Days Long Past Torment My Brain

Вынужденная открытость была одним из самых ненавистных ощущений для него. Быть на виду, не иметь возможности закрыть за собой дверь или прикрыться хоть чем-то, чувствовать себя лёгкой добычей на чужом блюдечке… Как он чувствует себя сейчас, из-за чёртовой двери. Отвести взгляда от неё не представлялось ему возможным. В этом положении он только и мог что смотреть на неё, смотреть так, будто взгляд можно удержать силой, будто если не моргать достаточно долго, она перестанет быть такой… неправильной. Дверь была открыта, распахнута, дверной проем открыт его взору, как и он полностью открыт жуткой темноте там, если там, конечно, только темнота. Фёдор закрывал её. Он точно помнит, что сделал это, но с каждой мучительной секундой, которую он посвящал созерцанию напряженной пустоты вместо надёжной деревянной двери, он начинал сомневаться в собственной памяти. Как он мог забыть закрыть дверь? Он же всегда закрывает двери и всегда проверяет за собой, разве он мог… Внутри поднимается тихая паника, растекается медленно, как что-то тёплое и ядовитое, забирая пространство между мыслями. Он пытается отвести взгляд, но не получается, глаза как будто бы зафиксированы, и чем дольше он смотрел, тем сильнее было ощущение, что дверь смотрит в ответ. За ним наблюдают, и он чувствует это каждым дюймом его тела. Это ощущение давит на кожу, собирается в горле, мешает вдохнуть глубже, хотя дыхание и так уже не слушается. Тело остаётся неподвижным, предательски спокойным, неспособным двинуться ни на миллиметр. Внезапно к нему приходит второе понимание — понимание того, что дверной проем слишком широкий… Нет, он не пуст, дверь не не закрыта, её здесь нет, совсем нет. Тогда всё наконец прояснилось. Ох, как же он ненавидит это, ненавидит то, как разум играется с ним, вытаскивая наружу то, что он не выбирал помнить, и заставляет переживать это здесь, сейчас, без выхода, без возможности хоть как-то спрятаться от чужого невидимого взора за закрытой дверью. В мрачной пустоте показался чёткий силуэт, непрерывно и пронзительно глядящий на него. Он стоял не двигаясь, и таким же неподвижным был его взгляд. Спустя минуту, а возможно, всего несколько секунд, которые в его сознании превратились в бесконечную, мучительную вечность, фигура сдвинулась с места. Она двинулась к нему, медленно сокращая расстояние, и с каждым мгновением страх становился только сильнее. Сердце болезненно пропустило удар, но даже эта паника не смогла заставить тело подчиниться ему. Он был заперт внутри себя, вынужденный только смотреть. Оно подошло ближе, почти нависая над ним, если бы… Если бы не стол, мешающий подобраться поближе. Фигура наклонилась, длинные волосы почти задевали его ноги, а Фёдор лишь мог закрыть глаза, надеясь, что этот кошмар закончится. Однако он продолжал смотреть в ответ, и совсем скоро в этом смазанном, искаженном силуэте начали проступать знакомые черты. Тацухико. Осознание пришло не сразу, словно разум с неохотой отпускал кошмар, созданный им самим. Наконец пальцы дрогнули, тело наконец вспомнило, что оно принадлежало ему. Он судорожно вдохнул, будто до этого момента лёгкие забыли, как работать, и резко поднялся с дивана. Шибусава всё это время молчал, наблюдая за ним, а затем включил свет, который резко ударил Фёдору по глазам. — У тебя был сонный паралич, — не то спросил, не то констатировал тот своим привычным холодным и сухим тоном, который Фёдор был так рад услышать сейчас. Потрясение от паралича ещё осталось, поэтому он был благодарен другу за присутствие и за разговор. — Я казался тебе монстром? На этом вопросе Шибусава усмехнулся, его тонкие губы потянулись наверх, и этот жест показался ему немного жутким, словно тому нравится быть пугающим в чужих глазах. На самом деле ничего удивительного в этом жесте быть не должно, ведь он должен знать Тацухико достаточно хорошо, чтобы понимать, как ему нравится подобное. Ох, Тацу любил быть пугающим. Любил вызывать эмоции, любил потрясать людей, потому у него и было совсем мало людей, принимающих его. — Мне казалось, что дверь исчезла, — он решил не давать ответа, который наверняка вызвал бы мерзкое удовлетворение у его собеседника, и вместо этого перевёл тему. Он, разумеется, дорожил их дружбой, но не хотел предоставлять ему такого удовольствия, особенно зная его природу. Когда они жили вместе, Шиба признался, что ему нравится чувствовать власть над человеком, который пребывает в ужасе от него. Отталкивающе, но ведь и его принимают со всеми странностями и недостатками? — Думал, что у себя… У себя у него были двери, которые он всегда закрывал. И у себя он спал в удобной кровати, а не на узком и небольшом кухонном диване, который он сам выбрал, вместо того чтобы делить диваны с кем-то из своих друзей. Ночь далась ему беспокойно, не только потому что условия плохие и отсутствуют двери, но и потому что мысли не давали ему покоя. Он бы ни за что не променял свою безопасную и привычную крепость на чужую, но пришлось из-за страха, что его крепость больше не такая уж и безопасная. Он навязался Тацухико при первой же возможности, что, на удивление, далось ему не тяжело. Узнав об этом, к ним навязался и Дазай, и в итоге весь вечер они провели за обсуждением незадачливого преследователя, о котором всё ещё было совсем немного информации. Забавно, но и, как и у него, его “кумира”, у Николая Васильевича не было соцсетей, за исключением полумёртвого аккаунта в инстаграме, который тот завёл явно ради общения со своими одногруппниками и старыми коллегами. Такой вывод был сделан исключительно по подписчикам, профиль которых Фёдор обошёл, а потом обошёл второй раз уже с его друзьями. Куча аккаунтов иностранцев, благодаря которым выяснилось, где его преследователь учился и где стажировался, стоило только пролистать посты на несколько лет назад, лишь бы найти фотографии с участием Гоголя. Не обманул: с косой он действительно очень долго. Благодаря его подписчикам они более менее смогли выстроить довольно подробный жизненный путь Николая Васильевича — со школы до университета, магистратуры, стажировки и первое и последнее место работы. На удивление, жизнь такого безумного и сложного человека выглядела очень упорядоченной и структурированной, отчего сильнее бросался в глаза странный пробел почти в три месяца. Шибусава заставил Осаму написать одному из бывших эмгэушных коллег Гоголя, чтобы спросить, не работал ли у них такой человек, на что получил ответ, что он уволился ещё давно. Совсем немного вопросов, совсем немного притворного негодования, и выяснилось приблизительное время увольнения. Однако разница между приблизительной датой увольнения и датой его приезда в этот город была слишком большой, чтобы не обращать на неё внимание. И ведь совсем неясно, чем именно он занимался в эти три месяца и что происходило с ним. А если он действительно тот самый человек что умолял его выйти на контакт, то можно ли утверждать, что именно в этот промежуток времени Николай Васильевич узнал его и помешался на нём? Открыл его как артиста и всё это время сходил с ума? Заперся у себя дома и вынашивал планы, как добиться его? — А ты почему не спишь? — поинтересовался он наконец, когда тишина между ними начала напрягать его. Тацухико задумчиво поглядел на него, а затем недобро улыбнулся. — Устал любоваться спящим Осаму, поэтому захотел переключиться на тебя. От его пронзительных алых глаз и низкого бархатного голоса у Фёдора прошли мурашки по спине. Шибусаве действительно идёт быть мистической жуткой тварью, его внешность в этом плане выручает. — Шучу, — наконец добавил он, поудобнее устроившись на диване, доставая телефон. — Я решил продолжить нашу расследовательскую деятельность… и-и-и проверил его инстаграм, чтобы увидеть это. От его слов Фёдор напрягся, и даже не сразу понял, что именно ему показали. Пришлось взять чужой телефон в руки и полистать теперь уже полный постов, живой и яркий профиль. Вчера от тревоги он просматривал его профиль, и он был абсолютно пуст, неужели он за ночь всё выложил? Зачем? — Что… — Вот так вот… Смотри внимательнее, я пока поставлю чай. Палец начал водить по экрану, спускаясь ниже и ниже. Суммарно публикаций всего тридцать, все такие красивые и яркие, полные жизни. Фотография с выпуска из университета, другая явно с заграничного университета, фотография, где он поднимает какую-то спортсменку, где он в пляжной рубашке пьёт кокос, фотография с мопсом и каким-то мужчиной, похожим на него, но старше — явно родственник. Ещё фотографии с отдыха, где он без рубашки и с распущенными волосами на фоне садящегося солнца у моря. И эта поза, и эта улыбка, как же он доволен с собой… Ещё и бреется. — Хорош собой, да? — ехидно прокомментировал Тацухико, поставив кружку с дымящимся чаем перед ним. — Явно ухаживает за собой, и намеренно выбрал те фотографии, на которых он выглядит наиболее… — Обаятельно, — закончил за него Фёдор, осматривая профиль дальше. Николай Васильевич в каком-то американском парке аттракционов, Николай Васильевич катается на катере, Николай Васильевич прыгает с тарзанки, Николай Васильевич на горнолыжном курорте, по всей видимости, с семьёй, и опять с собакой. Он намеренно выбрал те фотографии, на которых он выглядит замечательно, на которых особенно заметна его подтянутая фигура и места, в которых он побывал. Так делают все люди, конечно, но у его преследователя явно гораздо более злые мотивы, чем просто самолюбие. Он явно только хочет укрепить свой образ крутого и молодёжного преподавателя, такого весёлого и идеального, лишь бы люди не увидели всю ту мерзость, которая прячется за его очаровательным фасадом. — Хочет сойти за классного чувака, чтобы все встали на его сторону… Шибусава странно посмотрел на него после этих слов, как будто бы он сказал что-то глупое, мимо сути. Внезапно ему стало стыдно, и от стыда проснулось раздражение. Почему тот вообще стоит над ним, вместо того чтобы сесть? — Думаю, он скорее пытается тебя соблазнить этим, — спокойно произнёс он, даже не поднимая взгляда от кружки, будто сказал что-то настолько очевидное, что не требовало реакции. — Работает над личным бредом. Показывает, что имеет потрясающее образование, что много путешествует, что спортивный и добрый, играет с животными. И всё это для тебя, чтобы казаться идеальным партнёром именно в твоих глазах. Фёдор прикусил губу от этих слов. На самом деле он всё ещё склонялся к своей версии, но понимал, что и слова Тацу имели смысл, много смысла. Учитывая, сколько донатов этот мужчина скидывал ему, зная, что его кинут в чёрный список, все равно выбирал самый дорогой уровень подписки, ещё и подкинул ему в сумку коробочку конфет рафаэлло, как глупое извинение за оказанные неудобства. — Как интересно, как увлекательно, — внезапно снова подал голос Тацухико, прижавшись ближе к нему, чтобы взглянуть в свой телефон. Он опять скалился, так возбуждённо, прямо как Николай Васильевич в тот раз… — Он действительно абсолютно помешан на тебе! Это же насколько нужно было помешаться на ком-то, чтобы бросить комфортное гнездышко у богатого дяденьки, лишь бы приехать в это ужасное место. Просто взять и перечеркнуть счастливую и полную удобств жизнь, лишь бы погрузиться в собственное безумие. Звучал он точно так же, как и улыбался, словно смаковал каждую деталь этого явно очень интригующего его кейса. Вся эта ситуация его очень будоражила, пока Фёдор начал ощущать медленно подкрадывающуюся тошноту от ужаса, получаемого от каждого нового его слова. — Интересно, чего же он хочет получить от тебя? На что он вообще рассчитывает? — он всё продолжал, делая вид, что не замечает, какое влияние оказывает на собеседника. Стоило бы остановиться, на это указывал сам взгляд Фёдора, строго направленный на Тацухико, но необъятный восторг брал своё. — Ты разве не думал? — Думал. — Долго? — Голос Шибусавы оставался хитрым, одновременно мягким и тихим, словно говорил он шёпотом и торжественно кричал одновременно. Можно было бы сравнить это с детским восторгом, если бы всё вместе не выглядело слишком жутко. Слишком опасно, просто слишком. — Расскажи. О том, как он запирает тебя где-то? Снова касается? Или что похуже. Нож? Ты только представь… — Представлять это нравится только тебе, — Фёдор хмыкнул, закинув ногу на ногу. Будто бы расслабленное положение, язвительно-насмешливое, словно для того, чтобы показать, как его товарищ явно заигрался. Но на деле внутри копилось невозможное напряжение. Пальцы мелко сжимали ткань одежды, он все так же покусывал губу, правда, менее заметно. Показывать тревогу не хотелось. — Подобные фантазии я обсуждать не намерен. Секундное молчание, перетекающее в полноценную паузу. Неловкую, в которой одержимая идеей улыбка постепенно сходила с лица Тацухико. Кажется, что за весь разговор даже его щёки стали более румяными, ладони чуть подрагивали, а взгляд так сильно пытался закопаться вглубь Фёдора. И сейчас всё, наконец, встает на свои места. Он заметно успокаивается, кажется, что выглядит даже удивлённым резкой сменой общего настроения, когда таким взбудораженным оно оставалось только у него. — Что ты, — Шибусава коротко улыбнулся, склонив голову вбок, — я вовсе не это имел ввиду. Тебя смутил нож? Мало ли, что бывает в карманах у преследователей. — Нет. Только твое вдохновение от этой идеи. — Теперь глаз с него не сводил Фёдор. Не чтобы принизить, вновь поставить себя чуть выше одной фразой в диалоге и осадить. Напротив, базовая реакция на подозрительное и откровенно пугающее поведение. Отследить, проконтролировать, проверить, что никакой лишней эмоции или движения со стороны не будет. — Я вовсе не хотел тебя пугать, — Тацухико пожал плечами, оставшись на месте. Не двинулся даже на миллиметр, всегда замечательно считывал чужие переживания, особенно если это был страх. Тоже сомнительная деталь, присущая хищникам на охоте. Порой казалось, что падок он только на сложные и загнанные в угол человеческие эмоции. — Из чистого волнения. Правда, ты думал, что делать в критичный момент? Это может быть важно. — Я не… — Фёдор хмурится, отводит взгляд впервые за несколько минут диалога. Это и впрямь важно, и да, он возвращался к этой мысли, но воспринимал её исключительно тревожной. Можно понять, что и его окружение может переживать нечто подобное. Николай Васильевич очень обаятельный человек, с этим до сих пор нельзя поспорить и с этим всё так же искренне согласен и сам Фёдор. Но ещё этот человек умеет занять собой все пространство, а его мотивы едва ли читаемы, — не задумывался настолько глубоко. — Хорошо. Время ещё есть, — Тацухико вновь улыбнулся, глядя почти заботливо. Словно и впрямь пришел только помочь, во что верилось абсолютно сильно. Вероятно, Фёдор сам перестал должным образом считывать поведение людей, стал видеть врагов там, где нет на то и намёка. Отвратительные последствия, с которыми пока не ясно, как поступить. Отрезвлять себя в критичные моменты очень важно, потому что растерять какой-никакой круг людей рядом с собой не хотелось. — Я потому и пришел в разгар ночи. Тема и впрямь тревожная, но не думай лишнего. Мы со всем разберемся. Даже сейчас. Как ты думаешь, что у него случилось в эти три месяца тишины в соцсетях? Вопрос, который, оказалось, волновал и Фёдора всё это время. Не настолько, чтобы фанатично в него погружаться, как явно планировал Тацухико, судя по тому, что активно двигал телефон к нему поближе, призывая глянуть в экран. Но достаточно, чтобы испытать чувство подавленной внутри тревоги, которая до сих пор оставалась самым знакомым состоянием за последнее время. За долгое последнее время. Фёдор неосознанно нахмурился, погружаясь в простой вопрос всё сильнее. И правда, три месяца — всё ещё странный срок. Не приписать почти ни к чему, и снова вперёд лезут гадкие и неуместные для Николая Васильевича оправдания. — Может, что-то случилось? Семья? — Он с лёгкой опаской опустил взгляд на экран телефона, глядя на прямой ответ на свои же предположения. Аккаунт, кажется, одного из членов семьи Гоголя. Такой же яркий и наполненный событиями в фотографиях, жизнерадостный, но более сдержанный. Работа, успешная сделка, рестораны, машина… Ничего, что указывало бы на возможный семейный траур. — Понятно… Мысли в голове закручивались в знакомую витиеватую систему: один вариант сменялся другим, неосознанно появлялись спутанные цепочки из мыслей, и как бы сейчас пришелся вовремя Дазай. Не чтобы помочь с и без того понятными размышлениями, а чтобы параллельно сдерживать хотя бы Тацухико от излишне активных доводов и намёков. Напряжение все еще оставалось, а решать два тревожных вопроса разом и на уставшую голову мало удобно. — Я тоже так подумал сначала, — Телефон вновь оказался в руках Шибусавы, который без присущей внимательности пролистнул пару кадров в профиле. Так, будто смотрел на них явно не в первый раз, даже не в десятый. И так было понятно, что решился на диалог он не сразу, но чтобы настолько самостоятельно погрузиться в чужую проблему… — Может быть, и отпуск. Фёдор кивнул, продолжая ощутимо терзать нижнюю губу. Отпуск — он тоже думал про него. Но даже короткого взгляда на два аккаунта хватило, чтобы закрались сомнения. Николай Васильевич, может, и не любитель выставить напоказ вещи, которым можно было бы позавидовать, но его члены семьи… Его тётя, к примеру. Долгий отпуск был бы дорогим и роскошным по своей цене, невозможно, чтобы это оставили без внимания. — Дай ещё раз, — в протянутую ладонь аккуратно опустили телефон, и Фёдор неосознанно нахмурился, пролистывая один кадр за другим, сверяя даты публикаций. Как он и думал. Затишье в социальной жизни коснулось всей семьи именно в этот странный срок в три месяца, — Не думаю. Все ведут свои страницы, как закрытый блог для своих. В это время не было ни одного поста. У каждого. Вероятно, что-то личное. Вновь молчание, вновь в напряжении. Но в другом. С активными мыслями, которые складывались, вероятно, у обоих в нелицеприятную картину. Только Фёдор впервые, кажется, хотел, чтобы сказали что-то раньше, чем он сам. В тревоге его предположения были бы куда менее человечными в контексте даже Николая Васильевича. И то, что взгляд Тацухико напротив становился все более напряжённым, заставлял утопать в своих догадках с головой. Как и короткая улыбка, проскочившая на лице его друга на долю секунды, но заинтересовала она куда больше. — А что, если не было ничего? — Тацухико вежливо забрал телефон в свои руки, заблокировал экран и положил его на стол, призывая обратить внимание на себя. И замешательство на лице Фёдора проявилось сразу. Не от удивления, а от понимания, что вот-вот и его личные догадки точно будут озвучены, — Он ведь… интересный у тебя. Как минимум по своей фанатичной тяге быть ближе. Понимаешь меня? — Не у меня, а сам по себе, — Фёдор ответил быстрее, чем обдумал слова, которые слетели сами собой. Защитная реакция, которая проявлялась в основном именно с Гоголем. Отрезать любые шансы на теоретическое сближение стало психологически необходимо, а впоследствии ещё и неловко, потому что Тацухико только тихо хмыкнул. — Понимаю. Последнее, во что хотелось бы верить. — А вдруг мы про разное? — Кажется, что вновь бросаться в теоретически пугающие догадки Шибусава не хотел. Потому и так осторожничал с вопросами, которые уместно было бы озвучить прямо, а не намекать. Потому что с долгим хождением вокруг да около Фёдор и сам не любил тянуть. — Не про разное. Восстановление? — Или реабилитация, — короткий кивок и довольная улыбка. Почти такая же, как была на момент жутких фантазий Тацухико, но заметно более сдержанная. Фёдор уже и вовсе не уделял этим странным моментам внимания. Реабилитация звучит куда более печально, но вместе с тем и правдиво. Печально только для положения самого Фёдора, поскольку нужна она при разных малоприятных случаях. — Думаешь, что ментально он совершенно не здоров? — Думаю, что ты для него — исключение. А правил мы не знаем, — размытый ответ, заставляющий Шибусаву мечтательно отвести взгляд в своих же раздумьях, а Фёдора ощутить, как сердце пропускает удар. Куда лучше быть серой массой, рядовым студентом, чем исключением в правилах, требующих реабилитации. Николай Васильевич — абсолютная изломанная загадка без доли логики в линии своей видимой судьбы. И Фёдор всё это время думал на принципиальный характер, на избалованность, на эмоциональное голодание. Что угодно, что имеет место быть в обществе, но не выделяется из него сильно. Что преследования и желание ухватить себе всё внимание кроется в чем-то обыкновенном, но том, что нарушает личные и железобетонные границы самого Фёдора. С этим можно было что-то сделать. А с тем, что психике Гоголя нет места полному и длительному спокойствию, — нельзя. — Возможно, так и есть. Но это слишком громкое заявление. Нужно наблюдать и проверить. В ответ Фёдор получил взгляд Тацухико с хитрым прищуром, в котором так и читался намёк на то, насколько много всё ещё спускалось с рук Гоголю. Явно симпатичному в глазах Фёдора, но это не могло быть единственной причиной. И чем дольше он смотрел на Шибусаву, тем больше беспокойство возвращалось. Так же его друг выглядел, когда тема только зашла за изучение самого Николая Васильевича. С таким же холодным и будто бы личным намёком в глазах, со спокойно сложенными руками на коленях, с мертвенно-холодной улыбкой. Стать предположительно новым объектом для дистанционного изучения Фёдор не хотел. Да и не планировал, чтобы одно вечернее откровение за столом с друзьями привело к тому, чтобы копали внутрь его души. — Пора заканчивать. За один час не решить ничего. И мне нужно подумать. Подумать и впрямь было о чём. Нет, Фёдор не прощает и не закрывает глаза на всё подряд, оправдывать он не собирался никого. Но и бросаться в откровенно недостоверные доводы не хотел. Да, всё увиденное заставляло сделать именно такой вывод, но он всё ещё ударялся о профессию Гоголя. Вряд ли человек со сложностями психики смог бы работать с людьми, подолгу сохранять рассудок и держать себя в стабильном состоянии долгое время. Это бы проявлялось в небольших вещах даже на лекциях, а на них он выглядел, держал и ощущал себя явно превосходно. Варианта два: либо причина пропажи активности на три месяца кроется в чем-то ином, либо проблема разума Николая Васильевича куда более глубокая и сложная, а ещё явно опасная, потому что перечень заболеваний сокращается до самого пугающего минимума.

***

Каждый шаг давался ему с особенной тяжестью. Теперь уже предмет Льва Николаевича и дни его уроков не были самыми нелюбимыми, ибо теперь есть “модернизм и авангард” и его ужасающий преподаватель. Именно поэтому очень пунктуальный Фёдор, обычно приходящий минимум за пять минут до урока, теперь приходил секунда в секунду, до последнего не покидая свою квартиру. Почти каждый раз на грани смерти от страха, что с ним могут сделать что-то за опоздание. Возможно, глупая мысль, особенно учитывая то, что Николай Васильевич бездействует уже больше недели. С того происшествия с сумкой и той странной ситуацией с инстаграмом он более не предпринимал никаких действий, подозрительно затихнув, словно затишье перед бурей. Всё это время Фёдор, разумеется, утопал в тревожных мыслях и параллельно мучал себя — и не только себя — поиском информации о своём преследователе, пока тот, по всей видимости, спокойно проживал свою жизнь. Хотя он был уверен, что тот на самом деле вынашивал какой-то страшный план и вот-вот приведёт его в действие. Мест сзади не осталось, и пришлось сесть впереди вместе с Сигмой, который никак не отреагировал на него. Его взгляд был прикован к Николаю Васильевичу, что просто умилительно болтал с ним и другими одногруппниками, тоже не обратив внимание на него. Его глаза лишь мельком глянули на него, как только он вошёл, и сразу же вернулись к Сигме. Повязку он свою уже снял неделю назад, раскрыв второй, на удивление, ярко изумрудный глаз, такой отличный от первого, слабо голубого. — На самом деле, я уверен, что это всё аллегория на секс-траффикинг маленьких девочек, и так же я приметил, что… — Фёдор краем уха подслушал их слова, на секунду удивившись от темы разговора. Речь шла об аниме, которое Николай Васильевич недавно посмотрел и которым он был очень восхищён. Кое-кто, сидевший сзади и тоже услышавший разговор лишь частично, перебил речь преподавателя и весёлым тоном спросил: — А вы хентай смотрите? Вопрос был задан насмешливо, но добродушно, как простая и глупая шутка. Однако что-то в этой простой и глупой шутке не понравилось Николаю Васильевичу. Его вечно улыбчивое и дружелюбное лицо исказилось в раздражении, как будто бы он проглотил что-то очень кислое. Через мгновение его кислая мина разгладилась, но прежней улыбки уже не было, лишь слабый изгиб губ, словно его поставили в неудобное положение заданным вопросом. — Давайте лучше перейдём к вашим презентациям… Сигма, выйдешь первым, пожалуйста? Тот активно закивал и поспешил включить интерактивную доску. Такой бодрый и счастливый — ещё бы, знает же, что его только хвалить будут. Сам же Фёдор вышел спустя ещё несколько человек. Хорошо, что его не выделяли на фоне остальных учеников, отчего его и не особо хвалили, и не особо оскорбляли, чем он пытался утешить себя, когда выходил к доске. Была надежда на то, что никто другой не узнает об этой ситуации, ибо Николай Васильевич обязательно повернёт ситуацию в свою пользу, а его опять выставят больным, ненормальным, опять не будут слушать и воспринимать всерьёз. Никакой помощи ожидать нельзя ни от кого. Разве что… Действительно ничего необычного не случилось во время его выступления, и он сел на своё место почти со спокойной душой, пока не объявили его оценку, и его сердце не упало в пятки. — Отлично, ставлю вам девяносто семь, Дастов… — тот осёкся и невинно глянул на него, и даже игриво слегка высунул язык, словно случайно сказал что-то совсем не то, что можно было говорить. Какой-то неловкий секрет, известный лишь им обоим. Последнее, пожалуй, правдой не являлось, как и правдой не являлось то, что сделано это было случайно. — Ой, извините, Незванов… Он сказал что-то ещё, отчего все рассмеялись, но Фёдор уже ничего не слышал, кроме громких стуков собственного сердца, словно готовящегося вот-вот остановиться. Всю оставшуюся пару он просидел как в воду опущенный, с дрожащими руками под партой. Боковым зрением он видел как Сигма таращится на него — видимо, не только руки дрожали, или он своим выражением лица передаёт весь испытываемый им ужас. В обычной ситуации он бы переживал о чужом мнении, но он мог думать лишь о том, как сбежать со второй пары. Просто встать и убежать слишком рискованно, мало ли, как этот сумасшедший может отреагировать на подобный беспардонный уход и что потом может сделать… Разве что отпроситься, но этот вариант так его пугал, что думать было страшно, и даже после того, как запел звонок, он никак не мог заставить себя двинуться хотя бы на сантиметр, тело казалось слишком твердым, как будто бы примерзшим к месту. До тех пор, пока он не заметил, как Николай Васильевич выходит из кабинета. Лишь тогда он смог вздохнуть и подвигать руками. Затем тот опять зашёл в аудиторию с очень взволнованным выражением лица и с бумажным стаканом с чем-то горячим. Если его сердце всё же провалилось куда-то в пятки, то, как только Николай Васильевич подошёл к нему, оно просто сжалось до микроскопических размеров, словно готовилось схлопнуться. А тот опять мило улыбнулся, казалось, даже пытаясь подбодрить. Глаза его выглядели, на удивление, печальными, но, разумеется, притворно. — Вы, кажется, плохо себя чувствуете, — нежно заметил Николай Васильевич и поставил перед ним тот самый бумажный стакан. Пахло сладко — это было какао. — Может, вам выпить чего-нибудь тёплого? Я вам какао принёс… — Извините, — недоуменное и тихое извинения сорвалось с его губ без его же ведома, но затем он вздохнул, быстро взял себя в руки и наконец смог ответить: — Я очень плохо себя чувствую… М-могу ли я отпроситься… Лживое сочувствие приобрело новые краски, и теперь его лицо начало выражать ещё больше беспокойства, столь искусно отыгранного, что на миг Фёдор засомневался в его неискренности. — Конечно, можете, — мягко ответил тот, чуть нахмурившись. — Только… вы точно сможете дойти домой самостоятельно? Фёдор уверенно кивнул, внутри напрягшись от его слов. Неужели он сейчас заставит его лежать в медпункте или, ещё хуже, проводит его… — Вы далеко живёте? — от этого вопроса он напрягся ещё сильнее. — Я надеюсь, вы вызовите такси? — Да. От его уверенного ответа Николай Васильевич довольно улыбнулся и странно засиял, из-за чего Фёдор испуганно начал перебирать причины, почему его ответ был плохим, почему ему не стоило лгать про такси и что тот может сделать с этой информацией. Однако, стоило ему только найтись, что ответить, как его тут же перебили. — Вы тогда вызывайте, а я вас провожу, вдруг вы упадёте там… — он предложил это так легко и так уверенно, словно не было шансов отказать ему. И чтобы шансов действительно не было точно, он добавил: — Сами понимаете, что я не могу так просто взять и отпустить вас, когда вы выглядите так, словно вот-вот упадёте в обморок. Давайте выйдем, я проведу вас. А остальные сидите тихо, я сейчас буду… Пришлось смириться с таким положением, и они действительно вышли, хотя он даже не успел вызвать такси. Ему даже стало смешно оттого, насколько этот горе-преследователь хотел поскорее остаться с ним наедине, что он едва скрывал своё желание. А ещё явно хотел напоить его этим чёртовым какао, в котором наверняка что-то подмешано, ибо ему не позволили сделать вид, что он забыл стаканчик в аудитории. Гоголь забрал стакан за него. — Я не буду это пить, — зло прошипел Фёдор, как только они достаточно отошли от аудитории. Он активно шагал к выходу, не волнуясь о том, что уже не выглядит больным бедолагой. Заметив уборную, он выхватил стакан из рук преподавателя и вылил его в раковину. Николай Васильевич же почти безучастно глядел на это, а затем горько улыбнулся. — Ты думаешь, я что-то подмешал тебе? — А как иначе, — сухо ответил Фёдор, игнорируя обращение на “ты”. Он повернулся к нему лицом и облокотился на холодную кафельную стену, чтобы вызвать такси. Разумеется, он не собирался вызывать на свой адрес, на всякий случай, хотя даже его больной и тревожный разум не успел ещё сообразить, каким образом тот собирается узнать, куда его довезли, если он не видит адреса. Тот лишь мягко покачал головой, и разноцветные глаза сделались ещё нежнее и жалостливее. — Ты меня боишься, — он горько вздохнул и побеждённо опустил взгляд, словно не был доволен таким результатом. Ещё бы, он наверняка желал бы доверия, чтобы ему раскрылись и отдались, чтобы Фёдор был уязвимым перед ним, как ему выгодно. Однако совсем скоро его настрой изменился. Он опять словно посветлел, засиял и прозрел, как будто бы до него снизошло какое-то откровение свыше. — Ну ничего, мне ведь просто нужно относиться к тебе нежнее и осторожнее, и тогда ты поймёшь, что ничего плохого я не могу тебе сделать… Всё это было сказано таким возвышенным тоном, что он даже напоминал героя-любовника из каких-то спектаклей или куртуазных романов. Его яркие глаза передавали любые чувства выразительнее всех поэтов и художников вместе взятых. Глядя на них, Фёдор как будто бы проваливался всё дальше и дальше в его безумие, такое обволакивающее и искреннее в своих бредовых фантазиях. «Просто нужно относиться к тебе нежнее и осторожнее». Поначалу Фёдор даже не осознал смысл сказанного, но затем на место смятению пришло раздражение, резко вспыхнувшее и нахлынувшее вмиг. Эта фраза прозвучала ужасно, казалось, что Николай Васильевич просто издевается над ним, намеренно несёт подобную ересь, никак не связанную с его действиями, просто чтобы спровоцировать его на эмоции. Прямо как на уроке, когда он собрался произнести его старую лжефамилию, сделав вид, будто это произошло случайно. Однако, к собственному же ужасу, он осознал, что эти слова были не менее искренними, чем всё сказанное им ранее. Этот псих действительно верит, что, стоит ему только проявить чуткость и ласку в его сторону, как он сразу же растает и отдастся ему. Фёдор чувствовал острую нужду ответить, но ответ застрял где-то внутри, вместе с этой ужасной фразой, неприятно зацепившейся за что-то болезненное. Он вызвал такси дальше от дома и работы, примерно на сорок минут ходьбы, внутри закипая от злобы и обиды. Сказать что-то в ответ он боялся, хотя слова так и просились наружу, а Николай Васильевич всё молча наблюдал за ним, странно притихнув после своей отвратительно жуткой романтической речи. Решил воплотить свои слова в действие? — У тебя нет социальных сетей, — наконец тот подал голос, задумчиво разглядывая пол. — Но мои бывшие коллеги сказали, что кто-то написывал им в инстаграмм, спрашивая, работаю ли я ещё там и когда уволился… Фёдор сглотнул, чувствуя, как вместо раздражения его теперь наполняет тревога. Всё же тот узнал и заговорил об этом, благо, что благодаря Шибе он более-менее подготовлен на внятный ответ, но про себя надеялся, что машина прибудет скорее. Приедет через три минуты, вообще-то, уже стоит выйти, избавиться от общества этого несносного человека. Он же не стал бы нападать на него в уборной… Тут же могут быть люди, кабинки все закрыты, Николай Васильевич просто не может знать, что там есть люди, с его ракурса не видно ведь? — Я так удивился, когда узнал, что у тебя нет социальных сетей даже в реальной жизни, — мрачно продолжал он, подходя ближе к двери. Перекрывает выход? Фёдор полез рукой в сумку, готовый в любой момент вытащить оттуда маленькую мигалку, которую приобрел по совету Тацу, чтобы отпугнуть преследователя на случай нападения. И это, кажется, тот самый момент, ибо Гоголь выглядел сердитым и поднятая тема… ему явно не понравилось, что под него начали копать. — Это тот твой друг сделал? Или у тебя есть другие друзья, о которых я ещё не знаю? Осаму, да? Как забавно, что твой друг тоже ничего не пишет о себе, как будто бы вы оба прячетесь от чего-то… Ты поэтому поменял фамилию? Машина уже подъехала, он должен выходить, но Николай Васильевич явно не собирался отходить от двери. Он выглядел угрожающе и задавал неудобные вопросы, ситуация ухудшилась, но нажать на кнопку мигалки он никак не решался, ибо и он тоже не хотел привлекать лишнее внимание. Однако, если иного выхода нет… Вдруг лицо преподавателя снова изменилось. Оно внезапно посветлело, подобрело, и он покраснел, словно его озарила наиприятнейшая мысль. — Или… Или это ты специально создал аккаунт, чтобы узнать меня поближе? Услышанное заставило сжать руки, лишь бы подавить резкое и неясное ему желание расклеиться и распасться и вместо этого стоять прямо и хоть как-то попытаться сохранить серьёзное и ровное лицо. Что, впрочем, не удалось сделать, и он отчётливо ощущал, как мускулы лица приняли брезгливый вид. Понимание того, что этого сумасшедшего возбуждает мысль, что его объект одержимости будет искать информацию о нём, даже если ради своих жестоких целей, по-настоящему ужасала его. — Ты совсем сумашедший… Чужая улыбка исчезла так же быстро, как и появилась. Он неловко отвёл взгляд в сторону и задержал его где-то мимо Фёдора. Выглядел он опечаленным и разочарованным, словно его сладкие фантазии были разрушены прямо у него на глазах. Фёдор воспользовался этой заминкой, и, пока тот мялся у выхода, пытаясь найти, что ответить, он резко толкнул его и выскочил из уборной, не переживая о том, что преподаватель мог удариться или разозлиться. Оставаться там с такой эмоционально нестабильной личностью более нельзя. Жаль, что не видел его выражение лица, пусть и всю дорогу чувствовал, как ему смотрят в спину.