слезы радости

Историческая справка. Действия происходят во Флоренции эпохи Возрождения, но при этом некоторые события вымышленны мной, чтобы отбросить несколько вопросов. В пик того времени, когда высокопоставленные лица и простой народ занимался тем, что люди женились и рожали детей от своих родственников, одумавшиеся власти решили, что так быть не должно. Долгие годы они искали решение проблемы. В итоге они начали обмениваться желающими за границу гражданами, чтобы разбавлять гены в своих странах и отучать граждан от этого. Так среди союзов начались глобальные переселения. В основном переезжали люди, которым нечего было терять, они были в долгах или же совсем простой люд, крестьяне. Спустя пятьдесят лет случаи со смешением родных кровей сошли на минимум и считались в обществе ненормальным. Люди зажили снова и смертность в развитых государствах значительно уменьшилась. ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤ *** Тихий коридор. Кажется, что изредка слышались вдалеке чужие шаги, отдающиеся эхом через весь дворец. Высокие мрачные потолки. В тёмное помещение свет попадает лишь через панорамные окна. У одного из таких окон стоит он. Наследный принц. Его облик словно сошёл со страниц волшебной сказки — утончённый и изящный. Светлые, блондинистые волосы, небрежно уложенные, обрамляют лицо, придавая ему лёгкую небрежность. Пряди мягко спадают на лоб, словно невесомые шёлковые нити. Черты лица безупречны: высокие скулы подчёркивают аристократичность, а гладкая кожа сияет, будто покрыта тонким слоем перламутра без намека на румянец. Настолько чиста она была. Его главная изюминка: глубокие, черные с узким разрезом глаза. Взгляд одновременно мягкий и пронзительный. Несмотря на важный вид, в его глазах нет ни намека на надменность и высокомерие. Нос тонкий, изящный, гармонично сочетается с остальными чертами. Губы – чуть приоткрытые, с естественным розоватым оттенком, будто всегда готовы подарить тёплую, искреннюю улыбку. Стройная шея закрытая темным воротом скрывает хрупкость наследника от чужих глаз в своём же доме. Грациозно двигаясь, он смотрел в огромные окна, следя за жизнью растений и мелких животных в саду. Его внешность – это воплощение ангельской красоты, изящества и любви. Умиротворение нарушает бегущая следом за принцем женщина в камзоле из тонкого сукна, чулках и плаще. Хоть та и выглядела хрупко, бегала она довольно быстро: — Ваше высочество! Принц Кан! — возмутилась та, добежав до Ёсана. Тот остановился и обернулся в пол оборота. — В чём дело? — его равнодушный голос раздался эхом по коридору. — Вы ещё спрашиваете? Неужели высочество намеренно пропускает обед с семьёй второй день подряд? — Ёсан словно не слушал и шёл дальше, пока не дошёл до выхода в задний двор. Не задумываясь, он открыл двери и вышел в сад, пока служанка продолжала ворчать. За глухой каменной стеной, в дальнем углу владений дворянина Вольте, отца Ёсана, был сад, не похожий на итальянские. Его устроила мать Ёсана, кореянка, чтобы не так тосковать по дому. Здесь не было ярких клумб и фонтанов. Всё было просто. Несколько корявых карликовых сосен. Всю землю и камни покрыл толстый, бархатный мох, глушащий шаги. Несколько клумб с диковинными в Европе цветами. Вода стекала в каменную чашу по полому бамбуку после дождя, мерно постукивая. Стояла лёгкая деревянная беседка с изогнутой крышей, где пили чай. В небольшом прудике рядом плавала лишь пара пёстрых карпов. Рядом клевали землю птицы, прилетающие напиться, да ящерицы, греющиеся на камнях. Это место успокаивало. Здесь пахло влагой, хвоей и тишиной. Для Ёсана это было единственное место, где он мог быть наедине с собой. Кан прошел к беседке, наслаждаясь красотой природы. Его плащ изящно развивался позади, заставляя каждый раз служанку отойти на пару шагов, чтобы, не дай бог, не задеть его одежды. Он присел на лавку из тёмного дуба, на спинке которой изящно были выведены инициалы его семьи. Подняв голову, Ёсан улыбнулся, смотря на природу. — Сильвана-а, — протянул Кан, словно резко заскучав. — Что, ваше высочество? — спросила явно утомленная женщина. — Принеси мне чай, — как только он договорил, служанки уже и след простыл. Принц лишь мягче улыбнулся и, хихикнув, прикрыл глаза. ㅤㅤㅤㅤㅤㅤ ㅤㅤ*** — Кондотьер Чхве, желаете пообедать с нами? — спросила изящная женщина в пышном платье. Не нужно было гадать, чтобы понять, что она азиатка: узкий разрез глаз, волосы казались слишком чёрными, прямой острый нос и миниатюрное телосложение. Она казалась юной, но её выдавали морщины у глаз. Названный юноша низко поклонился: — Благодарю, госпожа София, но я откажусь, — женщина досадливо улыбнулась. — Ладно, — она резко перешла на неформальный тон, — Чонхо-я, ты же ищешь Ёсана? Недолго думая, Чонхо кивнул. Старшая Кан встала со стула обеденного стола, из-за которого уже давно вышла вся семья и подошла к одной из слуг: — Отведи господина к Ёсану, — служанка молча кивнула и поклонилась Чонхо, сказав: — Прошу за мной. Чхве, кажется, слишком долго не был здесь. Он совсем забыл эти длинные коридоры, пустые, но при этом не без мебели залы. Пройдя несколько коридоров служанка остановилась у входа в сад. — Мы пришли, — она коротко кивнула ему как бы провожая, — наследный принц в саду. Неловко кивнув, Чонхо вышел на свежий воздух. Одно из немногих мест на территории, где голос не отдает эхом. Они не виделись год. Чхве не решался показываться на глаза, но отступить назад не желал ещё больше. Медленными шагами, такими, словно он вовсе не военный, а стесняющаяся девица. Чонхо прошёл вглубь, вдыхая полной грудью. Каждый шаг даётся с трудом, голова кружится от волнения, а по телу пробегает дрожь. Он видит Ёсана. Как он сидит и, прикрыв глаза, мягко улыбается. Чхве чувствует, как его уши краснеют. Безумно красивый. Он приближается осторожно, будто боясь, что его заметят. Но Кан, как на зло, открывает глаза быстрее, чем ожидалось и застывает, словно статуя. Затем он вскрикивает, что совсем не свойственно ему. Подпрыгивает с места и обнимает Чонхо так, что последний замирает и теряется окончательно. Он обнимает в ответ не сразу, пытаясь запечатлеть этот момент в своей памяти. Отстранившись, Чхве уводит взгляд. — Почему не написал письмо, когда приедешь? — Ёсан, который на голову ниже тыкает его пальцем в грудь, хмурясь. — Я хотел встретить тебя со службы. — Неважно, главное, что я наконец-то здесь, — Чонхо еле смог выдавить эти слова сквозь смущение и радость встречи. — Получается, теперь ты военный? — Да. Ёсан улыбнулся. — Подожди немного, я отправил Сильвану за чаем, нужно бы и тебе попросить, — Чонхо не стал отказываться. Всё, что касается Ёсана не подлежит отказу. Так было всю жизнь. — Кто такая Сильвана? — вдруг спросил кондотьер. Ёсан растерялся. — Ах, точно, ты же не знаешь, Сильвана новая служанка, — Чонхо почему-то вдруг задумался, — в чем дело? — Могу ли я.. опять стать твоим слугой? Кан застыл, вскинув брови. Всё случилось так внезапно. Ещё год назад Чонхо поставил Ёсана перед фактом, что уходит на службу. Что это важно, поскольку он хочет защищать свою страну. Он молча принял это. Теперь так же внезапно, как и ушёл, Чонхо хочет снова стать его слугой? Ёсан медленно отступил на шаг. Его улыбка, яркая и беззаботная секунду назад, застыла, а затем вовсе исчезла с губ. В её уголках задрожала непонятная Чонхо тень – то ли обида, то ли горькая ирония. Он повернулся к пруду, скрестив руки на груди, и долго смотрел на плавные движения карпов. — Защищать страну – это ведь не про то, чтобы стоять за моей спиной, верно? — его голос прозвучал тихо, но каждое слово упало между ними с весом холодного камня. — Ты ушёл, потому что это было важно. Благородно. Я не смел удерживать. А теперь… что изменилось, Чхве? Чонхо почувствовал, как под лёгкой рубашкой проступает холодный пот. Он приготовился ко всему – к гневу, к вопросам, – но не к этой тихой, сокрушительной логике. Ёсан всегда видел слишком глубоко. — Ничего не изменилось, — прошептал он, глядя на его спину, на знакомый изгиб плеч под тонкой тканью. — Всё так же важно. Только теперь я понял, что моя страна… она здесь. Ёсан обернулся. В его тёмных глазах, обычно таких мягких, вспыхнул жёсткий, изучающий блеск. — Здесь? В этом саду? Или, может, в этом доме? — он сделал шаг вперёд, и Чонхо инстинктивно отпрянул, наткнувшись спиной на ствол сосны. — Год. Ни одного письма, кроме сухих отчётов отцу. Я слышал лишь слухи – о твоих подвигах, о твоей хладнокровности. «Лучший молодой кондотьер своего поколения». И вдруг… ты хочешь вернуться к тому, с чего начал? Принести свою славу и положить её к моим ногам, как когда-то клал пойманных лягушек? Это что, милость? Или сожаление? Разве так поступают друзья детства? Слишком много вопросов. Горло сдавило так, что не представлялось возможным ответить хоть на один. Последнее слово повисло в воздухе, острое, как лезвие. Чонхо сжал кулаки, чувствуя, как смущение сменяется отчаянием. Он не мог объяснить. Не мог сказать, что каждую ночь на чужбине его мучил один и тот же сон – не о сражениях, а о смехе Ёсана в этом самом саду. — Это не милость, – голос его сорвался, став хриплым. — И не сожаление. Это… Он замолчал, услышав лёгкие шаги. Из-за поворота дорожки появилась служанка – Сильвана, – неся на лаковом подносе две фарфоровых пиалы с парящим чаем. Она замерла, увидев их лица – напряжённое, бледное лицо принца и потерянный, почти болезненный взгляд военного. Мгновенная пауза, полная понимания, что она прервала нечто важное. — Ваше высочество… чай, — тихо сказала она, опуская глаза. Ёсан вздохнул, и напряжение в его плечах слегка ослабло. Он кивнул, жестом указывая на низкий столик в беседке. — Спасибо, Сильвана. Оставь нас. Служанка молча поставила поднос, сделала почтительный реверанс и удалилась так же бесшумно, как и появилась, растворяясь в зелени. Ёсан сел на циновку, его движения вновь обрели привычную грацию, но взгляд оставался тяжёлым. Он взял пиалу, но не пил, просто согревая ладони о горячий фарфор. — Садись, – сказал он без прежней теплоты. — Ты пришёл ко мне. Говори. Объясни мне, кондотьер Чхве, зачем великому защитнику отечества понадобилось возвращаться в тень принца. Чонхо медленно опустился напротив, чувствуя, как колени подкашиваются. Он смотрел на пар, поднимающийся над чаем, на тонкие пальцы Ёсана, сжимающие чашку. Этот сад, этот человек – они были его единственной настоящей битвой, и он проигрывал её с самого начала. — Потому что я защищал не ту границу, — наконец вырвалось у него, сдавленно и честно. — Я думал, что стены государства важнее. Но самые страшные осады… они бывают не у стен городов, Ёсан. Они здесь. — Он ткнул себя пальцем в грудь, туда, где под одеждой скрывался старый шрам от тренировочного меча, полученного когда-то в попытке прикрыть Ёсана от падения с лошади. — И единственная крепость, которую я хочу охранять до последнего вздоха… это тебя. Ёсан поднял на него взгляд. Гнев и обида в его глазах медленно таяли, сменяясь чем-то более сложным – усталостью, печалью и.. надеждой? Его глаза слезились. Кан, встав с места, ушёл, не оборачиваясь. Вошёл внутрь и даже не ответил Сильване, которую встретил прямо у входа в сад. Чонхо проводил его взглядом полного отчаяния. Глотнув горячий чай, Чхве встал с места и широким шагом направился к выходу из сада. И встретил Софию, маму Ёсана. Та выглядела растерянно: — Ты хочешь вернуться? — сдержанный кивок. — Чего ты хочешь от Ёсана? — Хочу, чтобы он улыбался, — Чонхо не лгал. Не смел. — И что ты готов отдать за его улыбку? — усмехнулась София. Она явно шутила, но растерянный Чхве задумался, заставив госпожу потерять улыбку перед ним. Следующие слова заставили её ещё и замереть: — Всё.