Days Long Past Torment My Brain

Идеально выровненный, статичный кадр, центр ровно по уровню его ключиц, скрытых под бежевой водолазкой. Освещение мягкое, но направленное так, чтобы не было ни единой тени. Тёмный фон, но позади него фиолетовая подсветка для создания тонкого ореола вокруг силуэта. Ничего лишнего, ничего нагружающего кадр: никакого визуального шума, лишь равномерность свечения, тщательно вымеренный угол света и дистанция от стены и микрофона. Руки в кадре появляются плавно, пальцы скользят друг о друга, производя тихий рассыпчатый звук, словно лёгкое перебегание песчинок. Время от времени он позволяет длинным накладным ногтям стукаться, а затем мягко поглаживает ими пушистый микрофон, сопровождая всё мягким, но интенсивным шёпотом, идеально балансируя между триггерами и собственным голосом. Всё ради подписчиков. — Некоторые люди ночью очень отчётливо слышат своё имя, — он не здоровается, сразу переходит к делу. Несмотря на шёпот, его речь остаётся ясной. Он выговаривает слова тщательно, акцент лишь подчёркивает аккуратность дикции. Звуковые триггеры, которые он воспроизводит, не перебивают голос. — Это называется «синдром взрывающейся головы»… мозг при засыпании случайно активирует центр речи и получается чёткий шёпот, будто кто-то склоняется прямо к уху. Но кроме имени люди с таким синдромом могут услышать и другие “воображаемые звуки”, как… Он говорил на английском вместо родного и внимательно следил за собой, чтобы произношение было идеальным. Он научился записывать почти без склеек, одним дублем, каждый раз досконально заучивая материал, чтобы не дай боже не запнуться, словно у него нет и не было возможности вырезать всё при монтаже. Однако, какой бы шикарной ни была его подготовка, ему так или иначе придётся что-то да вырезать и перезаписать, потому что стены в его квартире, к сожалению, были слишком тонкими, и порой было слышно, чем там занимаются его соседи. Поэтому он старался снимать или поздней ночью, или ранним утром, чтобы минимизировать шум, на который он не может повлиять. Всё ради подписчиков “dosghost”. — Ты никогда не касаешься ничего на самом деле. Стул, пол, руки другого человека — это всё лишь электронные облака, отталкивающиеся друг от друга. — Он всегда работает над текстом, чтобы его слова не казались скучными, но при этом кратко объясняли суть феномена, чтобы зритель или слушатель всё понял. — То, что мозг ощущает как «контакт», — на самом деле силы отталкивания: миллионы невидимых прикосновений атомов. Ему самому было интересно читать это всё. Формат с зачитыванием фактов был одним из его любимых на канале как раз потому, что он сам очень любознательный и ему всегда нравилось находить что-то новое для себя. А ещё это нравилось подписчикам. И ему очень нравилось, как они мило обсуждают новый материал под комментариями, или, ещё круче, когда они тоже делятся какими-то своими жуткими фактами. — То есть ты... Да, на это уходит много времени, а иногда реквизит требует денег, которых у него немного, и его занятие может быть рискованным в его положении, но оно нравится ему слишком сильно, чтобы заострять на это всё внимание. Поэкономит — да и за АСМР он получает деньги, и какие-то копейки капают с его патреона и бусти. Главное, что он делает то, чего так давно хотел, хотя он всё ещё не мог понять, почему именно АСМР. Но такое творчество привлекало его почти так же, как писательство. Наверное, потому что он сам в весьма стрессовый период своей жизни слушал АСМР и засыпал под него. Начиналось всё с простых звуков дождя, потом он перешёл на всякие проделки с микрофоном, резки чего-то там, всякие деревянные триггеры, и в итоге всё кончилось ролевыми играми с персональным вниманием. Ну, точнее, кончилось оно тем, что он сам начал снимать такого рода видео. — Сидишь на стуле, не касаясь его. Шёпот становится чуть ниже, мягче: почти интимно, но не вызывающе, а профессионально-направленно. Он аккуратно постукивает ногтями по дереву — заранее подготовленному реквизиту, стоящему за кадром, ради глухого, ровного звука. Он терпеть не может, когда постукивание выходит разным по громкости, поэтому каждый удар должен быть одинаковым, отмеренным почти математически. Потом пальцы снова скользят друг о друга, издавая тихий шелест, и затем ногти опять стукаются друг о друга. Фёдор следит за микродвижениями, чтобы не задеть рукав, не задеть стол, не задеть стойку микрофона. Он отмеряет угол кисти, дистанцию до капсюля, скорость скольжения. Перфекционизм успокаивает его. Он делает ещё один триггер, проводя ногтем по корпусу микрофона. Осторожно, чтобы звук был гладким и шелковистым, а не резким. — Но на сегодня… — лёгкое постукивание кончиком ногтя, будто ставит точку. — …этого достаточно. Он плавно отводит руки, потому что никаких резких движений, что могли бы создать скачок звука, быть не должно. Всё мягко, плавно, как будто расплывается в тишину. Он ждёт пять секунд — как обычно, — чтобы тишина в конце получилась пригодной для fade-out. Только после этого он нажимает на «стоп». И только потом Фёдор позволил себе вздохнуть. Каждый раз, когда он снимал свои видео, ему казалось, что он не позволяет себе даже вздохнуть лишний раз, лишь бы не нарушить всю звуковую композицию видеоролика. Да, безусловно, дыхание тоже может быть триггером, и много кому это нравится, и он видел такое у других асмр-артистов, но лично ему такой триггер дарил больше дискомфорта, чем приятных ощущений. Почему-то в такие моменты ему казалось, что кто-то в закрытом помещении дышит ему прямо в ухо, в спину. Неприятненько как-то. Весь реквизит и аппаратура были аккуратно убраны в сторону, а подсветка выключена. Фон для его работы сильно отличался от всей его комнаты: он специально выбрал самое лучшее, а точнее, единственное нормальное место во всей квартире, для съёмки. Хотя ему так или иначе тоже пришлось поработать над фоном, в особенности над светом, потому что в его комнату едва ли проникал солнечный свет, да и сама комната была в тёмных тонах. Он не жаловался. Главное, что это его квартира, пусть он лишь является квартирантом, а не хозяином. Зато он живёт один — один, со своими правилами. Убирается когда хочет, ставит кружки туда, куда он захочет, ест когда и что он захочет, и никто ему ничего не скажет. Свобода. Собственно, будучи человеком свободным, он пропускает завтрак, ибо продуктов в холодильнике толком-то не было, так как ему не нравилось закупаться. Он лишь пьёт кофе. Фёдор ненавидел горький кофе, но только американо его бодрил и помогал с низким давлением. Приходилось терпеть уже вторую кружку: особенно сейчас, когда он не выспался. Ему приснился кошмар, из-за чего поспать по-человечески не получилось, как бы он ни старался уснуть. Неважно, сколько он лежал, как долго он слушал АСМР, образ той самой старой церкви из кошмара не выходил из его головы. Мерзенько. А ведь он столько времени потратил в своей постели в глупой надежде заснуть. А мог бы пораньше встать, взяться за видеоролик, и уже успел бы смонтировать видос, но вместо этого так бездарно потратил время в попытках найти комфорт в своём пушистом одеяле, что казалось ему таким неприятным в тот момент. Однако плакать над пролитым молоком глупо. Благо, особо собираться не нужно было, ибо он уже одет, умыт и причесан — осталось лишь ногти убрать. Фёдор всегда старался ухаживать за своей внешностью, выглядеть аккуратно и как нравится именно ему самому. Одежда всегда должна быть идеально выглаженной, волосы никогда не должны торчать, и даже за кожей он следил и тратился на уходовую косметику так, как мужчины обычно не тратятся. У него никогда не было проблем с акне, но наносить всякие тоники, сыворотки и масочки ему нравилось, просто потому что это расслабляло. Как бомбочки для ванны или патчи. Учебный год только начался, но он весьма быстро привык к “новому” режиму и ни разу не опоздал. Всё в строгом порядке, в котором ему спокойно, в той последовательности, которую он отточил до автоматизма. Если порядок нарушался, даже незначительно, он ощущал странное внутреннее дребезжание, лёгкое смещение равновесия, будто бездушная вещь сверхъестественно двинулась сама по себе. Фёдор поставил кружку холодного кофе в раковину машинально, даже не глядя. Его мысли всё ещё плавали в состоянии послесъёмочного адреналина и тихого, тонкого, почти незаметного возбуждения, которые давали ему идеально снятые кадры и идеально записанный звук, хотя он даже не успел просмотреть свой труд. Иногда ему казалось, что эффект от собственного перфекционизма — это лучший наркотик в его жизни, и зависимость от него проявлялась во всём. К сожалению, квартиру нельзя было обустроить так, как ему хотелось, но когда-нибудь он купит своё жильё и там уже разыграется не на шутку. А пока эти серые стены и шторы из плотного тёмного материала, которые днём делали квартиру похожей на укрытие, его полностью устраивали. Все же у него был его маленький островок контроля — уголок съёмки — сияющий на фоне общей мрачности, как что-то единственное, что он полностью подчинил себе, хотя комнату он тоже украшал, пусть и мало. Купил себе растение, украсил книжками и подушками в форме полумесяцов. Он бросает взгляд на время в телефоне, уже стоя у порога, готовый выйти. Если выйдет сейчас, то успеет на автобус, который не переполнен, а если не успеет… будет толкаться среди людей. Он берёт сумку со всем необходимым: ноутбук, конспекты, тетрадь, если кому-то будет нужно, и отдельная маленькая тканевая сумочка на “всякий случай” с разными таблетками, пластырями и салфетками, которые он никогда не оставляет дома. В коридоре повисает тишина, нарушаемая лишь гудением холодильника и шорохом его пальто. Он закрывает дверь на два оборота, а затем проверяет. И ещё раз. И третий — почти автоматический жест, который чуть позже успокоит его на парах, когда он снова будет накручивать себя. Снаружи пахнет влажным утром. Город кажется сонным, неброским, почти дружелюбным, хотя здешний климат был совсем далек от дружелюбия, и за всё время его проживания здесь — а пошёл уже третий год — он так и не смог привыкнуть к зверскому холоду в суровые зимы. Даже дома ему кажется, что он окоченеет в особенно холодные дни, поэтому у него полным-полно пушистых вещей: тапочки, халаты, кофты, одеяла… Тепло и уютно. Благо, ранняя осень: было не так холодно, но уже достаточно прохладно, чтобы заставить его закутаться в темно-синий шарф чуть темнее пальто. Как всегда пасмурно и ветрено. Он идёт к остановке быстрым, сосредоточенным шагом. Путь до университета он выучил наизусть и знает более десяти способов добраться дотуда, если он как-то пропустил автобус и не имеет денег на такси, пусть таких моментов невероятно мало, учитывая то, что он наизусть запомнил расписание автобусов едва ли не поминутно. А ещё запомнил, в какое время будет меньше людей. Он любит учёбу, как ни странно, хотя, к его сожалению, преподают в его вузе так себе — а ведь он искренне любил учиться. Однако даже так ему нравится: всё же он любит и дисциплину, и структуру, и возможность идти по чётко проложенной дороге. После хаоса родного дома это — почти роскошь. Разумеется, он успевает ровно на тот автобус, что нужен, и, как всегда, садится у окна, чтобы все полчаса дороги упасть в свои мысли, глядя на проплывающие снаружи дома. Он думал о своей презентации, которую будет презентовать с Сигмой, на тему образов человека-машины в литературе двадцатого века. Тема ему очень нравилась: жаль только, что сказать многое, что хотелось бы, не получится, ибо каждой группе было выделено всего по десять минут. Сконцентрировать внимание на подготовленном тексте не получалось, ибо так или иначе мозг возвращал его в тот сон. Это странное, неприятное, но уже почти забытое ощущение, как от оставшегося на коже холода. Какие-то шаги, какие-то тени, какие-то забытые образы. Почти забытые: но именно из-за этого ощущения этот сон такой запоминающийся. Может, из-за того самого факта, который он отложил на следующий выпуск — про тишину в космосе, которая не тишина на самом деле, а просто отсутствие среды для звука. Про то, что ощущение пустоты — это тоже иллюзия. Он тихо фыркнул. Иногда он сам себе не нравился за то, что слишком много думает, слишком часто придирается к мелочам, придавая им смысл, которого, возможно, и не было. Сам же себя доводит и, наверное, выглядит очень глупо в такие моменты. Как сумасшедший. Автобус приближается к университету, и Фёдор собирается выходить, на ходу поправляя сумку, проверяя, на месте ли телефон, и только потом выходит, ощущая уличную прохладу. Учебный год только начался, но он входит в режим, как будто каникул и не было. Всё снова становится рутиной — и это хорошо, ведь он любит рутину. Ведь рутина — это предсказуемость, а предсказуемость — это безопасность, ну или хотя бы покрывало, чтобы смягчить неизбежное падение. После пар будет монтаж и новый сценарий уже для эксклюзивного видео для бусти, а потом новый мягкий шёпот, который он принесёт в жизнь чужих людей, желающих спать спокойно. Всё ради подписчиков. Он шагнул за порог университета, проходя через турникет после того, как провёл карточкой. Обычный день начался, и сейчас у него две пары по литературе ХХ века, одному из… точнее, его самому нелюбимому предмету. А виной этому стал преподаватель. Лев Николаевич был далеко не самым приятным преподавателем и, как ему казалось, человеком тоже. Фёдор не понимал почему, но по каким-то причинам Лев Николаевич его ненавидел и часто придирался к нему на уроках, ругал, ставил низкие оценки, хотя остальным ставил более высокие баллы за менее качественную работу. Долгое время ему казалось, что он сам надумал себе неприязнь профессора, а на деле он просто недостаточно старался и обесценивал труды своих одногруппников, но чем больше часов было проведено с ним, тем очевиднее становилось: дело было не в качестве работ. Лев Николаевич просто не переносил его, и Фёдор долгое время не верил в это, пока Сигма не ткнул его в очевидно мерзкое отношение профессора в его, да и не только в его, но и в сторону Сигмы, старосты и чуть ли не самого примерного студента. У него были предположения почему, но делать такие уверенные выводы не хотелось. Он прошёл в аудиторию, стараясь не встречаться взглядом ни с преподавателем, ни с одногруппниками. Ещё до начала пары в воздухе витало то самое вязкое, неприятное ощущение, как будто кто-то заранее на него злится. Не то чтобы его обижали, просто наладить общение ни с кем, кроме Сигмы, так и не получилось, да и он не особенно старался. Он не был изгоем, но был настоящей серой мышкой. И, как настоящая серая мышка, он занял своё обычное место у стены, выложил тетрадь, ноутбук, ручку: всё в строго определённом порядке, ни к чему не придерешься, но препод всё равно придирался, а одногруппники подшучивали над ними. Лишь когда в аудиторию зашёл Сигма, ему стало чуть легче. Тот был единственным человеком, с которым он общался в группе. У них было достаточно много общего: оба примерные ученики, любят учёбу и литературу, пусть и вкус на книги у них был разный и… Всё? Ах да, они оба любят Нолана. — Приветик. — И тебе привет, — Сигма, как и ожидалось, сел возле него. — Готов? Первыми выйдем? Фёдор отрицательно покачал головой. Лучше уж сперва обратить внимание на настроение препода, чем храбриться и потом сделать что-то не то, что-то, что не понравится преподу. И тот как раз зашёл в аудиторию. Крупный седой старик, хотя и стариком тот вроде не был, ибо тому было едва ли за сорок. Но седой и ведёт себя как противный старик. Лев Николаевич неспешно сел на своё место, тяжело опустил свой ноутбук со стопкой бумаг и обвёл взглядом класс. И, разумеется, его темные глаза задержались на Фёдоре, который захотел исчезнуть на секунду. — Что-то вы сегодня бледнее обычного, Незванов. — голос сухой, вежливо-официальный, но со скрытым уколом. — Надеюсь, вы это так к презентаций готовились, а не торчали снова. Одногруппники рассмеялись, а Фёдор коротко кивнул и нервно потёр пальцы друг о друга, поглаживая шрам на мизинце левой руки. Странная привычка, которая появилась у него ещё с тех пор, как он этот шрам получил. Лев Николаевич часто шутил над его внешнем видом, мол, уж больно сильно он походил на наркомана: весь такой бледный, худенький. Ну, или на голубого. Про Сигму он говорил только последнее. — Наш милый староста, есть ли у нас отсутствующие? Сигма спохватился. — Пушкин. Его уже несколько дней нет. — Ясно. Ну что ж, начнём, — объявил преподаватель и дал знак первой группе. Фёдор слушал вполуха, мысли снова уплывали куда-то в сторону, а точнее, к презентации. Обычно он не боялся выступать на публике, ибо зазубривал материал так, что он уже от зубов отскакивал, но конкретно на этом предмете вся крайне хрупкая уверенность рассыпалась, как карточный домик. Руки позорно дрожали, язык начинал заплетаться, и идеально зазубренный материал вылетал из головы, словно он открыл первую вкладку по теме только перед самим выступлением. Учить текст презентации вместе с Сигмой было намного проще, чем слушать Льва Николаевича. Тема сама по себе ему нравилась, но стоило преподавателю глянуть или как-то упомянуть его, как Лев Николаевич любил это делать, на Фёдора снова накатывала та лёгкая дрожь под рёбрами, словно он был сапёром, и каждое его движение могло стать его последним. — Следующая группа — Незванов и… — Лев Николаевич поднял глаза в список и скривился. — …Сигма. Прошу. Фёдор поднялся, чувствуя, как учащается дыхание. Не так чтобы видно, но достаточно, чтобы сердце ударило раз, другой и третий: слишком громко для внутренней тишины. Сигма почему-то не выглядел переживающим и бросил на него быстрый, уверенный взгляд. — Пойдём, — сказал он тихо, чтобы не услышал преподаватель. Фёдор сделал вдох, потом выдох. Потом ещё один. Перед смертью не надышишься. Он говорил о метафоре человека-машины, о трудах Кафки, о трудах Замятина и Хаксли: о том, как по-разному они раскрывали образ человека-машины. Человек, лишенный воли и голоса, человек-продукт идеологии, человек гибрид, находящийся на грани биологического и технологического, о механистическом образе мышления. Он почти поверил, что всё хорошо, — разумеется, хороший материал и подготовка не защитили его. И Лев Николаевич, разумеется, всё испортил. Его жалоба была такой глупой, но ответить он ничего не мог. «Слишком много деталей. Вы не лекцию зачитываете здесь». Он никогда не будет доволен им, как бы Фёдор ни старался. Так несправедливо, так обидно… Почему к какому-то Тургеневу или Брик, что делают презу прямо на уроке или, не стесняясь, сидят в телефоне перед преподавателем, относятся лучше, чем к нему и Сигме, хотя они реально учатся и прилагают усилия? Почему для всех Лев Николаевич и его предметы стали самыми “лайтовыми” и весёлыми, тогда как он чувствует себя словно обвиняемый перед судом? Ладно, он так разнылся, хотя это уже прошло, так что не имеет значения. Во всяком случае, он старался делать вид, что не имеет значения. Оценка его устраивала в целом, да и он должен заниматься другими делами, а не мучаться из-за прошедшего. Например, монтажом видеоролика. Однако монтаж действительно не был так необходим, ибо видео с первого дубля получилось идеальным, отчего Фёдор не сдержался и широко улыбнулся, тут же пристыдив себя за это. Наверняка выглядит как больной, тут же столько людей… В это время в столовой всегда было многолюдно, что ему не нравилось, но изменять столь привычному месту Фёдор не желал. Сейчас же ему нужно было поесть, потому что с утра в желудке плескался только кофе, а это почти гарантировало головокружение и противную ватную слабость вечером. Что он и испытывал сейчас. Фёдор не любил готовить. Не потому что не умел — нет, умел, вполне аккуратно и даже хорошо, — а потому что сам процесс казался ему чрезмерно шумным, грязным и плохо контролируемым. Слишком много запахов, слишком много брызг, слишком много переменных. Поэтому после пар он почти всегда шёл в маленькую столовую в двух кварталах от университета: неприметную, тёплую, с тусклым жёлтым светом и предсказуемым меню, которое не менялось годами. Там почти не было студентов. В основном рабочие, пара пожилых людей и один и тот же кассир, который никогда не задавал вопросов. Идеально. Он сидел за своим привычным столиком у стены спиной к окну. Так спокойнее, ибо никто не подойдёт сзади, никто не заглянет через плечо. Поднос он поставил ровно по центру, выровнял приборы прежде, чем начать есть. Простая и дешёвая еда — гречка с курицей. Привередливым он не был… Точнее, был, ибо многое в еде ему не нравилось, кроме сладостей и чипсов. Однако он всегда испытывал чувство вины, когда ел столь вредную пищу, так что заставлял себя хотя бы на ужин есть что-то нормальное. Главное, чтобы дёшево. Шум столовой был фоновым, глухим, почти как белый шум, который приглушенно доносился до его ушей через наушники. Видео было слишком тихим — АСМР всё-таки — и он никак не мог заглушить шум окружающей среды. Фёдор отсматривал свои видео на бусти, точнее, читал комментарии своих самых преданных поклонников, чтобы решить, какое эксклюзивное видео он снимет следующим. На бусти он позволял себе быть чуть более смелым, но лица он, конечно, не показывал. Просто снимал более “романтичные” ролевые игры, так как они ценились больше, носил более “вызывающие” вещи, открывающие плечи или просто сильно отличающиеся от общей эстетики его гардероба. Ещё, помимо этого, он начал делиться собственными рассказами, а это очень и очень лично, но получать теплые комментарии было приятно. Его бусчане на “dosboost” занимали отдельное место в его сердце. Там были все свои: люди, особенно любящие его творчество. Как нежно они отзывались о его работе… Именно поэтому его аудитория на бусти была его отрадой. Хотя, конечно, были и странные комментаторы. Ну, точнее, был один комментатор, что отчаянно просил его пообщаться с ним, начать вести соцсети и даже увидеться с ним. Разумеется, Фёдор забанил его, что не остановило этого человека сразу, но зато после тройки таких банов, этот явно психически нездоровый человек перестал его беспокоить. Пара новых комментариев под прошлым видео: кто-то писал, что уснул за пять минут, кто-то благодарил за «очень аккуратный звук», кто-то писал, что он очень милый и хочется забрать его к себе. Глупо, забавно, но приятно. Один человек делился собственным жутким фактом, длинным абзацем, почти восторженно. Фёдор почувствовал, как что-то внутри тихо, приятно щёлкнуло, словно всё это имело смысл. Пусть маленький, пусть странный, но свой. Он рассмеялся, читая особенно смешной комментарий, который описал его как девушку, что постепенно открывается и начинает носить все более и более короткие юбки. Изначально, да и до сих пор на самом деле, он одевался как монашка, но на бусти и патреоне он немного осмелел после одного очень залайканного комментария, который гласил: “я чувствую себя мужчиной в средневековье, что увидел лодыжку дамы, когда Дос соизволил оголить свои запястья на два сантиметра больше чем обычно”. Он пошутил в ответ на этот комментарий, и шутка со временем набрала такие обороты, что его аудитории удалось заставить его сперва задуматься об этом, а потом принять решение… Он ненавидел футболки, майки и что-то хоть немного оголяющее, потому что собственное тело казалось ему отвратительным и мерзким. Раньше было неприятно даже смотреть на себя голым в душе, но стоило перебороть себя и надеть что-то менее закрытое, что далось ему титаническими усилиями, как это отвращение постепенно притуплялось: не исчезало, конечно, но становилось тише, терпимее. Однако теплые комментарии всё же помогали ему справиться с ненавистью к себе, и понемногу он обнажался больше. Кто-то даже шутил, что в какой-то момент он начнёт сниматься голышом, но, разумеется, этого не случится. Плечи, руки, ключицы — это его максимум. Разве что он показал бы своё лицо, потому что хотел снимать косплей ролплеи, но боялся, что его узнают. Фёдор дальше читал комментарии под новейшим постом на бусти, в котором он провёл опрос, что же ему снять дальше. Ничего необычного, стандартные просьбы из разряда «ролик побольше», «давай такую идею». Он пролистывал медленно, машинально жуя остывшую гречку, отмечая реакции, прикидывая в голове, что можно совместить, а что оставить на потом. И почти пролистнул. Комментарий был без эмодзи, но с восторгом. Флиртующий, вроде, но… Он даже не сразу понял, что именно в нём не так. Мозг сначала зацепился за формулировку, а не за смысл. Фёдор перечитал его ещё раз, потом ещё. «Слышал, что Овен и Скорпион очень сложная, но притягательная пара!» Пальцы чуть замерли над экраном. Фёдор перечитал комментарий ещё раз. Потом медленнее. Потом по словам. Овен и Скорпион. Скорпион. Он не сразу понял, почему внутри стало холодно. Не резко, не как от испуга, а так, будто кто-то очень аккуратно выключил отопление, и тепло начало уходить из помещения постепенно, незаметно. Пальцы словно онемели. Он машинально заблокировал экран. Потом тут же разблокировал снова. Проверил имя пользователя. Аватар абстрактный… Ничего полезного в его профиле, лишь подписка на него. Самый высокий уровень — “Просветленный”. Ничего. Сердце билось ровно. Слишком ровно, будто не замечало опасность, но внутри всё так похолодело, так потяжелело... Фёдор почувствовал, как внутри что-то холодно сжалось, а он весь замер, словно любое случайное действие могло спровоцировать хищника, повлечь наказание. Он аккуратно отложил вилку, выровнял её параллельно краю подноса, хотя руки вдруг стали неприятно лёгкими, будто принадлежали не ему. Он заставил себя сделать глоток воды. Медленно, дрожащими руками он убрал за собой. Нужно уходить. Срочно. Но нет, прямо уходить нельзя, хотя бы на такси — так отследить сложнее… Он вызвал такси и поспешил собраться и уйти. Поднос он всё так же аккуратно поставил на край стола, прежде чем встать. Его начало подташнивать, но нельзя давать слабину. Ему казалось, что он расплачется сейчас, но нельзя, нельзя привлекать внимание. Вот дома уже можно. Холодный воздух с улицы ударил в лицо, и от этого стало только хуже. Тошнота подкатила сильнее, желудок болезненно сжался, будто напоминая, что там всё ещё только кофе и страх. Фёдор натянул шарф выше, чтобы прикрыть лицо, как будто плотная ткань могла служить границей, за которой его не тронут. Он сел в такси на заднее сиденье по диагонали от водителя, и, благо, авто было старым, со шторами на окнах, которые сейчас казались ему барьером. Он глупо прикрыл окна со всех сторон, не подумав, что наверняка выглядел как псих, за которым сейчас гонятся. — Дует с окон… — сказал он слишком быстро, заранее ожидая вопроса. Глаз поднимать он не посмел. Руки сложил на коленях, сцепив пальцы так, чтобы они не дрожали слишком заметно. Телефон он больше не доставал.