Проклятый

      — Даже не верится, что это сработало, — почти восхищенно бормочет Тетсуджо, косясь в сторону Докуги, который просто сидит рядом и завороженно наблюдает за тем, как вокруг него рассеиваются остатки дыма Чёты. — Ну что, что-нибудь чувствуешь? — Вроде, — крестоглазый задумывается и шевелит языком во рту. Горький привкус, преследовавший его всю жизнь, наконец исчез, и это ощущается действительно странно. Будто из него вырвали какую-то важную часть, но он, в общем-то, не так уж и против. — Посмотрим. Но сначала… Может, ты вернешь уже себе кишки на место? — Ой, — конфузится Тетсуджо, переводя взгляд на аккуратный разрез на животе. Для того, чтобы снять с кого-то проклятье, нужны не только способности Чёты, но и несколько других странных ингредиентов, в числе которых оказались и внутренности самого дорогого для подопытного человека. Несмотря на странность всей ситуации, что-то в душе Тетсуджо искренне радовалось из-за того, что любимым у Докуги был именно он, а не какой-нибудь там босс. — Сейчас, тут где-то было… — Тебе не больно? — парень наклоняется в поисках бутылочки с дымом Ной, рассматривая пол в теперь захламленной комнате особняка. Спрашивать про такое — это, наверное, глупо. Боль была их верной подругой всю недолгую жизнь, преследуя и парализуя так много раз, что они уже совсем привыкли. Она даже не причиняла особого дискомфорта. — Вот, держи. Тетсуджо быстро использует дым, и рана тут же исчезает. Докуга так и не понял, почему тот до сих пор не вылечил глаз — сначала, конечно, у них не было денег на любую медицину, но сейчас… Может, срок давности у раны вышел, может, те ножницы были заколдованы. В любом случае, Тетсуджо, тогда еще такой же маленький мальчик, спас его, пожертвовав лицом, и в его груди до сих пор каждый раз вспыхивало чувство вины, стоило ему об этом вспомнить. — Как будем проверять? — Тетсуджо, в отличие от него, совсем не беспокоится, садится на заселенный клопами диван и ерзает от нетерпения. Ядовитая слюна, конечно, была опасным и полезным оружием, но она же и доставляла много проблем, из-за которых Докуга всю жизнь терпел одиночество. И Тетсуджо бы, конечно, соврал, если бы сказал, что не хочет поцеловать его. — Мы можем… — Нет! — Докуга делает вид, что его голос повысился от тревоги, а не от смущения, и прячет глаза. — А вдруг не сработало? Нам не… не нужно тратить лечебный дым на всякую ерунду. Они уже несколько лет умудрялись быть вместе, несмотря на яд. Вокруг менялось многое, но они чувствовали себя в безопасности, когда каждый вечер засыпали в одной кровати. Тетсуджо всегда обнимал Докугу со спины, чтобы ненароком не наткнуться на чужой смертоносный рот; Тетсуджо целовал его, не получая той же ласки в ответ, и его это, кажется, устраивало, и он продолжал смотреть на своего партнера с обожанием и собачьей преданностью, доводя его до края лишь движениями своих рук. Это все, разумеется, было опасно. Каждый день их могли убить, каждый день приходилось выживать, экономя даже на вещах жизненной необходимости. Был, в конце концов, босс, который ради своей цели мог и избавиться от них, но Докуга отказывался предавать его, даже когда заклеивал страшные синяки на руках, горле и бедрах. Тетсуджо не хочет думать об этом прямо сейчас, когда Кай снова вернулся. В общем, со всем этим мраком… что им ядовитая слюна? Определенно не что-то, что может помешать им быть вместе. Но без нее было бы чуть радостнее. Тетсуджо даже и не может посчитать, сколько раз он хотел прижаться к этим губам и слиться с Докугой воедино, спрятать его в свою грудную клетку, под самые ребра, туда, где боль и отчаяние больше никогда его не достанут, и ему будет тепло и уютно. — Знаю, — Докуга прерывает его размышления, когда замечает пробегающего мимо жирного таракана. На грибах он, что ли, отъелся. Докуга поднимается, профессионально целится и плюет в таракана. Тот, разумеется, немного дезориентируется, но вскоре уверенно продолжает ползти по своим делам, а не корчится и тут же погибает, как это было раньше. Докуга удивленно провожает его взглядом и хмыкает, а затем оборачивается на Тетсуджо, который уже будто на иголках сидит. Ему, конечно, интересно, каково это, но он молчит, будто боясь нарушить неизвестно откуда взявшуюся священность момента. Это забавно — несколько лет состоять в урегулированных отношениях, а первый поцелуй получить только сейчас. Что ж, они оба только благодарны за то, что им хотя бы выпал шанс. — Дым на всякий случай далеко не убирай, — на пониженных тонах говорит Докуга, придвигаясь к Тетсуджо. Он почти дрожит, когда обхватывает руками чужое лицо, которое почему-то кажется более реальным, чем когда-либо до этого. Теперь вообще все становится каким-то пугающе и завораживающе настоящим: воздух в комнате приобретает вес, тишина превращается в громкий фоновый шум, а кожа по всему телу становится гиперчувствительной и покрывается мурашками. Им не нужно ничего говорить; может, они просто не знают, что сказать, но в этом и скрывается весь уют, вся любовь и трепет. Тетсуджо кладет руку на талию Докуги. Их бедра соприкасаются, и они чувствуют тепло друг друга даже через одежду. После всего, к чему они привыкли, происходящее скорее напоминает чудо. Обычно Тетсуджо ведет, но на этот раз он замирает, позволяя Докуге успокоиться и перебороть страх. Они оба закрывают глаза, и… Тетсуджо чувствует, как его губ касается теплый язык. Докуга просто лижет его, потому что его рот, всегда сжатый в тонкую ниточку, не знает, что и делать. Это и смешно, и чертовски мило одновременно. Ему кажется, что его сердце на секунду останавливается, а потом начинает биться с неимоверной скоростью. Он может ощутить, как грудь Докуги напротив него ходит ходуном. — Ну как? — почти с опаской спрашивает он, будто боится, что у его партнера сейчас отвалится лицо. Тетсуджо тихо хихикает и облизывает губы. В слюне нет ничего опасного. — Хорошо, — улыбается он, обхватывая щеку Докуги рукой и большим пальцем поглаживая область под его веком и красную татуировку. У него такие красивые глаза, когда он не делает вид, что ему все равно, и открывает их широко-широко, так, что Тетсуджо может видеть в них свое отражение. Его радужки все еще желтые и сетчатые, как у насекомого, но в этом есть что-то особенно чудесное. — Давай теперь я? Докуга осторожно кивает и снова жмурится, позволяя Тетсуджо накрыть его губы своими, слегка смять их и тут же отстраниться, чтобы проверить, все ли в порядке. Его партнер тяжело дышит и только обнимает его крепче, желая повторить. — Я плохо целуюсь, да? — с предыханием шепчет Докуга почти ему на ухо. Он все еще не привык к тому, что больше не сможет никому случайно навредить. — Может, — честно отвечает Тетсуджо, быстро клюя его в уголок губ. — Но мне нравится. Правда. Тем более, теперь у нас вся жизнь впереди, и практики нам хватит. Докуга часто улыбается, когда они вдвоем, и для его партнера это, пожалуй, любимое зрелище в жизни. Он такой открытый, ласковый и хороший, когда ему не нужно ничего скрывать и нести на своих плечах, и Тетсуджо кажется, что сейчас он счастлив. И не хочется никакой победы над магами, власти или богатства.       Хочется остаться здесь навсегда, наслаждаясь мягкими губами Докуги и больше ни о чем не переживая.