обречённого, прошептал ему в губы, в зазубрину между поцелуями, прерывисто и горячо:       — Дай мне ещё. Хоть что-то. Я не вспомню через час. А тебе и так плевать.       Вопль души, обманутой до самого своего основания, что измерялось парой гигов. Мольба о последней милости — добить собственной ложью.       И Юнхо надломился. Но не так, как хотел того Минги. Он резко оторвался от его. Его дыхание было неровным, губы влажными и припухшими от грубого поцелуя. Теперь он смотрел на Минги сверху вниз, всё ещё держа его в полулежащем положении.       — Историю про фонари в Тэгу? — прошипел он, и его голос впервые за утро дрогнул. — Я рассказываю её каждому, мать его, курьеру. Срабатывает безотказно. Вы все так тоскуете по чему-то яркому, что готовы поверить в любого кривого бумажного дракона, даже если в жизни из своей провинции не вылезали.       Минги словно окатили ледяной водой. Эта ложь даже не была уникальной, из-за неё подох уже не один курьер. Его пальцы разжались, отпуская волосы Юнхо.       — Обучение готовке, носки, счета, — продолжил он уже ровным тоном, — ключевая деталь для создания образа совместного быта. Шампунь с присыпкой — мой любимый трюк. Запах — самое сильно привязанное к памяти ощущение. И ты сам у меня про него спросил. А куртка у метро... — он на мгновение усмехнулся, и в этой усмешке не было ничего человеческого. — Это я украл из дорамы. Вы же всё равно нихера не помните.       Каждое слово было проходилось лезвием, по слою снимающим с Минги кожу и обнажающим беззащитную плоть.       — Похер. Найди меня после всего этого, — его руки снова вцепились в загривок Юнхо.       — Ты сумасшедший, Минги. Слава богу, ты всё это забудешь.        Ещё один проскользнувший по касательной поцелуй.        — Сильно тебе влетит за то, что проебался? — взглянул Минги исподлобья.       — Ты правда обо мне думаешь сейчас? Если бы я сделал, что должен был, ты бы крыс к вечеру кормил. Идиот.        К горлу Юнхо подступало негодование, но тело не слушалось и не желало отпрянуть.        — Ты не знаешь. Ты не знаешь, какого это, не помнить ничего, кроме своего имени.        — Какой же ты глупый, Минги, — Юнхо всё же скинул его руки с себя. — Глупый и доверчивый. Он по-хозяйски вытряхнул куртку Минги, и из неё выпала та самая фотография. Такая яркая, нарочито счастливая картинка со смеющимися лицами на фоне размытых огней Эверленда. Подделка, отпечатанная за час до выхода, чуть замызганная, чуть пошкуренная. Физическое доказательство несуществующего прошлого. Безупречно проделанная работа. Как и весь его план. До сегодняшнего утра. Чёртов губошлёп.       Юнхо положил фотографию на тумбочку лицевой стороной вниз, взял ручку из выдвижного ящика, который он чуть не выдрал вместе с направляющими, и начал торопливо выводить буквы. Каждое слово впитывалось в бумагу и во что-то внутри него самого.       НИКОМУ НЕ ВЕРЬ.       Ручка застыла над бумагой, и Юнхо вдохнул спёртый воздух. Перед глазами на секунду возник статус ненадежного посредника в его карточке, головомойка липовых объяснений и оправданий перед заказчиком, но он продолжил:       ОСОБЕННО ТЕМ, У КОГО ДЛЯ ТЕБЯ НАЙДЁТСЯ КРАСИВАЯ ИСТОРИЯ       После этого он резво подскочил с места, схватил рюкзак и вынул ключ из замка, порывисто отбросив его на пол.       — Не опоздай.        Дверь захлопнулась, оставив Минги в гулкой, пахнущей плесенью тишине. Он сидел на кровати и спустя пару минут всё же решился взять в руки клочок фотобумаги.       НИКОМУ НЕ ВЕРЬ. ОСОБЕННО ТЕМ, У КОГО ДЛЯ ТЕБЯ НАЙДЁТСЯ КРАСИВАЯ ИСТОРИЯ       Слова жгли кислотой. Самые честные слова за всю эту ночь. Он пошарил по тумбочке. Там лежала мотельная ручка, которой Юнхо только что вывел ему приговор. Под его аккуратными строчками оставалось ещё немного места. Минги прижал кончик ручки к бумаге. Чернила пошли туго, поначалу пусто царапая поверхность. Его собственный почерк был более угловатым, но не менее уверенным:       ЕСЛИ ЭТОТ ПАРЕНЬ ИЗВИНИТСЯ — ПРОСТИ ЕГО.       Он не знал, зачем это делает. Это было в высшей степени бессмысленно.       Но он всё равно сделал это. Потому что в той пустоте, что стала его рабочим состоянием, вдруг появилась иррациональная крупица Минги — того, что, возможно, существовал до бесконечных стираний и загрузок. Он аккуратно сложил фотографию вдвое и сунул её в нагрудный карман своей куртки.        После он встал и взвалил на спину рюкзак. Вышел из номера, затем из мотеля и шагнул в серое, безликое утро, направившись к точке передачи в северных доках.        Он уходил, унося в кармане два послания: одно — от человека, который предал сначала его, а потом и себя заодно. Другое — от самого себя, каким он был в последние минуты перед тем, как снова стать чистым листом.       Он не вспомнит этого инцидента, но, может быть, когда его рука нащупает в кармане эту бумажку, в его стёртом сознании мелькнёт смутное ощущение... чего? Надежды? Предостережения? Он уже не узнает.