Пастуший пирог

Гермиона мечтала хотя бы на несколько часов стереть из памяти болезненное, очернённое войной взросление и почувствовать себя маленькой девочкой, с предвкушением дожидающейся любимого праздника. Наивно, но в наивности самой умной ведьме своего поколения не было равных. Она потратила пять часов, наряжая ёлку в гостиной Гриффиндора, украшая камин густыми еловыми ветками, развешивая на окнах спальни гирлянды и сервируя праздничный стол. На одну персону. Этот сочельник гриффиндорке предстояло встретить в одиночестве. Рон отказался возвращаться в школу и заканчивать восьмой год обучения, Гарри и Джинни уехали праздновать в нору, а остальные студенты предпочли отметить Рождество со своими близкими. У Гермионы не осталось близких. Она так и не смогла вернуть родителям утраченные воспоминания, и в канун самого семейного и домашнего праздника этот факт заставлял девушку чувствовать себя особенно паршиво. Но портить друзьям настроение собственным горем не входило в её планы, а потому гриффиндорка, сославшись на желание проштудировать библиотеку, осталась на Рождество в замке. Закончив обвивать канделябры гирляндами из листвы тиса, Гермиона взмахнула палочкой, и язычки пламени вмиг вспыхнули на десятке свечей одновременно. Теперь в каждом тёмном уголке гостиной танцевали крошечные золотые огоньки. Она вернулась в комнату, достала из прикроватной тумбочки фотографию родителей и поставила её в центр праздничного стола так осторожно, словно держала в руках не дешёвую пластиковую рамку, а по меньшей мере инкрустированную бриллиантами вазу династии Мин. Гермиона откупорила бутылку шампанского, наполнила фужер и откинулась в мягкое кресло. Она улыбнулась, наблюдая за игрой света от ёлочной гирлянды в гранях хрустального бокала, но её улыбка вышла слишком вымученной. Фальшивой. Одиночество вязкой слюной осело на кончике языка, не позволяя сглотнуть себя. Бросив затравленный взгляд на снимок родителей, Гермиона задумалась, как проходил бы праздничный вечер, проводи она его со своей семьёй. Мама бы суетилась на кухне, запекая рождественскую утку. Отец бы сидел в гостиной и слушал радио, млея от аромата мяса, впитавшего в себя щедрую порцию брусничного соуса. Что до Гермионы? Она бы наверняка забралась на диван, подогнув под себя коленки, и со зверским аппетитом уплетала бы двойную порцию своего любимого пастушьего пирога, потому что в целом мире нет ничего вкуснее маминой выпечки. Гриффиндорка потянулась к бутылке, желая наполнить опустевший бокал, но вмиг вздрогнула, услышав скрип входной двери. Внутри всё похолодело от страха. Она за секунду вскочила на ноги и, вскинув руку с волшебной палочкой, начала пятиться назад, удерживая массивную деревянную дверь под зрительным прицелом. Гермиона понимала, что пароль от гостиной был только у учеников и преподавателей, а значит, девушке было нечего бояться. Но инстинкты, натренированные войной, нельзя было утопить ни в логике, ни в алкоголе. Сердце забилось о стенки горла, когда дверь с протяжным скрипом начала открываться шире, но за ней виднелась лишь густая темнота коридора. Паника металась по телу саваном мурашек, превращая кровь в ледяное крошево. Разум лихорадочно пытался найти логическое объяснение происходящему, но пульсирующий гул в ушах заглушал поток мыслей. — Кто здесь?! — с надрывом в голосе спросила девушка, делая ещё один осторожный шаг к окну. Но никто не ответил. Дверь с грохотом захлопнулась, и Гермиона почти заставила себя рвануть к ней, как вдруг у бордового половика появились мокрые, широкие следы. В гостиной стояла глухая, жуткая тишина, нарушаемая лишь едва уловимым скрипом половиц. Адреналин по-хозяйски вытеснил из крови остатки шампанского, и девушка с предельной концентрацией повторяла древком траекторию приближающихся к ней следов. Внутренности каменели от напряжения. Внезапно следы закончились в паре футов от неё. Воздух завибрировал, и с тихим шорохом мантия-невидимка скользнула вниз, обличая Виктора Крама. Гермиона шумно выдохнула, расслабляя плечи, но на смену облегчению тут же пришло обжигающее возмущение. — Что ты здесь делаешь, Виктор? — спросила она, скрещивая руки на груди. — В Хогвартс запрещено проникать посторонним! А если тебя кто-нибудь видел? У нас могут возникнуть очень серьёзные проблемы! К тому же ты здорово напугал меня! — Гриффиндорка тараторила, будто боялась, что воздух в лёгких закончится раньше, чем водоворот нравоучений, метавшийся внутри её черепной коробки. — Ну… Гарри дал мне мантию и сообщил пароль от гостиной… я… — Крам снял шапку и провёл пальцами по волосам. — Я подумал, что… в общем… прости меня, Гермиона. Я не хотел тебя пугать. Виктора, по обыкновению, подводило красноречие, но его извинения вкупе с рассеянным, полным смущения взглядом, действовали на гриффиндорку словно липовый мёд, добавленный в горячий эрл грей. Одного взгляда на мужчину хватило, чтобы в груди потеплело. Испуг испарился, будто она выпила двойную дозу успокаивающего зелья, и Гермиона моргнула, наконец позволяя себе посмотреть на него внимательно. Виктор стоял посреди гостиной, всё ещё укутанный в зимнюю одежду, будто снегопад за дверями Хогвартса намеренно не хотел его отпускать. Плечи Крама были припорошены талой снежной крошкой, на воротнике тёмного плаща блестели влажные следы от тающих хлопьев, а кончики крупных мужских пальцев покраснели от холода. Он неловко переступил с ноги на ногу, крепче перехватывая в руках прямоугольную, слегка помятую от долгой дороги коробку, аккуратно перевязанную лентой. Щёки Виктора алели от резкой смены температуры в такт кончикам ушей, а в его напряжённом, чуть виноватом взгляде было что-то такое, что заставило её дыхание сбиться. На миг Гермионе показалось, что вместе с ним в гостиную Гриффиндора ворвался стылый воздух, от остроты которого перехватывало дыхание. — Хорошо, что кроме меня и Филча в замке сегодня никого нет. — Она кивнула головой и пожала плечами. — Используй чары сушки одежды, а то перепачкаешь весь пол. Виктор кивнул и взмахом палочки очистил плащ и мех от лишней влаги. — Там… — запнулся он, метнув взгляд на примятый картон, — у меня для тебя подарок. Гермиона, чувствуя, как её щеки покрываются застенчивым румянцем, осторожно взяла коробку и поставила её на стол. Ноготь скользнул по атласной ленте и врезался в тугой узел, но, используя всё своё усердие, девушке удалось развязать его. Открыв коробку, она не смогла сдержать ошеломления и громко ахнула. Перед ней лежал слегка подсохший пастуший пирог. — Я приготовил его для тебя, — растерянно признался Виктор, опуская взгляд в пол. Гермиона почувствовала, как в уголках глаз начала скапливаться влага. Может быть, для кого-то самодельная выпечка была чем-то несущественным, но для неё это был огромный, трогательный жест, от глубины которого она не смогла сдержать слёзы. Дело было не в том, что Крам смог самостоятельно потушить мясо, замесить тесто и испечь его, сохранив при этом румяную корочку. И даже не в том, что он нарушил десяток школьных правил, чтобы пробраться в гриффиндорскую гостиную и вручить его. Виктор сделал это для неё. И осознание того, что именно она стала мотивом его поступков, плавило тело тягучей, как яблочное повидло, благодарностью. — С-спасибо, — прошептала девушка, пытаясь сморгнуть ресницами скопившуюся влагу. — Я чем-то расстроил тебя? — виноватым голосом спросил мужчина. — Если это из-за того, что я пришёл без предупреждения… — Нет-нет, — хлюпая носом, остановила его Гермиона, — всё хорошо, правда. — Она прикусила губу, чтобы вернуть себя в реальность. — Ты, наверное, проголодался? У меня есть шампанское, фрукты и… пирог. — Она нервно рассмеялась. — Конечно, пирог! Сейчас я его порежу! Пока гриффиндорка бегала за посудой, заполняла бокалы шампанским и раскладывала подаренный Крамом пирог по тарелкам, она чувствовала на себе внимательный взгляд мужчины, который успел снять плащ и расположиться в кресле, вольготно скрестив ноги. От его внимания лицо пылало, а колени предательски подкашивались, но она списывала реакции организма на стресс, адреналин и накопительный эффект алкоголя. Краем глаза Гермиона заметила, что на болгарине был надет тёмно-красный вязаный свитер с вышитой на нём буквой «V», а значит, Виктор отправился в школу прямиком из Норы. Если бы он только знал, что его поступок заставил бабочек у неё в животе встрепенуться от зимней спячки и запорхать, интенсивно махая крылышками. Если бы Виктор не притащился на окраину Шотландии, сжимая в руках примятую, влажную коробку, то все насекомые, населяющие её внутренности, наверняка захлебнулись бы от одиночества, грусти или по меньшей мере жалости к себе, от которой Гермиона не могла избавиться, как бы ни пыталась. Стрелки часов стремительно летели к нулевой отметке, а гриффиндорка бросала в Крама робкие взгляды, продолжая внимательно слушать его рассказы о семье, квиддиче и посиделках с семейством Уизли. Пока Виктор говорил, а шампанское поджигало вены, оседая на горле терпкой кислинкой, девушка не упускала возможности посмотреть на своего незваного гостя с другого ракурса. Война с хладнокровием беспощадной суки прошлась по его наружности своим скальпелем, делая плечи шире, скулы острее, а мускулы ещё выразительнее. Взгляд Крама потух и стал глубоким и вкрадчивым, и казалось, что перед ней сидел не двадцатидвухлетний мужчина, а старец, познавший горечь потерь и скоротечность человеческой жизни. Но губы, вкус которых Гермиона ощутила на святочном балу, оставались такими же пухлыми и выразительными. Хотела ли она почувствовать тепло их властных прикосновений? Больше, чем получить в подарок фарфоровую куклу на свой пятый сочельник. Но Виктор не спешил проявлять инициативу. Он увлечённо рассказывал о финте Вронского, совершённом его Ирландским соперником на чемпионате мира девяносто четвёртого. Лишь изредка мужчина задерживал задумчивый взгляд на её губах, но дальше переглядок дело не двигалось, что, бессомненно, раздражало самую умную ведьму своего поколения. И тогда Гермиона с грацией (как ей показалось) пьяной гриндилоу, накрутила на палец выбившуюся из причёски прядку и провела по нижней губе кончиком языка. Но Крам, издав шумный выдох, откашлялся, а затем вернулся к своему рассказу о достижениях самых талантливых игроков в квиддич. «Ну почему эти спортсмены так тормозят», — пронеслось у неё в голове за секунду до того, как одурманенное шампанским сознание подкинуло очередную гениальную идею. — Я замёрзла, — пролепетала Гермиона, стреляя в задумчивое лицо Виктора томным взглядом из-под ресниц. — Может, сядешь на диван поближе к камину? — предложил он. И гриффиндорка, фыркнув себе под нос, пересела на предложенное Крамом место. Мужчина, хвала Мерлину, Моргане и другим волшебникам всех времён и народов, последовал за ней. Сердце станцевало в груди победную сальсу, когда Виктор, фальшиво и крайне неубедительно зевнув, потянулся руками к потолку, а потом приземлил правую руку ей на плечо. Неожиданное прикосновение его пальцев к её ключице было таким горячим, что девушка задумалась, не останутся ли ожоги на её коже. — Я бы хотел съесть ещё один кусочек пирога, если ты не против, конечно, — объявил болгарин, одаряя девушку добросердечной улыбкой. — Это всё, чего бы ты хотел? — Гермиона приподняла бровь. Вмиг лицо Виктора стало серьёзным, густые тёмные брови встретились у переносицы, а взгляд стал таким сосредоточенным, словно мужчина в данную секунду решал сложное логарифмическое уравнение. Прошло десять мучительно долгих секунд, прежде чем он наконец признался: — Я бы хотел поцеловать тебя, Гермиона. Гриффиндорка несмело кивнула, и Крам развернул девушку к себе, запрокинул её голову и накрыл губы Гермионы своими. Влажные губы Виктора со вкусом лёгкой, едва уловимой сладости шампанского ощущались как горячее топлёное молоко. Они были мягкими, но обжигающими, убаюкивающими, но бодрящими. Но, главное, стоило ей почувствовать их прикосновение, Гермиона тут же начала плавиться, как сахарная вата. И когда она уже практически полностью растаяла, лишь ладони Крама, крепко сжимающие её талию, помогли гриффиндорке сохранить равновесие. Но держать спину прямо было катастрофически тяжело, и, поэтому девушка подалась вперёд и вжалась грудью в грудную клетку Виктора так крепко, словно лишь сила его мышечного корсета была способна удержать её от неминуемого падения. Он был керосином, который, соединяясь со слюной, проникал в кровь и тут же воспламенял накопившийся в сосудах алкоголь, обдавая её внутренности огнём от макушки до кончиков пальцев. И, не выдерживая этого мучительного, болезненного жара, Гермиона застонала, впиваясь ногтями в затылок Виктора. Крам отстранился, окидывая девушку проницательным, взволнованным взглядом. Воздух лип к пульсирующим от поцелуев губам, но он ощущался слишком чужеродно. Слишком враждебно. Гермиона замерзала. Казалось, тело вот-вот начнёт колотить от холода, а кожа, лишённая прикосновений горячих мужских пальцев, покроется ледяной корочкой. Но гриффиндорка не хотела мёрзнуть. Необузданный зверь внутри неё, пробудившийся от поцелуев, молил об огне. Гермиона мечтала сгореть и, подобно наивному мотыльку, отчаянно искала пламя. И нашла его в помутневших зрачках Виктора. — Я хочу… хочу, чтобы мы продолжили… зашли дальше, — тихо призналась она, складывая в гармошку сбившуюся ткань платья. — Ты уверена? Сердце, финишировав дикой петлёй, выпрыгнуло из груди и принялось размахивать белым флагом перед лицом болгарина. А затем обезумевший орган развернулся в сторону гриффиндорки, и, ухватив флагшток двумя руками, вонзил его прямо в солнечное сплетение, разделяя девушку пополам. Теперь одна её половина тлела от желания, согласия и томительного предвкушения. А вторая… вторая оцепенела от страха перед первой близостью. — Абсолютно, — кивнула она, обвивая руками шею Виктора. Гермиона рывком притянула мужчину к себе и прильнула к его губам, вкладывая в этот дикий, яростный поцелуй всю решимость, которая у неё осталась. Крам вновь отступил, но лишь для того, чтобы поднять гриффиндорку на руки и отнести в женскую спальню. Он осторожно опустил девушку на кровать, и Гермиона почувствовала, что простынь, касающаяся оголённого бедра, была обжигающе холодной. Его губы вновь обрушились на её влажный рот, но теперь мужчина был нежным, почти аккуратным. Виктор углубил поцелуй, и, чем медлительнее были движения его языка, тем сильнее внизу живота стягивался узел. Воздух был таким густым и тяжёлым, словно кто-то выкачал из него весь кислород, но Гермиона чувствовала себя амфибией. Она могла задерживать дыхание. Потребность дышать в принципе отпала, ведь уверенные движения мужского языка с лихвой заглушали все её инстинкты. Разорвав поцелуй, Виктор провёл по её губе подушечкой большого пальца. Наверное, он почувствовал, как бьётся пульс в налитых кровью губах, ведь его внимательный взгляд задержался на них дольше положенного. Его зрачки гипнотизировали. Они были магнитом, не позволяя разорвать зрительный контакт, даже когда рука Крама скользнула ниже, мазнула по рёбрам, на секунду задержалась внизу живота и наконец нырнула под нижнее бельё, задевая точку, которая вмиг распалила нервные окончания по всему телу. Гермиона ахнула, смутившись, но Виктор, прокладывающий дорожку из поцелуев вдоль пульсирующей вены на её шее, испепелил всю неловкость, оставив на её месте первобытное, неизведанное желание. Его большой палец кружил под промокшей тканью трусиков, и девушка, застонав, подалась бёдрами навстречу его руке. Мужчины никогда раньше не касались Гермиону там, но она на уровне инстинктов чувствовала, как нужно двигаться, как подстраиваться под его ласки, чтобы болезненный комок нервов внутри неё наконец распутался. Она задумалась о том, что её тело было глиной, а Виктор — гениальным скульптором, до этого дня умело скрывающим от неё свой талант. Но мысль метнулась в разуме всего на мгновение, потому что всё остальное время гриффиндорка не могла даже подумать о том… чтобы подумать. Табун мелких, острых ионов пронёсся вдоль её позвоночника, электризуя каждую клеточку тела, а когда Крам зажал мочку уха между зубами, Гермиона прикрыла глаза и почувствовала, как пружина разжалась, тело пробила дрожь, а веки прошибло искрами. — Если хочешь, можем остановиться, — хриплым голосом предложил Виктор, отстраняясь на несколько сантиметров. Язык разбух и стал таким тяжёлым, что лишил Грейнджер возможности говорить, поэтому она отрицательно замахала головой. Пелена наслаждения затуманила рецепторы, обесточила органы чувств, заволокла сознание куда сильнее пары бокалов алкоголя. Гермиона не помнила, как болгарин снял с неё одежду и избавил от белья, не обратила внимание в какой момент он сам оказался полностью обнажённым. Лишь когда мужчина коснулся её живота кончиком палочки и прошептал противозачаточное заклинание, а кожа начала покалывать от контакта с прохладным воздухом, назойливая крупица ясности вгрызлась в черепную коробку, возвращая понимание и… чувство обескураживающей, тотальной уязвимости. Грейнджер окаменела, словно кто-то вогнал в позвоночник гигантский шланг и изнутри наполнил её конечности цементом. Но если бы девушка могла пошевелиться, она бы наверняка забралась под одеяло и зажмурилась, не выдерживая этой парализующей неловкости. А Виктор словно почувствовал, проникся её стеснением, поэтому не смел опускать взгляд ниже, продолжая смотреть в глаза перепуганной Гермионы. Девушка видела, как в его зрачках за миг пронёсся десяток вспышек от вожделения до благодарности. Но эмоции таяли, сменяя друг друга, неизменной оставалась только теплота его ониксовых радужек, в которых отражался как искрящийся блеск гирлянд, так и её собственная нагота. — Всё будет хорошо, обещаю, — дрожащим голосом пообещал Виктор, убирая за ухо гриффиндорки прилипшую к её влажному виску кудряшку, — ты сегодня невероятно красива! Гермиона почувствовала, как загорелись щёки, и рассеяно кивнула. — Мы можем выключить гирлянду, если она смущает тебя, — добавил Крам, — ты всё равно сияешь ярче. — Я… — Грейнджер нервно сглотнула. — Я хочу видеть тебя. Виктор удерживал себя на приподнятой руке, и девушка, отводя взгляд, увидела, как на его бицепсе перекатываются напряжённые мышцы. Его тело казалось идеальным. Совершенным. И Гермионе не хотелось избавляться от единственного источника света, лишая себя такого сокрушительного зрелища. Виктор подарил ей полный трепета, уважения и невысказанной заботы поцелуй, прежде чем провёл свободной рукой по её шее, слегка коснулся груди, огладил бедро и поочерёдно коснулся коленок, разводя их в стороны. Она почувствовала тяжесть его тела, лёгкий поцелуй на ключице, а потом острый, болезненный спазм, стягивающий в плотный канат всё, что было расположено ниже её желудка. Девушка хныкнула от боли и впилась в горячие, крепкие плечи Крама, заставляя себя концентрироваться на более приятных ощущениях. Язык Виктора, скользящий у неё во рту, мягкость его пальцев, поглаживающих щёку, гель для душа с ароматом терпкого цитруса, пропитавший каждую пору мужского тела. Спазмы били по внутренностям с каждым новым толчком. Они тянули, скручивали и резали, жадно привлекая к себе рассеянное внимание Гермионы. Они были болезненными, но терпимыми. И она терпела, заставляя себя делать глубокие, размеренные выдохи. Виктор не сводил с неё пристального взгляда, замирая всякий раз, когда лицо гриффиндорки отражало хоть малейший намёк на дискомфорт. Но каждый рваный вздох, каждая вспышка боли моментально считывалась им и награждалась бережными прикосновениями и россыпью поцелуев. Словно он мог впитать, слизать и вытянуть боль, забирая её себе. И Гермиона была готова поставить на кон последний кусок пастушьего пирога на то, что больше всего на свете Крам хотел лишить её неприятных ощущений, оставляя на их месте чистое, концентрированное удовольствие. — Я влюблён в тебя, Гермиона Грейнджер, — с новым толчком прошептал он ей в губы, — влюблён со святочного бала. — Знаю, — выдавила из себя девушка, натягивая на лицо улыбку, — и я влюблена в тебя, Виктор, — добавила она, впиваясь раскрасневшимися губами ему в плечо. Крам опустил руку ей на живот и, погладив его, повёл пальцами ниже. Опустив подушечку большого пальца на самую напряжённую точку тела, он вновь принялся массировать её круговыми движениями. Пара умелых прикосновений и сладкая нега блаженства начала просыпаться, оттеняя неприятные ощущения. Боль, повинуясь, отступила и теперь била не яркими всплесками, а тупыми, едва ощутимыми вибрациями, но и они тонули в бесстыдном желании. Гермиона выгнула спину и застонала, ощущая себя волшебной бомбой, которые собирал профессор Слизнорт во время битвы за Хогвартс. Каждый электрод внутри неё активировался, стоило Виктору прочертить ещё один незамысловатый узор у неё между ног. Девушке казалось, что ещё пара-тройка таких касаний и она рванёт изнутри, уничтожая и себя, и мужчину с самым вожделеющим на планете взглядом. Интуиция не подвела её, и гриффиндорка в самом деле взорвалась, рассыпаясь на тысячи осколков под оглушительный крик собственного голоса. Через пару минут к Гермионе практически вернулась способность собирать, сортировать и анализировать информацию, запуская в голове бесконечный, мыслительный процесс, как вдруг Виктор замер, дёрнул плечами и изнутри наполнил Грейнджер своим пульсирующим теплом. — Как ты? — спросил он, опаляя щёку девушки тяжёлым дыханием. — Всё хорошо. — Спасибо. — Крам нежно поцеловал её в висок. Гермиона была в замешательстве. Секс оказался не таким, каким его описывала Джинни, Лаванда или её другие соседки по комнате. Было больно, местами стыдно, а потом сокрушительная эйфория затмила собой всё, словно пальцы Виктора остановили время, чтобы подвести её к краю мира и столкнуть вниз. В то же время забота мужчины, его внимательный, полный нежности взгляд, осторожные прикосновения и глубокие поцелуи заставляли её чувствовать себя настоящей. Живой. Уязвимость, которую она испытала в самом начале, окрепла, трансформируясь в сакральное доверие. Она отдала Краму частичку себя, безвозвратно, не требуя ничего взамен. Но требования были и не нужны, ведь и Виктор подарил ей что-то ценное и до невозможности сокровенное. И Гермиона не могла почувствовать, что именно, но, как самая преданная фанатка головоломок, хотела найти ответ. — Я хочу кое-что показать тебе, — Виктор надел боксёры, укутал обнажённое тело Грейнджер в пуховое одеяло и, сжав её ладонь, повёл девушку к окну. На улице бушевала зима, покрывая башни замка тяжёлыми белыми шапками. Хлопья танцевали в воздухе и искрились на земле, отражая лунный свет. Зима с усердием Арагога пленила магическую Британию, окутав каждое дерево, камень, каждую равнину и возвышенность своей морозной снежной паутиной. — Посмотри, как красиво, — восхищённо объявил он, разглядывая окрестности Хогвартса. — Ты в Дурмстранге не насмотрелся на снег? — ухмыльнулась Гермиона, прижимаясь к его плечу. — Выходит, что так. — Крам рассмеялся. — Ну… вообще, это ты. Ты делаешь особенным даже самые… самые обыкновенные вещи. Грейнджер тепло улыбнулась, а потом подняла голову и увидела звёзды, покрывшие чистое небо щедрой мерцающей россыпью. А потом одна из них начала скользить в сторону земли, расчерчивая ночную тьму тонкой огненной чертой. — С Рождеством, Виктор, — зачарованно прошептала она, не отводя взгляда от мягкого золотого свечения падающей звезды, — загадывай желание. — С Рождеством, Гермиона, — ответил он, — моё сегодня уже сбылось.