Ты думаешь о ком-то другом?

      Уилл не знал, помнит ли Майк о проигранном пари. Тот пообещал, что его герой умрёт в Super Mario меньше раз, но не сдержал слово, и теперь был обязан исполнить одно желание. Любое. Ограничение было лишь одно - нельзя было загадать что-то бесконечное, вроде «вечно приносить мне из кухни газировку». Это правило, кстати, выдумал сам Майк, он на нём настоял. Уилл иногда ловил себя на мысли: а что такого Майк сам хотел загадать, раз так тщательно оговаривал условия? Может, заставить его, Уилла, сделать что-то дурацкое при всех? Или, наоборот, что-то личное? Но гадать было бесполезно. Прошло уже несколько дней, и Уилл чувствовал, как момент ускользает. Сила этого «любого желания» таяла с каждым часом, как лёд на весеннем солнце, и если не решиться сейчас, то можно вообще не решиться никогда.       Жили они сейчас под одной крышей, и иногда, вот как в последние дни, в одной комнате. Это случалось, когда подвал занимали гости или там готовились к родительской вечеринке. Тогда Уилла переселяли к Майку. Если бы кто-то знал, что творится у него внутри, до дрожи в коленках и кома в горле, когда он просто слышит, как Майк переворачивается во сне, его бы, наверное, поставили спать хоть в ванной. Но Уилл никому не говорил. Поэтому он раз за разом засыпал в метре от него, уставившись в потолок и слушая ровное, спокойное дыхание друга, от которого у него самого сбивался ритм. Воздух в темноте казался наполненным всем несказанным, что иногда хотелось открыть рот и вдохнуть его полной грудью, чтобы наконец задохнуться и перестать думать.       Майк, конечно, догадывался. Не заметить это было бы странно. Он же не слепой. Он видел, как Уилл замолкает, когда они остаются одни, как его взгляд иногда надолго прилипает, а потом отскакивает, испуганный. Но ещё страннее было бы что-то делать с этой догадкой, вытаскивать её на свет, разглядывать и давать ей хоть какой-то вес или смысл. Поэтому Майк делал вид, что ничего не понимает. Он отгонял мысли об этом, как назойливых мух, и запихивал их в самый дальний, пыльный угол сознания, где хранились прочие неудобные вещи, вроде чувства вины перед Эл или страха перед новыми трудностями. Ему не хотелось разбираться в чужих чувствах, особенно в таких.       А Уилл, оставшись с Майком наедине, начинал паниковать. Он цеплялся за любой предлог, чтобы позвать кого-то третьего, следил, чтобы поблизости всегда была Нэнси, Джонатан или даже миссис Уиллер — лишь бы не оставаться с глазу на глаз. Иначе он начинал говорить глупости, искать в каждом слове Майка скрытый смысл и краснеть по пустякам, чувствуя себя полным идиотом. А ночью, когда они были в одной комнате, он боялся заснуть больше всего на свете. Вдруг проболтается во сне? Вдруг его тихий, сонный голос выдаст все секреты, которые днём он так тщательно охранял? Эта мысль не давала ему покоя, и он часто лежал до самого утра, слушая, как за окном проезжают редкие машины. И вот, в день рождения Нэнси, все решили наконец оттянуться по-настоящему.       К полуночи Уилл был на взводе. Он пил не для веселья, а как лекарство, глотая вино большими глотками, почти не закусывая, чтобы огненная волна сметая последние сомнения. Теперь комната слегка покачивалась, словно палуба корабля, а в голове стоял глухой, но бодрящий гул. Майк был тоже изрядно выпившим, но держался на ногах увереннее, он всегда лучше переносил алкоголь. Они, спотыкаясь и толкаясь плечами в узком проходе, поднялись наверх и ввалились в комнату Майка. Тот, скинув кроссовки, которые с глухим стуком упали на пол, повалился на кровать и тут же лёг на спину, закрыв глаза ладонью. - Уф, - простонал он в предплечье. - Я клянусь, больше никогда в жизни не буду пить этот дешёвый пунш. У меня в желудке сейчас происходит третья мировая.       Уилл стоял у двери, прислонившись лопаткой к косяку и наблюдая за ним. Он смотрел, как грудь Майка под тёмно-синей футболкой равномерно поднимается и опускается, как расслабленно согнута его рука. В углу комнаты, у стены, лежал его собственный спальник на тонком матрасе, его временное место. Сердце колотилось где-то высоко, почти в горле, учащённо и громко. Он оттолкнулся от косяка и сделал несколько нетвёрдых шагов вперёд, пока не оказался в центре комнаты, на полпути между своей постелью на полу и кроватью Майка. - Майк, - его голос прозвучал хрипло, и он сглотнул. - Помнишь, ты проиграл в Марио? Майк убрал руку с лица и повернул голову на подушке, чтобы посмотреть на него. Глаза были покрасневшими от усталости и выпивки, взгляд мутным, но в нём всё ещё светилась искорка живого интереса. - М-м? - он промычал, собираясь с мыслями. - А, да. То самое желание. А что, срок годности истекает? Ты всё ещё думаешь, как меня подловить? - он слабо усмехнулся, и Уиллу показалось, что в его голосе прозвучало что-то вроде лёгкой, пьяной нежности. Или это был просто алкоголь, рисующий желанные картины. - Ну? - Майк приподнялся на локте. - Готов объявить? Я уже соскучился по ожиданию. Уилл сделал ещё шаг вперёд. Теперь он был прямо перед кроватью, и его тень от лампы накрыла Майка, лежащего на боку. Он смотрел не прямо в глаза, а куда-то в точку на его щеке, рядом с уголком рта. - Ты тогда сказал, что исполнишь что угодно, - начал Уилл, тщательно подбирая слова, которые крутились в голове уже несколько дней. - Без обмана и без отговорок. Значит… Значит, сейчас ты должен мне довериться. Прямо сейчас. И не задавать вопросов. Вот моё желание.       Майк приподнял брови, и усмешка на его лице застыла, сменившись лёгким, пьяным недоумением. Довериться? Звучало как-то по-детски и в то же время слишком серьёзно для их обычных дурацких споров. - Окей, доктор, - наконец сказал он, разводя свободной рукой в небольшом жесте капитуляции. Он снова плюхнулся на спину, уставившись в потолок. - Я, значит, в твоих опытных руках. Что прикажете делать-то? - Просто… лежи. И закрой глаза, - сказал Уилл, и голос его дрогнул, выдав всё внутреннее напряжение, которое душило его горло. Майк фыркнул, но послушно зажмурился. - Таинственность - твоё второе имя, Байерс.       Уилл медленно, стараясь не шататься, опустился на нижний край кровати рядом с ним. Пружины слабо заскрипели под его весом. Он сидел боком, смотря на профиль Майка. Длинные ресницы отбрасывали тень на скулы, а губы, слегка приоткрытые от ровного дыхания, казались ужасно знакомыми, но недоступными. Весь мир сузился до этого пространства: запах стирального порошка от простыни, сладковатый запах вина от собственного дыхания и абсолютная тишина, в которой Уилл слышал только бешеный стук собственного сердца.       Он протянул руку и медленно, словно плыл под водой, провёл чуть касаясь Майка по груди, миновав живот и остановился на бедре. Он давал Майку последний шанс - отшатнуться, засмеяться, сказать «стой» или «хватит дурачиться». Но Майк просто лежал, ожидая продолжения игры, и эта его беззащитная готовность обожгла Уилла сильнее любого отказа.       Но такие касания были едва ощутимыми. Ладонь Уилла легла целиком на бедро Майка, на плотную ткань джинсов, и сжала слегка кожу. Он почувствовал под своими пальцами тепло, упругость мышцы. И тогда мир взорвался. Майк вздрогнул всем телом, как будто его ударило током. Его глаза распахнулись мгновенно, широко от ужаса и полного, оглушительного понимания. Он не оттолкнул Уилла, не вскочил. Он застыл. Всё его тело, только что расслабленное и податливое, вдруг стало каменным под рукой Уилла. Его бедро под ладонью превратилось в неподвижный, напряжённый валик. Оно не отвечало. Оно просто существовало под рукой Уилла.       Это мало походило на ласку, скорее это было прикосновение к статуе. Боль, острая и ясная, пронзила Уилла от пальцев до самых пяток. Он не отнял руку, а лишь сдвинул её выше, по внутренней стороне бедра, и увидел в глазах Майка целую бурю, шок, панику, растерянность и ту самую вину, которую Уилл так боялся увидеть.              Уилл скользнул под край футболки Майка. Пальцы встретили тёплую, гладкую кожу. Он так давно хотел это сделать. Он провёл ладонью по плоскому животу, ощущая под ней едва заметное сокращение мышц. Его пальцы медленно поползли вверх, по рёберной дуге, и наконец легли на грудь Майка, прямо над его сердцем. Под его подушечками пальцев бешено колотился орган. Часто, тревожно, как у загнанного зверя. Это прикосновение было для Уилла одновременно и триумфом, и пыткой. Он чувствовал тепло живого тела, которое годами было для него лишь недосягаемой мечтой, и в то же время ощущал ледяное оцепенение, исходившее от Майка.       Собственное тело Уилла предательски отозвалось. Между ног нарастал жар, его собственный член набухал с настойчивостью, которую невозможно было игнорировать. Уилл слегка сместился на кровати, не отрывая руки. Он подвинул Майка поближе к низу кровати так, чтобы его ноги касались пола, а сам расположился между коленями, пытаясь скрыть возбуждение, прижимая бедра плотнее к матрасу. Он чувствовал себя униженно, словно его желание было единственным реальным в этой комнате, единственным неуправляемым. А Майк... Майк почти никак не реагировал. Он просто лежал, его дыхание стало чуть глубже, но тело оставалось каменным, чужим. Эта пассивность была хуже любого отказа.       И тогда отчаяние, которое Уилл так долго сдерживал, высвободилось. Это уже мало было похоже на желание или пари, это было о годах молчания, о метре расстояния ночью, о каждом укороченном взгляде. Он не мог остановиться. Если сейчас остановиться, он сломается навсегда. Его рука, лежавшая на груди, поползла ниже, к поясу джинсов. Пальцы нашли металлическую пуговицу и с дрожащей настойчивостью расстегнули её. Шуршание молнии прозвучало в тишине оглушительно. Одновременно его левая рука, которая до этого беспомощно лежала на одеяле, поднялась сама собой. Он положил её на бок Майка, чуть ниже рёбер. Через тонкую хлопковую ткань футболки он почувствовал тепло кожи, резкое напряжение мышц пресса, которые втянулись и окаменели под его ладонью.       Подумав последнюю секунду, он поднялся и стянул джинсы, а затем трусы Майка, и его взгляд упал на обнажённую плоть. Она была абсолютно вялой, безжизненно лежавшей на бедре. Удар был болезненным, как пощечина. Уилл замер. Он должен был доделать это до конца. Если уж это саморазрушение, то пусть оно будет полным.       Он опустился на пол, расположившись между ног Майка, и его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от этой плоти. Он осторожно, почти благоговейно, взял её в ладонь. Она была тёплой и тяжёлой, но совершенно безжизненной. Уилл наклонился и коснулся губами головки, а потом провёл по ней кончиком языка. Он начал медленно, ласково, описывая круги, исследуя каждую складку и бугорок, стараясь вложить в эти движения всю свою безграничную, безответную нежность. Он был безумно возбуждён. Его собственный член пылал в штанах. Не в силах сдерживаться, Уилл начал двигать бёдрами, прижимаясь к мягкому матрасу, трясь о него в такт движениям своей головы. Это было унизительно и дико, но он не мог остановиться. Его тело жило своей жизнью, отчаянно ища разрядки там, где её не было.       Он взял Майка внутрь целиком, чувствуя, как тот заполняет его. Он работал усердно, с отчаянной преданностью, переваливал во рту так и не вставший член. Его ладонь скользила по животу Майка, чувствуя, как под ней резко вздымается и опускается грудная клетка от прерывистого дыхания. Он плыл по этой тёплой, живой земле, и каждый сантиметр был для него и пыткой, и наградой. Его собственное тело отозвалось на это прикосновение сокрушительной волной возбуждения. Живот свело горячим спазмом, кровь гудела в висках.       И тогда его взгляд упал на лицо Майка. Тот лежал с закрытыми глазами, а руки сминали рядом одеяло, но это не было погружением в ощущение. Его лицо было не расслабленным, а собранным, почти болезненным. Брови были слегка сведены, веки сомкнуты с усилием. Он не был здесь. Он ушёл куда-то внутрь себя, в какое-то другое место, подальше от этой комнаты, от этой кровати, от этих прикосновений.              Щемящее, леденящее прозрение пронзило Уилла острее любого ножа. Он отстранился всего на сантиметр, чтобы вдохнуть, и почувствовал, как под его языком что-то начинает меняться. Плоть Майка медленно, но верно наполнялась кровью, твердела, отвечая на его стимулы, но не на него самого. Слепой, предательский рефлекс тела, ничего не значащий для разума, заточившего себя внутри. Это физиологическое подтверждение прикосновения было самым горьким из всего, что случилось. - Не надо, - вырвалось у него сдавленно, и он оторвался от него. Его рука так и осталась прижатой к тому бешено колотящемуся сердцу. - Майк, открой глаза. Смотри на меня. Я же вижу, ты не здесь. Ты… ты думаешь о ком-то другом, да? Представляешь, что это не я?       Майк открыл глаза. В них не было отрицания. Не было и подтверждения. Была лишь усталая, беспомощная правда. Он не сказал ни слова. Он просто смотрел сквозь Уилла, и в этом молчании было страшнее любого крика. Он не стал отрицать. Это было концом. Последний огонёк надежды затоптали этим молчаливым взглядом.       Но Уилл не отнял руку. Он должен был доделать это до конца. Если уж это саморазрушение, то пусть оно будет полным. Он снова приник к его члену, и на этот раз по щекам Уилла покатились горячие слёзы, смешиваясь со слюной и оставляя на коже Майка солёные следы. Он больше не пытался вызвать ответ. Он просто продолжал механическое движение, вдыхая чужой запах и глотая собственное унижение. Его голова двигалась вверх и вниз с усталой, безжизненной ритмичностью, а его тело, всё ещё горевшее от неудовлетворённого желания, продолжало судорожно тереться о кровать.       Он чувствовал, как тело Майка напрягается всё сильнее. Мышцы на животе и бёдрах окаменели, дыхание стало рваным и прерывистым, сдавленные стоны вырывались из горла. Уилл знал, что это не он. Это был лишь слепой рефлекс, тело, которое предало своего хозяина и ответило на чужое отчаяние. И наконец, с тихим, сдавленным стоном, Майк кончил. Уилл почувствовал толчки в своём рту, горячую, солёную жидкость. Он не двигался, продолжая держать его в себе, пока последний спазм не прошёл по телу Майка. Только потом он медленно, с отвращением к самому себе, отстранился и сглотнул, пытаясь избавиться от горького вкуса поражения.       Уилл поднялся, выдернув руку из-под его одежды. Движение было резким, будто он отрывал пластырь с раны. Кожа его ладони, горячая и влажная от чужого пота, внезапно остыла в воздухе комнаты. Майк не шевельнулся, лишь его веки дрогнули, когда тень Уилла отшатнулась от него.       Наступила тишина, её нарушало только прерывистое дыхание Уилла. Майк пошевелился. Медленно, с трудом, как человек после долгой болезни, он сел, откинувшись на прямые руки. Он не посмотрел на Уилла. Его взгляд был прикован к смятой простыне между его коленями, к тому месту, где только что был Уилл. Он надел обратно джинсы, и это движение было каким-то механическим, бесцельным, будто его тело выполняло запрограммированную команду: «привести себя в порядок». Ткань мягко хлопнула, вернувшись на место, скрыв ту кожу, которую только что касались с такой жадностью и отчаянием. - Я… - его голос был хриплым, глухим. Он сглотнул, заставил себя говорить. - Я пойду вниз. В подвале свободно.       Он сказал это в пол, как будто извиняясь перед узорами на ковре. Не «мне нужно», не «давай я». Просто констатация факта, не оставляющая места для обсуждения. Он встал, и его движения были удивительно чёткими для пьяного человека. Ни одной лишней дрожи, ни одного колебания. Он наклонился, подхватил с пола своё скомканное одеяло, прижал его к груди, как щит. И тогда, только тогда, он на секунду поднял глаза. Взгляд его скользнул мимо Уилла, стоящего посреди комнаты, словно пригвождённого к полу собственным стыдом. В этом взгляде не было ничего, ни злости, ни упрёка, ни даже той недавней жалости. Была только пустота. Полная, окончательная опустошённость.       Он вышел. Дверь не захлопнулась. Она закрылась с тихим, аккуратным щелчком. Уилл остался один. Воздух, который секунду назад был наполнен жаром дыхания и электричеством прикосновений, вдруг стал спёртым и холодным. Он медленно поднёс руку к собственному рту, коснулся пальцами губ. Они горели, онемевшие и чужие, и на них всё ещё был привкус - горький: смесь соли, пота, спермы и чего-то невыразимо чужого. Он получил всё, что хотел.